ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: СЛАДКАЯ МЕСТЬ

Глава седьмая

17 июня 2019 года — 14 мая 2020 года

Пока я ждал истечения срока, необходимого Максу Салливану для подачи моего заявления о разводе, меня ожидал сюрприз. Достигнув пенсионного возраста, мой начальник, суперинтендант Форсайт, подал в отставку, оставив вакансию на посту главы нашего отделения. Мне предложили временно занять эту должность.

Я вступил в новую должность семнадцатого июня 2019 года с обозначением «исполняющий обязанности суперинтенданта» [Detective Superintendent — в австралийской полиции звание выше старшего детектива-инспектора; соответствует примерно полковнику]. Мой подчинённый, Артур Фергюсон, вернулся на моё место, чтобы пригреть мой стул, пока начальство решало, кем заменить бывшего руководителя отдела. Мне намекнули, что если я выдвину свою кандидатуру, то у меня будут хорошие шансы.

Шестерёнки, приводящие в движение полицию, крутятся ещё медленнее, чем шестерёнки правосудия, и я не рассчитывал услышать что-либо определённое в течение нескольких месяцев.

Предположение оказалось верным. После длительного и весьма серьёзного отборочного процесса, включавшего три раунда собеседований, мне в конце концов сообщили, что я прошёл конкурс и могу убрать приставку «и.о.» со своего бейджа. Официально я вступил в новую должность четвёртого ноября 2019 года. Отныне я был детективом-суперинтендантом Райаном.

***

Мой адвокат подал заявление о разводе первого июля — ровно через год и один день после того, как Шивон уехала, чтобы провести уикенд с Лонгманом. Как я и рассказывал Рэйчел, документы были доставлены моей бывшей жене на её новое рабочее место в Мортон-Сити утром четвёртого июля.

Я рассчитывал, что ей понравится букет цветов, который их сопровождал. Он был похож на тот, что я послал ей годом раньше, с одной единственной разницей: на этот раз к двадцати четырём разноцветным цветкам добавились три лилии смерти. Бракоразводные документы были прикреплены к букету точно так же, как когда-то была прикреплена открытка к траурному букету, отправленному ей год назад на нашу двадцать седьмую годовщину.

Чтобы она не смогла отрицать факт получения документов, я попросил помощника шерифа, который их доставил, сфотографировать её с бумагами в руках.

«Да начнётся игра», — сказал я себе, получив копию снимка на телефон.

Судя по фотографии, Шивон была не так рада моему подарку, как я надеялся. Она выглядела ошеломлённой — примерно так, как, по моим представлениям, выглядит кенгуру за долю секунды до того, как грузовик на оживлённом шоссе размажет его в лепёшку.

Это напомнило мне об отговорке, которую она с Лонгманом использовали, чтобы проводить ночи в Ривер-Сити в то время, когда я наивно им доверял. Интересно, сколько кенгуру избежало гибели, пока они самозабвенно трахались в уютных стенах своего пятизвёздочного номера, исполняя миссию по спасению дикой природы.

Как и ожидалось, под влиянием Лонгмана Шивон решила оспорить развод, стараясь растянуть и сроки, и мой кошелёк до предела. Однако всё, чего им удалось добиться, — это задержать выдачу «Decree Absolute» [Decree Absolute — окончательное решение суда о расторжении брака в австралийской и британской правовой системе; аналог нашего свидетельства о расторжении брака] на несколько недель. Развод стал окончательным шестого декабря — всего через пять месяцев после выдачи «Decree Nisi» [Decree Nisi — предварительное решение суда о расторжении брака, вступающее в силу через определённый срок].

Как объяснил мне Макс, это связано с тем, что австралийское бракоразводное законодательство существенно отличается от законов многих других стран. Прежде всего, Семейный суд является федеральным, а значит, процесс развода по всей стране регулируется единым законодательным актом.

Второй момент: Австралия — юрисдикция «без вины». Существует лишь одно основание для развода — непримиримые разногласия. Такие обстоятельства, как супружеская измена или оставление семьи, при рассмотрении дел о разводе больше во внимание не принимаются. Это означает, что понятия «быстрый развод» в Австралии попросту не существует.

Третий фактор, заслуживающий особого внимания в моём случае, — развод представляет собой двухэтапный процесс. Раздел имущества и вопросы воспитания детей рассматриваются как отдельная процедура. Расторжение брака можно оформить до их урегулирования: если они не решены заблаговременно, на это отводится двенадцать месяцев после развода. Разумеется, вопросы опеки, содержания и финансовых обязательств в отношении несовершеннолетних детей обычно решаются задолго до выдачи «Decree Absolute».

Поскольку несовершеннолетних детей в нашем случае не было, все переговоры сводились исключительно к разделу имущества.

До этого момента у меня не было необходимости появляться в суде. Несмотря на возражения Шивон, процедура была относительно простой: факты говорили сами за себя. Мы прожили раздельно требуемые двенадцать месяцев и всё это время не поддерживали никаких контактов. Судья согласился, что никаких оснований для возражений против расторжения брака у неё нет, и вынес соответствующее решение.

Дальше мне предстояло противостоять любым манёврам Лонгмана в ходе переговоров о разделе имущества — той части разбирательства, что напоминает настоящий лабиринт. Поскольку его тактика затягивания не дала особых плодов на первом этапе, на втором он, я был уверен, удвоит усилия.

Несмотря на то что Макс был уверен в надёжной защите моих интересов, он рекомендовал нанять адвоката с более богатым опытом именно в этой области и назвал имя человека, который, по его мнению, будет биться за то, чтобы я не уступил ни сантима сверх того, что справедливо.

— Кроме того, — сказал он мне на встрече, — это дело будет рассматриваться в залах Семейного суда в столице штата, а я не всегда смогу вырваться, чтобы представлять тебя. Да, по таким делам допускается самопредставительство, но я не хочу, чтобы ты выходил против Лонгмана без щитоносца.

Адвокат, которого я для тебя нашёл, будет не просто носить твой щит — он сам настоящий гладиатор. Лучший судебный юрист из всех, с кем мне доводилось работать. Если кто-то и способен справиться с Лонгманом — то это Тони Марино. Сам он не адвокат, но адвокатов ест на завтрак [если не вдаваться в подробности, в Австралии адвокаты делятся на две категории: барристеров и солиситоров; и те и другие имеют право выступать в суде, но первые состоят в Австралийской ассоциация адвокатов (Australian Bar Association), а вторые — нет].

Как это обычно бывает в подобных делах, первые стычки предстояло провести перед медиатором. Первое заседание было назначено на тринадцатое февраля следующего года.

***

Именно на том заседании по медиации я впервые встретился лицом к лицу с Шивон с той ночи, когда мы планировали отпраздновать нашу двадцать шестую годовщину свадьбы. В переговорной она выглядела так же хорошо, как и в тот вечер. Роль секс-рабыни и шлюхи, судя по всему, шла ей на пользу.

Хотя я несколько раз замечал, как она улыбается Лонгману, в мою сторону она ни разу не посмотрела, так что я не мог сказать, добирается ли её улыбка до глаз. Впрочем, это не имело никакого значения. Для меня она была такой же мёртвой, как моя бабушка. Единственное различие между этими двумя женщинами состояло в том, что Шивон всё ещё ходила по земле.

После второй встречи по медиации, состоявшейся месяц спустя в марте, стало ясно, что разрыв между ожиданиями Шивон и моими слишком велик, чтобы его можно было преодолеть в рамках такого формата. Она — без сомнения, следуя инструкциям Лонгмана — требовала всего. Я, разумеется, хотел, чтобы она ушла из брака ни с чем, кроме тех вещей и мебели, которые забрала с собой, когда её выселили из моего дома.

— Они играют с нами, Фрэнк, — сказал мне Тони после того второго заседания. — Думаю, пора вынести этот фарс на открытую арену. Предлагаю ходатайствовать о передаче дела в надлежащий суд.

Но предупреждаю: именно этого Лонгман и добивается. Как только ты окажешься в открытом зале суда, мы не сможем контролировать то, что там будет сказано. Это даст ему возможность начать атаку на тебя. Но это минус. Плюс в том, что у нас тоже появится такая возможность в отношении него.

Поразмыслив над этим всю ночь, я решил: продолжая идти по пути медиации, я лишь оттягиваю неизбежное. Я позвонил Тони и поручил ему ходатайствовать о передаче дела обратно в Семейный суд на рассмотрение судьи. Мы оба считали, что Шивон зарабатывает куда больше, чем заявляла в ходе медиации. По крайней мере, судья хотя бы мог обязать её представить документы, необходимые для опровержения её утверждений.

Мы, однако, опоздали. Когда в следующий понедельник Тони отправился в суд подавать ходатайство, выяснилось, что Лонгман нас опередил.

Когда он позвонил мне тем же днём, в его голосе звучало куда больше радости, чем следовало бы.

— Я думал, ты будешь разочарован, — сказал я, услышав, что Лонгман подал ходатайство раньше нас.

— Разочарован? — переспросил он. — Я в восторге. Лонгман сорвался. Он теряет терпение, хочет поскорее разыграть свою партию. Я специально оттягивал подачу до после обеда в надежде, что он явится туда с утра пораньше. Так и вышло.

Как заявитель, он должен будет выступать первым. Это значит, что ему придётся раскрыть карты раньше нас, что даст нам представление о его тактике. Мы же как ответчики не обязаны даже заглядывать в свою руку, пока он не раскроет свою. Это огромное преимущество.

Через пару дней Тони позвонил снова — сообщить, что первое слушание назначено через шесть недель, на среду двадцать девятого апреля. И сообщил мне ещё одну новость.

— У нас небольшая победа с судьёй, которого нам назначили, — сказал он. — Дело попало к судье Джошуа Джеффрису, которого коллеги прозвали «вешателем». Прозвище, впрочем, не совсем верное. Это скрупулёзный, справедливый судья, которому не повезло разделить фамилию — пусть и с другим написанием — с английским судьёй семнадцатого века, носившим это же прозвище. Только тот заслужил его по праву.

Дело в том, что жена нашего судьи Джеффриса в своё время сбежала с одним из его младших партнёров, пока он ещё занимался адвокатской практикой. К прелюбодеям, оказывающимся перед его столом, он так же неумолим, как был неумолим к своей жене. Одна из моих главных задач — каким-то образом официально внести в протокол суда информацию о том, что Шивон изменяла тебе с Лонгманом. Если мне это удастся, добрый судья сделает всё остальное сам.

Тони оказался прав в своей оценке планов Лонгмана. Через адвоката Шивон — молодого адвоката по семейным делам шотландского происхождения по имени Эндрю Джексон, младшего партнёра в «Moreton City Law» — он для начала изложил требования Шивон и их обоснование. В иных обстоятельствах — и если бы они основывались на фактах — эти требования выглядели бы разумными. Если, конечно, «хочу всё» можно считать разумной отправной точкой для переговоров.

Не ограничившись, однако, закладыванием переговорной базы, Лонгман воспользовался публичностью судебного заседания, чтобы начать обливать меня грязью — в оправдание исходной позиции Шивон. В ходе своей ядовитой тирады его рупор представил обещанные клеветнические обвинения в качестве доказательств, излагая их как неоспоримые факты.

Именно этого и ждал Тони. Едва Джексон начал атаку, мой адвокат вскочил с места.

— Ваша честь, — почти выкрикнул он, — я решительно возражаю против того, как мой уважаемый коллега пытается очернить репутацию и доброе имя моего клиента. Мой клиент категорически отрицает каждое из обвинений, выдвинутых заявительницей и её правовым представителем, и от его имени я требую, чтобы они были либо подкреплены доказательствами, либо сняты.

Я также с уважением прошу Вашу честь, хотя ущерб, нанесённый репутации моего клиента высказываниями коллеги, уже невозможно предотвратить, распорядиться об исключении этих обвинений из протокола.

— Согласен с вами по обоим пунктам, мистер Марино, — сказал судья Джеффрис. — Но прежде — к вопросу о доказательствах. Вы намерены представить какие-либо подтверждения своим заявлениям, мистер Джексон?

Вместо того чтобы обратиться к Шивон за инструкциями, молодой адвокат обернулся к Лонгману, сидевшему прямо за ним на публичной галерее. Лонгман покачал головой: таких доказательств нет.

— Нет, Ваша честь, — ответил Джексон. — Похоже, на данный момент мне нечего представить.

— Я заметил, что вы не проконсультировались со своим клиентом, мистер Джексон, — сказал судья. — Зато проконсультировались с джентльменом, сидящим позади вас. Не мог бы этот джентльмен встать, представиться и объяснить суду, какой у него интерес в данном деле?

Судья смотрел прямо на Лонгмана.

— Я Стивен Лонгман, Ваша честь, — ответил тот. — Я адвокат. Также являюсь другом заявительницы.

— Если вы адвокат, мистер Лонгман, — спросил судья, — почему же вы не представляете интересы мисс Райан сами, вместо того чтобы дёргать за ниточки своего коллегу?

— Я специализируюсь в области уголовного права, Ваша честь, — ответил застигнутый врасплох Лонгман. — А поскольку мисс Райан является моим близким другом, я счёл неразумным представлять её интересы лично.

И, если позволите, Ваша честь, я возмущён намёком на то, что я манипулирую Шив... адвокатом мисс Райан.

— Уверен, что это так, мистер Лонгман. Но сомневаюсь, что ваше возмущение хотя бы приближается к тому возмущению, которое испытывает мистер Райан, когда его называют коррумпированным полицейским, имеющим тесные связи с наркоторговцами и питающим интерес к педофилии и детской порнографии. У него были бы все основания чувствовать себя особенно оскорблённым, если, как утверждает его защитник, эти обвинения совершенно беспочвенны и выдвинуты со злым умыслом. Если бы вы стояли сейчас стояли передо мной и выдвигали эти обвинения, мистер Лонгман, я бы привлёк вас к ответственности за неуважение к суду и обвинил в лжесвидетельстве. А пока что, если мистер Джексон не найдёт разумного оправдания своим словам, именно такая участь может ждать его. Прошу вас, оставайтесь стоять, мистер Лонгман, пока я рассмотрю ранее ходатайство мистера Марино.

Судья Джеффрис повернулся в нашу сторону.

— Мистер Марино, — обратился он к Тони, снова вставшему с места, — ваше ходатайство об исключении из протокола обвинений, выдвинутых адвокатом заявительницы против вашего клиента, по-прежнему в силе?

— Да, Ваша честь.

— Тогда, боюсь, мне придётся вас разочаровать. Ходатайство отклоняется.

— Как прикажете, Ваша честь, — ответил Тони, готовясь сесть.

— Прошу вас, остаться стоять, пока я поясню своё решение, мистер Марино. », — продолжил судья. — Во-первых, вы сами это признали. Уже слишком поздно. Как говориться: «Слово не воробей — вылетит, не поймаешь». Мистер Джексон, сказав то, что он сказал от имени своего клиента и других — и сделав это перед аудиторией — обнародовал неподтверждённое обвинение на весь мир.

Хотя в делах подобного рода присяжных нет, однако в тот момент, когда прозвучали эти слова, на публичной галерее сидело немало людей.

Он указал в сторону зрителей.

— Вторая причина отказа в вашем ходатайстве, мистер Марино, состоит в следующем. В отличие от материалов собственно бракоразводного процесса — которые сохраняют конфиденциальность — всё, сказанное в этом зале суда, является достоянием общественности. Это само по себе служит определённой гарантией. Если кто-либо попытается осветить данное дело, опираясь на слова, вырванные из контекста, он может — и с большой долей вероятности будет — привлечён к ответственности за искажение фактов.

Замечу, однако, что уже сам факт выдвижения подобных беспочвенных и неподтверждённых обвинений в столь публичном месте может повлечь тот же результат. Что касается меня лично, я намерен поднять определённые вопросы в Ассоциации адвокатов в отношении двух присутствующих в этом зале членов этой организации.

Тони возвращался на место с улыбкой.

Судья велел Лонгману покинуть зал, предупредив, что ожидает его вместе с Джексоном в своём кабинете после окончания заседания. Затем спросил Джексона, есть ли у него что-либо добавить к ходу дела.

— Нет, на данный момент нет, Ваша честь, — ответил Джексон, опустив глаза. — Однако прошу суд проявить снисхождение и предоставить двухнедельную отсрочку для проведения дальнейших переговоров.

— Принято к сведению, — ответил судья.

Затем он обратился к Тони с вопросом о возражениях против отсрочки и о том, есть ли у него что-либо существенное для представления суду.

— У нас нет возражений против отсрочки, Ваша честь, — ответил Тони. — И я готов отложить свои аргументы до следующего заседания. Вместе с тем прошу суд обязать нынешнего работодателя мисс Райан — «Moreton City Law» — и её бывшего работодателя — «Bay City Law», дочернюю структуру MCL — предоставить нам документы о трудовой деятельности мисс Райан за весь период её работы в этих организациях в любом качестве: сотрудника, консультанта или каком-либо ином качестве. Документы должны включать, в том числе, сведения о доходах, командировочных расходах и заявках на возмещение.

Ваша честь, мы уже довольно длительное время безуспешно пытаемся получить эти документы и считаем, что без них невозможно прийти к справедливому урегулированию. Должен оговориться: любая дальнейшая задержка с их получением вынудит нас ходатайствовать о дополнительной отсрочке. Без этих материалов мы, образно говоря, сравниваем яблоки с апельсинами.

— Ходатайство удовлетворено, — сказал судья. — Мистер Джексон, вы обеспечите, чтобы все документы, касающиеся занятости мисс Райан — в любом качестве, прямо или косвенно — как в «Moreton City Law», так и в «Bay City Law», оказались у мистера Марино в течение пяти рабочих дней с сегодняшнего числа. И я имею в виду все документы, мистер Джексон.

Если мистеру Марино придётся просить об отсрочке из-за того, что чего-то не хватает — ни вы, ни ваш кукловод никогда больше не будете заниматься юридической практикой в этой стране.

Вы поняли меня, мистер Джексон?

— Да, Ваша честь. Полностью.

Объявив перерыв, судья напомнил Джексону, что ожидает его вместе с Лонгманом в своём кабинете. Тони и я оба согласились, что с удовольствием стали бы мухой на стене той комнаты на ближайшие полчаса.

Всё время, пока шло заседание, я наблюдал за Шивон и видел, что она едва держится. Ни разу она не посмотрела в мою сторону и, если не была занята разговором со своим адвокатом или любовником, держала голову опущенной. Едва судья покинул своё судейское кресло, она бросилась к выходу.

— Почему ты ухмылялся, как чеширский кот, когда садился после того, как судья отклонил твоё ходатайство? — спросил я Тони, когда мы устроились за чашечкой кофе перед тем как разойтись.

— А потому, друг мой, — ответил он, — что он только что вручил тебе пенсионный фонд на несколько миллионов долларов. Да, твоей карьере, возможно, нанесли удар ниже пояса — хотя с учётом тех, кто на твоей стороне, я склонен думать иначе, — но если хоть кто-то из присутствовавших в зале расскажет о том, что слышал, и это подхватит какое-нибудь СМИ — телевидение, радио, газеты, неважно — и решит опубликовать, им конец.

Я обычно не занимаюсь саморекламой, Фрэнк, но если этот день когда-нибудь наступит — я хочу получить это дело. Всех их. До единого.

— Договорились, — сказал я, протягивая руку через стол, скрепляя сделку. — Но только на условиях гонорара по результату. У меня такое предчувствие, что когда этот развод наконец уладится, мне придётся рыться под подушками дивана в поисках мелочи на обед.

Как это часто бывает при работе с противниками из юридического сообщества, документы о трудоустройстве и доходах Шивон были доставлены в самый последний момент. Как и было предписано, они прибыли в офис Тони без пяти пять в назначенный день. Только вот вместо электронной версии они прислали три архивные коробки с распечатками.

— Чистая подлость, без сомнения устроенная Лонгманом, — сказал мне Тони, когда звонил сообщить о получении документов. — Все её документы хранятся в электронном виде. Но вместо того чтобы просто прислать мне всё по электронной почте, они не поленились всё это распечатать, пытаясь нас затормозить.

Только у них ничего не выйдет. Я отправил все три коробки курьером к моему судебному бухгалтеру — он пройдётся по ним с мелкозубой расчёской. Он немного старомодный человек и предпочитает работать с бумагой. И если там что-то есть, он это найдёт.

— Одна из вещей, на которую я хотел бы попросить твоего судебного бухгалтера обратить особое внимание, — сказал я, — это определить момент, когда повышения зарплаты Шивон перестали находить отражение в её вкладе в семейные доходы. Это даст нам представление о том, когда Лонгман начал управлять её жизнью. Я полагаю, что это произошло задолго до того, как их роман перешёл в сексуальную плоскость.

— Добавлю это в список, — сказал Тони, прежде чем закончить разговор.

К моменту нашего следующего появления в суде в середине мая Тони тщательно подготовил все необходимые документы. Мы имели достаточно чёткое представление о реальном финансовом положении Шивон и смогли определить время — почти с точностью до дня — когда она попала под влияние Лонгмана.

Выяснилось, что уже в течение двух месяцев после начала работы его личным помощником она зарегистрировала юридическое лицо и открыла счёт на имя своей новой компании в банке, отличном от того, которым мы пользовались более двадцати лет. Все деньги помимо основной зарплаты — премии, оплата сверхурочных и тому подобное — направлялись на этот счёт.

Примечательно, что за работу вне обычного рабочего времени она предпочитала выставлять фирме счета как консультант, а не требовать оплаты сверхурочных. Это приводило к уменьшению её официальной зарплаты, что, в свою очередь, давало ей — по крайней мере, в собственных глазах — оправдание, чтобы не увеличивать вклад в семейные доходы.

Помимо этого, она открыла ещё один личный счёт в том же банке, на который перечислялась разница между её первоначальной зарплатой личного помощника и последующими повышениями.

Весь этот запутанный финансовый механизм был явно за пределами её собственных знаний и опыта. Провернуть такое возможно только при внешней помощи и руководстве. Мне не нужно было быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, кто за этим стоит. На всём этом были отпечатки пальцев Лонгмана.

Каким образом судебный бухгалтер Тони получил доступ к информации Шивон — я не знаю. Если честно, меня это не особо и интересовало. Но к тому моменту как она покинула Бэй-Сити, на её корпоративном счёте скопилось больше ста тысяч долларов. С переездом в Мортон-Сити эта сумма увеличилась более чем вдвое. За два с половиной года, проведённых в роли шлюхи Лонгмана, моя бывшая жена накопила почти четверть миллиона долларов.

— Разумеется, это сугубо оперативная информация, — сказал Тони, когда я поднял голову от отчёта его судебного бухгалтера. — В суде мы не можем использовать её. Зато она поможет мне задать правильные вопросы.

Однако, я знаю кому она может пригодиться. Если ты не против, я передам её ему, когда мы разберёмся с твоей почти бывшей женой. Уверен, она его заинтересует. Не то чтобы его интересует сама Шивон. Он целиться гораздо выше.

Разумеется, я передам эти документы только с твоего разрешения. Пока что это твоя собственность. К тому же, она может понадобиться нам самим — или хотя бы часть её — для другой схватки. Схватки, которая, как мне кажется, может начаться почти сразу, как только мы закончим эту.

— Если это поможет покончить с Лонгманом — я с радостью даю разрешение, — ответил я. — При единственном условии: сначала ты скажешь, кому именно собираешься её передать.

Я примерно догадывался, о ком идёт речь. Но мне не нужно было знать наверняка, пока не придет время.

— А пока, — продолжил я, — давайте сосредоточимся на том сражении, которое уже ведём. Если мы его проиграем, весь вопрос об обмене информацией может, как вы, люди юридического цеха, любите говорить, оказаться неактуальным.

Глава восьмая

29 апреля 2020 г. — 14 мая 2020 г.

— Мистер Лонгман, правда ли, что вы с бывшей миссис Райан вели внебрачную связь с самого начала 2017 года, когда она впервые стала вашим личным помощником? — спросил Тони мужчину, сидящего на свидетельском месте.

На лице свидетеля красовалась самодовольная улыбка. Ещё бы. Он был опытным судебным адвокатом — старшим советником, ни больше ни меньше, — а человек, задававший ему вопросы, был всего лишь второсортным юристом. В его глазах это было заведомо неравное состязание.

— Нет, это неправда.

— Нет — в том смысле, что у вас не было сексуальных отношений с миссис Райан? Или нет — в том смысле, что они не начались в первые месяцы 2017 года?

— Нет, это не началось в начале 2017 года, — ответил он после короткой паузы.

— Когда же тогда началась ваша внебрачная связь?

— Примерно в июле того года. До этого мы не вступали ни в какие... мы до того момента не делили постель.

— Понятно. То есть вы с ней совершенно неожиданно решили переспать?

— Нет, — ответил Лонгман. — Это назревало на протяжении предыдущих пяти-шести месяцев. Но в тот раз мы оказались в ситуации, когда уже не могли отрицать чувства друг к другу.

— И то обстоятельство, что этот первый раз случился в ночь двадцать пятой годовщины свадьбы мистера и миссис Райан — их серебряной годовщины, когда они обычно отмечали бы столь знаменательное событие романтическим ужином вдвоём, — было чистой случайностью? Или вы так спланировали?

— Я должен возразить против этой линии допроса! — воскликнул адвокат Шивон Эндрю Джексон, вскакивая с места.

— С позволения Вашей чести, я снимаю вопрос, — ответил Тони, не дожидаясь, пока судья успеет что-либо сказать.

— И правильно, — произнёс судья, после чего позволил Тони продолжить допрос.

— Просто чтобы прояснить для себя, прежде чем мы перейдём к другим вопросам, — сказал Тони, снова обращаясь к Лонгману. — После периода ухаживания — который, по вашим словам, длился пять-шесть месяцев — физическая сторона ваших отношений началась четвёртого июля 2017 года, когда вы и тогдашняя миссис Райан занимали номер в отеле «Marina» в Ривер-Сити. Это верно?

— Да, всё верно, — подтвердил Лонгман.

— И ваши интимные отношения с миссис Райан продолжаются по сей день?

— Это тоже верно.

— Скажите, мистер Лонгман, — спросил Тони, — ваша жена знает о ваших отношениях с бывшей миссис Райан?

— Протестую! — воскликнул адвокат Шивон.

— Прошу прощения, Ваша честь, — сказал Тони с виноватым видом. — Не заметил, что высказал мысли вслух. Снимаю вопрос.

— В будущем я бы на вашем месте был немного осторожнее с тем, чтобы держать мысли при себе, мистер Марино, — сказал судья и велел секретарю суда исключить вопрос из протокола. При этом он с трудом сдерживал улыбку, грозившую расплыться по обычно суровому лицу.

— Миссис Лонгман теперь узнает, — тихо сказал мне Тони, оборачиваясь к столу за документом. — Если, конечно, ещё не знает.

— Итак, мистер Лонгман, — сказал он, снова поворачиваясь к свидетельскому месту. — Давайте поговорим о системе вознаграждения, которую ваша фирма практикует в отношении своих сотрудников. Не могли бы вы нам её объяснить?

Сделав короткую паузу, чтобы собраться с мыслями, Лонгман ответил.

— Несколько помощников юристов MCL предпочли получать оплату за работу в нерабочее время как подрядчики, — пояснил он. — Это избавляет фирму от необходимости нести накладные расходы, связанные с дополнительными часами, отработанными в интересах фирмы или её клиентов. Подрядчики — или «консультанты-исследователи», как они предпочитают себя называть, — в конце каждого месяца представляют фирме детализированный счёт за эти часы.

Фирма выплачивает им вознаграждение и перекладывает эти расходы на клиента в конце каждого расчётного периода.

Разумеется, в соответствии с налоговым законодательством консультанты вправе предлагать свои услуги и другим клиентам — частным лицам, судьям, министрам, государственным чиновникам и так далее. Некоторые так и поступают. Но в большинстве случаев они предпочитают работать через фирму как агента. Это гарантирует оплату — пусть и по ставке чуть ниже той, что можно было бы получить напрямую, зато без риска неплатежа.

— А всем подрядчикам платят по одинаковой ставке? — спросил Тони.

— Нет, — ответил Лонгман. — Ставки различаются. Работа для фирмы в нерабочее время оплачивается по индивидуально согласованной ставке. Что же касается внешних консультационных заказов, то здесь ставка соответствует... э-э, степени сложности выполнения каждого конкретного поручения.

— Итак, когда вы с тогдашней миссис Райан выезжали из Бэй-Сити на судебные заседания, как рассчитывалось её вознаграждение за работу в нерабочее время?

— Простите, — сказал Лонгман, — я не совсем понимаю вопрос.

Тони сразу распознал в этой просьбе о разъяснении тактику затягивания. Он знал: Лонгман пытается сообразить, как ответить, не выставив ни себя, ни Шивон в невыгодном свете.

— Я спрашиваю, мистер Лонгман, как миссис Райан получала оплату, когда сопровождала вас в поездках с ночёвкой?

— А, понятно, — сказал Лонгман. — Ей платили по окладу за обычные рабочие часы, а за дополнительное время, которое ей приходилось тратить на подготовку к судебному заседанию на следующий день, она выставляла счета фирме. Кроме того, ей выплачивали суточные на покрытие расходов, поскольку она находилась вдали от своего обычного места жительства.

— А какова была её почасовая ставка за сверхурочные?

— По-моему, в то время где-то около восьмидесяти пяти долларов в час, — ответил Лонгман.

— И сколько сверхурочных часов она обычно нарабатывала за такую поездку?

— Вероятно, три. Может быть, четыре, — ответил свидетель.

— А суточная ставка в то время?

— Примерно триста пятьдесят долларов за ночь. Сейчас, вероятно, больше.

— Итак, в начале вашего романа с тогдашней миссис Райан, — сказал Тони, доставая листок бумаги со стола, — в ходе ваших маленьких двухдневных поездок с одной ночёвкой она получала зарплату примерно в пятьсот восемьдесят долларов и дополнительно выставляла фирме счёт на триста сорок с лишним долларов за сверхурочные. К этому добавлялись ещё триста пятьдесят долларов суточных за то, что она, как вы выразились, одну ночь провела вдали от своего обычного места жительства?

— Да, звучит вполне правдоподобно, — ответил Лонгман.

— Вы ведь отдаёте себе отчёт в том, что могли бы получить услуги весьма искушённой профессиональной спутницы примерно за половину этой суммы, не правда ли, мистер Лонгман?

— Я вынужден возразить против этой линии допроса, Ваша честь, — сказал адвокат Шивон, поднимаясь с места.

— Согласен, мистер Джексон, — сказал судья Джеффрис. — Возражение принимается. Прошу продолжить, мистер Марино. И, пожалуйста, ограничьте вопросы существом дела.

— Как прикажете, Ваша честь, — ответил Тони. — Впрочем, от этого свидетеля я уже получил всё, что мне нужно.

— Есть ли у вас вопросы к этому свидетелю, мистер Джексон? — спросил судья.

— Только один, Ваша честь.

— Мистер Лонгман, была ли когда-либо какая-либо связь между денежными выплатами мисс Райан и вашими романтическими отношениями с ней?

— Никакой, — ответил Лонгман. — И я нахожу оскорбительным сам факт того, что подобное предположение прозвучало. Мне стыдно называть себя адвокатом, когда я слышу подобные намёки в стенах суда.

— И он, конечно, может стыдиться, — прошептал Тони мне на ухо, когда Лонгман спускался с места для свидетелей. Я улыбнулся ему вслед, когда тот бросил на меня гневный взгляд.

***

— Есть ли у вас ещё свидетели, мистер Марино? — спросил судья Джеффрис.

— Да, Ваша честь. Я хотел бы вызвать заявительницу.

— Мисс Райан... — начал Тони, когда Шивон приняла присягу и заняла своё место. — Или вы предпочитаете, чтобы я обращался к вам иначе? «Миссис» в данных обстоятельствах кажется не вполне уместным.

— На работе я использую девичью фамилию — Келли, — ответила она. — Но Райан тоже подойдёт.

— Тогда мисс Райан. Из показаний мистера Лонгмана нам известно, что физическая сторона ваших отношений началась четвёртого июля 2017 года — в тот вечер, когда вы при иных обстоятельствах наслаждались бы романтическим ужином с мужем в честь серебряной годовщины свадьбы. Но...

— Протестую, Ваша честь, — сказал Эндрю Джексон, поднимаясь с места.

— Отклоняется, — объявил судья Джеффрис. — Продолжайте, мистер Марино.

— Благодарю, Ваша честь. Итак, мы располагаем показаниями о том, что ваши сексуальные отношения с мистером Лонгманом начались в ночь вашей двадцать пятой годовщины. Но когда именно вы приняли решение вводить мужа в заблуждение относительно своих отношений с начальником?

— Я не до конца понимаю вопрос, мистер Марино, — сказала Шивон. — Не думаю, что был какой-то момент, когда я сознательно решила скрывать свои отношения со Сти... с мистером Лонгманом.

Конечно, я не хотела, чтобы муж знал о том, что мы с мистером Лонгманом стали близки. Так что, пожалуй, мой обман начался именно после того первого раза.

— До этого он не начинался?

— Не думаю. Нет.

— То есть создание компании и открытие счетов в банках, отличных от того, которым вы с бывшим мужем пользовались многие годы, не преследовало цели скрыть от него ваши реальные доходы? — спросил Тони.

— Не совсем. Нет.

— Вы не считали, что, занижая официальную зарплату — а значит, ограничивая процентный вклад в семейные доходы, о котором вы оба договорились, — вы его обманываете?

— Нет, не считала. Я видела в этом способ откладывать немного денег на наше будущее.

— Весьма похвально, — произнёс Тони. — Скажите, чья это была идея?

— Ст... мистер Лонгман предложил это как способ утвердить свою независимость. Он рассказал, что несколько помощников юристов регистрируют компании, чтобы получать оплату за сверхурочные как консультационные гонорары. Объяснил, что задекларированная прибыль компании облагается по более низкой налоговой ставке, чем если бы эти деньги выплачивались как часть зарплаты.

— «Утвердить свою независимость», — пробормотал Тони, оборачиваясь к столу за документом.

— Хорошо, — продолжил он, снова повернувшись к Шивон. — Итак, с того момента, как вы начали работать личным помощником мистера Лонгмана, и вплоть до вынесения окончательного решения о разводе — сколько денег вы скрыли от своего мужа?

— Я уже вам говорила, — сердито ответила Шивон, — я ничего не скрывала от Фрэнка. Я копила пенсионный фонд.

— Пенсионный фонд, о котором ваш муж ничего не знал, — сказал Тони. — Когда вы собирались ему об этом рассказать?

Он выждал, но ответа так и не последовало.

— Не утруждайтесь, мисс Райан. Ваш развод положил конец любым планам о совместной пенсии. К тому же вы теперь состоите в том, что выглядит как долгосрочные — пусть и не эксклюзивные — отношения с мистером Лонгманом.

Но вы так и не ответили на мой предыдущий вопрос. Сколько же вам удалось припрятать в закромах вашей компании за почти три года работы личным помощником мистера Лонгмана?

— Я не знаю, — ответила Шивон.

— Да ладно вам, мисс Райан. Вы же наверняка подавали ежегодные налоговые декларации. Как вы можете не знать, сколько заработали в качестве консультанта-исследователя? Десять тысяч долларов? Сто тысяч? Или больше?

— Честно говоря, я не знаю. Мои декларации подаёт налоговый бухгалтер. Я живу на регулярную зарплату и оставляю управление счетами компании на её усмотрение.

— Хорошо, давайте на минуту забудем о текущем балансе. Я уверен, что при необходимости смогу получить судебный ордер на ознакомление и с банковскими, и с корпоративными документами — если после сегодняшнего дня в этом возникнет нужда. Но удивило бы вас, если бы вы узнали, что две юридические фирмы — «Bay City Law» и «Moreton City Law», — в которых вы работали за этот период, выплатили вашей компании в совокупности более трёхсот тысяч долларов?

— Да, — ответила Шивон. — Это бы меня удивило.

— Не уверен, что удивило бы, — тихо пробормотал Тони, возвращаясь к столу за очередным документом. — Но меня, чёрт возьми, это очень удивляет.

— Следите за языком, мистер Марино, — сказал судья Джеффрис. — Уверен, вы снова думали вслух. Но я настаиваю на соблюдении элементарных правил приличия в моём зале суда.

— Прошу прощения, Ваша честь, — ответил Тони. — Постараюсь, чтобы это больше не повторялось.

— Продолжайте, мистер Марино.

— Давайте на минуту отложим в сторону счета вашей компании, мисс Райан, — сказал Тони, снова обращаясь к Шивон, — и обратим наше внимание на ваш другой тайный счёт.

— Протестую! — громко воскликнул Эндрю Джексон, вскакивая с места. — Мой уважаемый коллега выставляет мою клиентку каким-то финансовым Гудини. Она уже заявила — под присягой, должен добавить — что откладывала деньги на будущее для себя и своего мужа.

— Мистер Марино? — спросил судья.

— Возможно, это и было первоначальным намерением мисс Райан, Ваша честь, — сказал Тони. — Однако это намерение перестало быть таковым, как только она начала роман с мистером Лонгманом, проработав его помощницей всего шесть месяцев. Лично я сомневаюсь, что оно вообще когда-либо было подлинным. Но решать это не мне.

Факты же состоят в следующем: какими бы ни были её намерения, мисс Райан сознательно приняла решение скрывать от мужа своё растущее личное состояние на протяжении длительного времени. Делала ли она это по собственной воле или по чьей-то указке — вопрос, который выходит за рамки компетенции данного суда.

Достаточно сказать, что объём личных активов мисс Райан не был раскрыт в начале процесса медиации. Цифры, представленные нам в то время, с тех пор не пересматривались и не корректировались. Я лишь пытаюсь представить точную картину финансового положения мисс Райан, чтобы суд мог вынести решение о разделе имущества супругов на основе фактов, а не какой-то выдуманной сказки.

Должен также отметить, что я подкрепляю свои аргументы доказательствами. В отличие от некоторых, кто разбрасывался ложными обвинениями, как... впрочем, чем меньше об этом говорить, тем скорее забудется. Полагаю, Ваша честь, я пытаюсь сказать следующее: я стремлюсь представить суду факты, которые по какой-то причине до сих пор не были раскрыты.

— Вы пошли окольным путём, мистер Марино, — сказал судья Джеффрис, — но в конце концов донесли свою мысль. Возражение отклоняется, мистер Джексон. Продолжайте допрос, мистер Марино. И напоминаю свидетельнице, что она находится под присягой.

— Благодарю, Ваша честь, — сказал Тони, прежде чем снова обратиться к Шивон.

— Итак, мисс Райан, изучение ваших платёжных ведомостей показывает, что вы поручили менеджеру по персоналу фирмы перечислять ваши надбавки к зарплате и премии на счёт в банке, отличном от того, которым вы пользовались вместе с мужем. Не могли бы вы объяснить, почему?

— По той же причине, по которой я решила, чтобы выплаты за работу в нерабочее время поступали на счёт моей компании: чтобы утвердить свою независимость. Я хотела контролировать собственные расходы.

— Итак, вы решили сократить свой вклад в семейный бюджет и переложить большую финансовую нагрузку на мужа — ради того, чтобы утвердить свою независимость? По-моему, это очень похоже на заблаговременное планирование побега. Не в этом ли настоящая причина того, что вы порвали с укладом, сложившимся за предыдущие двадцать с лишним лет? Вы хотели создать себе запасной аэродром?

— Не совсем. Нет. Я просто хотела больше контролировать свою жизнь.

— И вы так же себя чувствовали до того, как начали работать на мистера Лонгмана?

— Я была немного не в себе. Да, — ответила Шивон. — С тех пор как дети уехали из дома, я стала чувствовать, что хочу от жизни чего-то большего.

— Вы когда-нибудь говорили с мужем о том, что чувствуете себя неудовлетворённой?

— Мне не нужно было. Он сам знал. Он даже изменил рабочий график, чтобы мы могли проводить больше времени вместе.

— А о желании взять больший контроль над управлением собственными доходами вы когда-нибудь с ним говорили?

— Нет.

— Почему? — спросил Тони.

— Потому что к тому времени я уже работала на Сти... на мистера Лонгмана, и он давал мне все необходимые советы.

— Значит, это Стивен Лонгман не только посоветовал вам зарегистрировать компанию, но и рекомендовал начать утаивать деньги от мужа?

— Я не считала это утаиванием. Но да, мистер Лонгман помог мне перестроить финансовые дела с таким расчётом, чтобы я могла жить в достатке, если с Фрэнком что-нибудь случится. Он полицейский и часто оказывается в опасных ситуациях.

В последний раз, когда я его видела, он уходил на длительную операцию под прикрытием — хотя я тогда об этом не знала, он ничего не сказал. Мне потом дали понять, что операция была чрезвычайно опасной. В какой-то момент его даже считали возможно погибшим. Тогда я была рада, что успела начать откладывать деньги про запас.

— Вы не верили, что муж позаботился бы о вас на случай своей гибели? — спросил Тони. — Вы думали, что он просто бросит вас на произвол судьбы? После двадцати шести лет?

— Я не знала, — ответила Шивон. — В последний год или около того нашего совместного проживания мы почти не общались, и я не знала, о чём он думает.

— Полагаю, это был тот самый период, когда вы вели тайный роман с мистером Лонгманом? Период, в течение которого вы физически и эмоционально вычеркнули мужа из своей жизни, одновременно убеждая его, что страдаете от симптомов менопаузы? — уточнил Тони.

— Думаю, да. Да.

— И именно это привело вас к мысли, что неплохо бы создать тайный резервный фонд — на тот случай, если он узнает о вашей давней внебрачной связи и выставит вас за дверь?

Шивон не ответила сразу. Было очевидно, что она пытается придумать ответ, способный скрыть её двуличие.

— Можете не отвечать, мисс Райан, — сказал Тони. — Думаю, выводы напрашиваются сами.

Мой адвокат на мгновение умолк, обдумывая следующий шаг. Я поручил ему вытянуть как можно больше информации о ночи разоблачения — пока его не остановили. Ему эта идея не нравилась; он перечислял возможные последствия. Я настоял: делай это при первой же возможности. К чёрту последствия.

Я заметил, как он чуть кивнул сам себе, прежде чем задать следующий вопрос.

— Принимая во внимание, что вы с вашим ныне бывшим мужем виделись на безуспешных сеансах медиации по разделу имущества и в ходе нынешних слушаний, — спросил он Шивон, — когда вы в последний раз действительно разговаривали с мужем? Именно разговаривали — то есть вели с ним беседу?

— В тот вечер нашего ужина в честь двадцать шестой годовщины. Семейного. Не того, что только вдвоём. К тому времени он уже ушёл на операцию под прикрытием.

— Ах, вот как. Это был тот самый вечер, когда вы, проведя от шести месяцев до года в эмоциональной связи с мистером Лонгманом, а затем ещё год в качестве его физической любовницы, собирались вместе с боссом сообщить мужу о вашем продолжающемся романе. Тот вечер, когда вы намеревались дополнительно унизить его, объявив перед его семьёй и другими гостями, что вы с Лонгманом собираетесь провести уикенд вместе. Тот самый вечер?

— Да, — ответила Шивон, чуть выпрямившись в кресле с видом вызова — почти так же, как в ту самую ночь, когда стояла передо мной.

— Да, в ту ночь, — продолжила она. — И вместо того чтобы явиться и достойно принять удар, как подобает мужчине, которым я его когда-то считала, он сбежал и забился в какой-то грязный переулок, нарядившись бездомным.

— Протестую! — выкрикнул адвокат Шивон. — Ваша честь, какое отношение это имеет к рассматриваемому делу о разделе имущества?

— Сядьте, мистер Джексон, — приказал судья, кивнув Тони, чтобы тот продолжал.

— Полагаю, вы имеете в виду ту операцию, угрожавшую жизни, о которой говорили раньше? — спросил Тони.

— Да! — сердито ответила Шивон. — Ту самую «опасную операцию», которая, как мы позже узнали, оказалась сказкой, придуманной им в оправдание собственной трусости.

— Мне очень неприятно быть вестником плохих новостей, мисс Райан. Но ваш тогдашний муж никуда не сбегал и не прятался — чего, возможно, и ожидали вы и тот, кто направлял ваши действия. В ту ночь у него случился обширный инфаркт — вполне возможно, вызванный потрясением от того, что вы с ним сотворили, — и его на самолёте доставили сюда, в Мортон-Сити, для срочной операции по спасению жизни.

Так что «опасная операция», о которой вы только что отозвались с таким презрением, оказалась столь же опасной и угрожающей жизни, как вам и говорили.

Примечательное совпадение: эта операция состоялась именно в день вашей двадцать шестой годовщины свадьбы. Его состояние было настолько критическим, что он дважды умирал на операционном столе — и провёл следующие шесть месяцев на реабилитации.

К этому моменту Шивон была совершенно раздавлена. Слёзы текли по её щекам — она узнавала, что натворила в ту роковую ночь. Стальная непреклонность, которую она демонстрировала ещё несколько мгновений назад, превратилась в желе, и она соскользнула со стула, рухнув на пол.

Судья Джеффрис велел судебному приставу помочь Шивон и объявил короткий перерыв. Лонгман также ринулся с публичной галереи — утешать её.

А я? Я сидел с каменным лицом за своим столом и наблюдал, как все носятся как обезглавленные куры, пытаясь помочь бедной убитой горем женщине. Я не испытывал к ней ни капли сострадания.

Когда она пришла в себя и вернулась из дамской комнаты, куда Лонгман отвёл её привести себя в порядок, заседание возобновилось. Взгляд, которым Лонгман окатил меня, возвращаясь на публичную галерею после того, как проводил Шивон обратно на свидетельское место, был красноречив: я — руками Тони — совершил смертный грех, публично унизив их обоих.

Давая Тони указание бить по самому больному месту, я прекрасно понимал, что это обоюдоострый меч. Но я устал ждать. Мне нужно было расшевелить события.

Я также понимал, что, ударив его в самое уязвимое место — по его самолюбию, — я, скорее всего, ставлю крест на своей карьере в полиции. Но, поразмыслив, я пришёл к выводу: всему рано или поздно приходит конец. Я устал жить под гнётом неопределённости, которую контролировал Лонгман.

— Есть ли у вас ещё вопросы к этому свидетелю, мистер Марино? — спросил судья Тони, вернувшись на своё место.

— Только пара, Ваша честь, — ответил мой адвокат.

— Тогда продолжайте. Но придерживайтесь темы.

— Как прикажете, Ваша честь.

— Мисс Райан, — сказал Тони, — несколько минут назад мы говорили о том, как ваш любовник...

— Протестую! — воскликнул мистер Джексон, вскакивая с места.

— Прошу прощения, Ваша честь, — сказал Тони с сокрушённым видом. — Снова думал вслух. Впредь буду следить за языком.

— Позаботьтесь об этом, мистер Марино, — сказал судья. — Иначе я прерву допрос. Продолжайте... очень осторожно.

— Благодарю, Ваша честь.

— Мисс Райан, — сказал он, возобновляя допрос. Своего он добился. — Несколько минут назад мы говорили о том, как мистер Лонгман помог вам открыть компанию и личный сберегательный счёт, через которые вы могли перегонять значительную часть своих доходов, укрывая их от мужа.

Прежде чем мы отвлеклись, мы установили, что с момента создания вашей компании в начале 2017 года до окончания вашего брака в конце 2019-го она получила доход свыше трёхсот тысяч долларов. К сожалению, назвать мне баланс счёта компании вы не смогли.

Не могли бы вы тогда сообщить текущий баланс вашего личного сберегательного счёта? Я говорю о вашем тайном счёте. Не о том, которым вы пользовались совместно с бывшим мужем. Мне уже известно, что на этот счёт вы не вносили ни копейки с той ночи, когда ваш муж был публично унижён.

— Сядьте! — услышал я слова судьи, когда мистер Джексон вскочил с места, намереваясь защитить клиентку.

— Итак, мисс Райан? — сказал Тони. — Я жду ответа.

— Нет, мистер Марино, — произнесла Шивон. — Нет. Точной цифры я вам назвать не могу. Вероятно, около тридцати тысяч долларов.

— Всего тридцать тысяч? Это как-то маловато, мисс Райан, учитывая, что документы, полученные мной от ваших работодателей, показывают: за рассматриваемый период вы получили более пятидесяти тысяч долларов в виде повышений зарплаты и премий, — сказал Тони.

— Есть ли у вас ещё какие-нибудь нераскрытые счета, мисс Райан?

— С вашего позволения, Ваша честь, — сказал адвокат Шивон, поднимаясь с места.

— Слушаю вас, мистер Джексон, — ответил судья Джеффрис.

— Я хотел бы представить суду пересмотренную оценку финансового положения мисс Райан. Уверен, она ответит на многие вопросы моего уважаемого коллеги и положит конец его запугиванию моей клиентки.

Приношу суду извинения за любые недоразумения, возникшие в связи с финансовыми активами мисс Райан. Единственное объяснение, которое я могу предложить, — канцелярская ошибка в секретариате нашей фирмы при подготовке документации. Признаю, что финансовое положение мисс Райан было существенно занижено при первоначальном представлении документов.

— Суд благодарит вас за несколько запоздалую попытку исправить положение, мистер Джексон, — сказал судья, протягивая руку за документом. — Хотя было бы куда полезнее и избавило бы всех от лишних мучений, если бы это было представлено в самом начале сегодняшнего заседания. Передайте копию документа мистеру Марино, мистер Джексон. Есть ли у вас ещё вопросы к свидетелю, мистер Марино?

— На данный момент нет, Ваша честь, — ответил Тони. — Но они могут появиться после ознакомления с новыми материалами.

— Я так и предполагал, — ответил судья Джеффрис. — В таком случае, мисс Райан, вы можете покинуть свидетельское место и вернуться на своё.

Как только она вернулась на место рядом со своим адвокатом, судья объявил ранний перерыв на обед и велел всем вернуться в зал суда до двух часов.

Мы с Тони нашли свободную комнату для консультаций в здании суда и принялись изучать документ. Из него следовало, что на дату расторжения нашего брака на счёте её компании лежало почти двести пятьдесят тысяч долларов. Как она и говорила, на сберегательном счёте значилось чуть больше тридцати тысяч, на текущем — пять тысяч.

Главным сюрпризом, однако, оказался инвестиционный счёт — на нём хранилось почти сто тысяч долларов. Итого её совокупные финансовые активы составляли триста восемьдесят пять тысяч долларов. Мне было трудно поверить, что за столь короткое время можно было накопить такую сумму — во всяком случае, законным путём.

— Что дальше? — спросил я Тони, когда мы сидели в соседнем ресторане в ожидании обеда. Нам уже принесли кофе — который, подумалось мне, и близко не стоял рядом с тем, что подавала Рэйчел в «Rose Cafe», — и мы пытались угадать ход мыслей судьи.

— Подождём и посмотрим, — сказал мой адвокат, ставший к тому времени и моим другом. — Чует моё сердце, он может огласить решение уже сегодня днём. Он предоставил мне огромную свободу при допросе как Лонгмана, так и твоей бывшей жены — куда большую, чем дал бы любой другой судья по семейным делам.

Думаю, он хотел зафиксировать в протоколе как можно больше сведений о причастности Лонгмана к этому делу — игра слов, не могу удержаться. У меня сильное подозрение, что он собирает материал против этого негодяя для Ассоциации адвокатов — именно поэтому и позволил мне разойтись.

Кстати, о Лонгмане. Ты видел, как он на тебя посмотрел после того, как Шивон потеряла сознание? Он хочет, чтобы ты умирал долго и мучительно. Ты слишком много раз его унижал — он не даст тебе уйти легко. Он хочет видеть, как ты корчишься в агонии. Этот человек — либо психопат, либо социопат. Из тех детей, что получают удовольствие, отрывая мухам крылья. И именно это он намерен проделать с тобой.

Если бы я был азартным человеком, я бы поставил на то, что он начнёт действовать, как только раздел имущества будет завершён. А это, как я уже сказал, может случиться уже сегодня днём.

Помни, что я говорил несколько недель назад. Когда он на тебя нападёт, я хочу быть в этом деле. Я не ясновидящий, но у меня сильное предчувствие, что твоя жизнь вот-вот круто изменится — если не в ближайшие дни, то через неделю-другую.

И да, я возьмусь за это на условиях гонорара по результату. Честно говоря, я, пожалуй, взялся бы и бесплатно — если бы не был уверен, что ты из этого выйдешь очень богатым человеком.

Может, ясновидящим Тони и не был, но его предсказание о том, что судья огласит решение в тот же день, оказалось точным.

Открыв заседание, судья Джеффрис первым делом обратился к адвокату Шивон.

— Мистер Джексон, — сказал он, — изменила ли ваша клиентка свои требования к бывшему мужу?

— Нет, Ваша честь, — ответил молодой адвокат. — Мисс Райан принимает заявление мистера Райана о его финансовом положении, однако по-прежнему настаивает на праве получить заявленное недвижимое имущество и по меньшей мере половину стоимости его прочих активов, включая половину пенсионных накоплений — когда они станут доступны.

Семейный дом имеет для моей клиентки особое значение, Ваша честь: именно под его крышей она провела большую часть замужней жизни и вырастила в нём обоих детей практически с самого рождения. Помимо этого, она вносила вклад в содержание дома и участвовала в выплате ипотеки на протяжении всех этих лет.

— Значит, она не согласна с тем, что положения Закона о семейном праве [Family Law Act — основной австралийский федеральный закон, регулирующий вопросы брака, развода, опеки и раздела имущества], касающиеся наследования, защищают дом и прилегающий участок? — уточнил судья Джеффрис. — И ваша клиентка не принимает утверждение мистера Райана о том, что все ипотечные и эксплуатационные расходы оплачивались им либо из средств целевого трастового фонда, либо из собственного располагаемого дохода?

— Нет, Ваша честь. Мисс Райан считает, что независимо от источника поступления, эти деньги были их совместными деньгами и, следовательно, составляли часть общего семейного имущества.

Что касается средств трастового фонда — моя клиентка понимает, что они неприкосновенны. Ей это не нравится, но она принимает этот факт.

— Позвольте уточнить, мистер Джексон, — сказал судья. — Ваша клиентка признаёт неприкосновенность средств трастового фонда, поскольку те являлись частью наследства, — однако не считает, что дом и земельный участок, составлявшие часть того же завещания, в равной мере защищены от претензий?

— Совершенно верно, Ваша честь.

— И ваша клиентка не готова пойти ни на какие уступки в своих требованиях, которые могли бы облегчить ход этого процесса?

— Ни в какой мере, Ваша честь.

— Благодарю вас, мистер Джексон. Можете сесть.

— Теперь к вам, мистер Марино, — сказал судья, поворачивая кресло в сторону Тони и меня. — В свете представленных доказательств того, что мисс Райан располагает значительной суммой, о которой прежде не сообщалось, желает ли ваш клиент каким-либо образом изменить свои требования — в примирительную сторону или в иную?

Тони встал, чтобы обратиться к судье.

— Я не понимаю, как мой клиент мог бы сделать свои требования ещё более уступчивыми, чем они уже являются, Ваша честь. Он не претендует ни на какую финансовую выгоду от бывшей жены — даже после того, как выяснилось, что её доходы превышали его собственные на протяжении значительного времени. Он не претендует на какую-либо часть её пенсионных накоплений. И он безвозмездно уступает ей право собственности на имущество, вывезенное ею из его дома.

Он также не намерен вносить поправки в своё исковое заявление с целью заявить требования на какую-либо часть финансовых активов бывшей жены. По большому счёту, всё, чего он хочет, — чтобы этот процесс наконец завершился и он мог жить дальше. Ему от неё ничего не нужно, кроме как увидеть её в зеркале заднего вида, когда он будет ехать обратно в Бэй-Сити, чтобы сосредоточиться на своём будущем — том самом будущем, в котором, как он когда-то думал, мисс Райан — или мисс Келли, как она теперь предпочитает себя называть — должна была сыграть свою роль.

Итак, нет, Ваша честь. Мой клиент не желает вносить изменений в свои требования.

— Благодарю, мистер Марино, — сказал судья Джеффрис. — Можете сесть.

Он взял пачку бумаг, лежавших на столе перед ним, постучал ею о столешницу, выравнивая стопку. Затем снял верхний лист, прочитал его — бессознательно покачав головой — и переместил в самый низ стопки. После этого вернул бумаги на стол.

— Я не вижу причин затягивать процесс, — произнёс он после короткой паузы, — поэтому оглашу своё решение. Письменный текст решения будет готов в ближайшие дни и станет доступен в пятницу следующей недели.

По существу, однако, решение будет следующим: сегодня, четырнадцатого мая 2020 года, я, судья Джошуа Джордж Джеффрис, выношу решение — за одним исключением — в пользу ответчика.

Данное решение основано на следующих факторах.

Первое: заявительница не имеет правовых оснований претендовать на семейный дом и прилегающий земельный участок, поскольку они перешли к ответчику по наследству.

Второе: утверждение заявительницы о том, что она участвовала в оплате ипотеки и расходов на содержание дома, отклоняется. Ответчик представил неопровержимые доказательства того, что все соответствующие расходы оплачивались им либо из целевого трастового фонда, либо из собственного располагаемого дохода — после внесения согласованного вклада в общие семейные счета.

Третье: требование заявительницы о продаже ответчиком проектного автомобиля и инструментов с последующим разделом выручки поровну отклоняется на основании фактов, изложенных во втором пункте.

Четвёртое: иск заявительницы в отношении пенсионного фонда ответчика отклоняется на том основании, что вынесение такого решения предполагало бы предоставление аналогичного права требования ответчику в отношении фонда заявительницы. Различие в размерах этих фондов учтено в следующем постановлении.

— Вот сейчас главное, — сказал Тони, наклонившись и шепнув мне на ухо.

— Пятое: заявительница выплачивает ответчику сумму в размере ста девяноста пяти тысяч пятисот долларов, что составляет пятьдесят процентов от совокупных денежных активов заявительницы по состоянию на шестое декабря 2019 года — дату вынесения «Decree Absolute».

— Это возмутительно, Ваша честь! — выкрикнул адвокат Шивон, вскакивая с места.

— Прошу прощения, мистер Джексон? — сказал судья Джеффрис. — Я вас правильно понял?

— Прошу прощения, Ваша честь. Я оговорился. Умоляю простить мне эту вспышку.

— Пусть это больше никогда не повторяется в моём зале суда, мистер Джексон, иначе вы проведёте некоторое время в камере за неуважение к суду. Должен заметить, что в этом зале сейчас присутствуют три человека, которым, по всей видимости, давно следовало бы оказаться в камере — либо по обвинению в неуважении к суду, либо по более серьёзным основаниям. Этот вопрос я принял к рассмотрению.

Итак, у вас был вопрос?

— Да, Ваша честь. По какому основанию моя клиентка обязана отдать половину своего состояния бывшему мужу, который об этом не просил, тогда как он не обязан делать то же самое?

— Мои доводы будут изложены в окончательном решении, мистер Джексон. Но они достаточно просты и состоят из двух частей.

Первый: как вы сами указали, выступая от имени своей клиентки, — неважно, из какого источника поступали деньги, которые ваша клиентка пыталась скрыть. Они являлись частью семейного дохода.

Второй: в качестве санкции за сокрытие реального финансового положения я изначально намеревался присудить раздел в соотношении семьдесят к тридцати в пользу ответчика. Однако я скорректировал это соотношение до пятидесяти на пятьдесят — в качестве компенсации разницы в размерах пенсионных фондов сторон.

Вы вправе обжаловать моё решение, если пожелаете, мистер Джексон. Это ваше право. Так же как и моё — задать определённые вопросы... впрочем, это разговор для другого времени и другого места.

В этой части мира судьи не стучат молотком. Они просто объявляют, что слушание закончено.

— Заседание объявляется закрытым, — произнёс судья Джошуа Джеффрис, после чего все присутствующие в зале встали, и он покинул своё место.

Глава девятая

22 мая 2020 г. — 8 июня 2020 г.

Верный своему слову, судья Джеффрис опубликовал решение по нашему делу о разделе имущества в пятницу на следующей неделе после слушания. И, как предсказывал Тони, Лонгман несколько дней спустя нажал на спусковой крючок — и лавина, которой суждено было похоронить мою репутацию, пришла в движение.

Всё началось с короткой заметки в разделе судебной хроники воскресного выпуска «Moreton Courier» — главной ежедневной газеты штата и его столицы.

Я её не видел, но на следующее утро позвонил Тони.

— Игра началась, друг мой, — таковы были его первые слова. — Похоже, Лонгман не теряет времени. Загляни в свою электронную почту. Я переслал тебе копию того, что считаю его первым предупредительным выстрелом.

Советую задраить люки, зарядить пушки и держать их наготове, Фрэнк. Следующий залп будет нацелен в твою ватерлинию. Он намерен тебя потопить — в этом нет никаких сомнений.

За время, проведённое с Тони, я успел узнать, что он любит использовать классические цитаты и говорить аллегориями, чтобы донести мысль.

Я открыл почту и прочитал пересланную им статью:

«На этой неделе в ходе слушания в суде по семейным делам были подняты вопросы о честности одного из высокопоставленных полицейских штата.

В ходе недавнего заседания по разделу имущества прозвучали обвинения в том, что упомянутый высокопоставленный офицер далеко не безупречен. Согласно этим обвинениям, он причастен к различным незаконным видам деятельности: в частности, имеет связи с наркосиндикатами и тесно связан с сетью распространения детской порнографии.

Необходимо задаться вопросом: есть ли в этих обвинениях доля правды — или же они были выдвинуты в качестве гневной реакции на решение суда, обязавшего бывшую жену разделить со своим экс-мужем половину своего немалого состояния?»

Подробностей статья не содержала, однако ключевые обвинения, прозвучавшие в зале суда, в ней были обозначены. Как справедливо заметил Тони, сомнений не оставалось: я оказался под прицелом.

Похоже, моему адвокату предстояло наконец в полной мере отработать свой гонорар. Чем всё завершится — улучшением моего финансового положения или тем, что я проведу остаток жизни за решёткой, — пока оставалось лишь предметом догадок.

***

Следующий залп Лонгмана прозвучал на следующий же день: скандальный ведущий, имевший эфир и на радио, и на телевидении, решил развить тему, поднятую журналистом.

«Как так вышло, что полицейский, подозреваемый в связях с международной сетью детской порнографии, был повышен до звания суперинтенданта в полиции штата?» — таков был его вступительный вопрос.

«Тот факт, что его вообще рассматривали на подобное повышение, несмотря на широко известные тесные связи с наркобизнесом и участие в извращённых сексуальных практиках — включая педофилию, — попросту не укладывается в голове.

О тех, кто его назначил, не лучшим образом свидетельствует то, что они знали о его коррупционных делах до повышения.

После завершения собственного расследования в отношении как упомянутого высокопоставленного офицера, так и культуры замалчивания, похоже, укоренившейся в нынешней полиции штата, я расскажу больше.

Судя по недавнему решению суда по семейным делам — решению, оказавшемуся весьма выгодным для всё того же высокопоставленного полицейского, — в поле моего расследования может попасть и судебная власть. Кажется, давно пора премьер-министру штата распорядиться о проведении ещё одного расследования — на этот раз в отношении всего сектора правопорядка в целом.»

Тот же материал был повторён в вечернем телеэфире скандального ведущего.

Двумя днями позже «Moreton Courier» — принадлежащий той же медиаорганизации, что и теле- и радиостанции, где работал этот горлопан, — вышла с публикацией на первой полосе под жирным заголовком: ГРЯЗНЫЙ КОП ПОЛУЧИЛ ОТКАТ.

Имена в статье не назывались, однако обвинениям, прозвучавшим на слушании по разделу имущества, была придана дополнительная весомость. В материале также отмечалось, что герой статьи недавно получил повышение в полиции штата и теперь возглавляет отдел по расследованию тяжких преступлений Бюро уголовных расследований. И лишь в самом конце автор вскользь упомянул, что «значительная выплата» была частью бракоразводного урегулирования. Вот вам и честная журналистика.

Следуя намёку, брошенному скандальным ведущим в своих теле- и радиотирадах, газетная статья задавалась риторическим вопросом: если отдел по расследованию тяжких преступлений отвечает за дела, связанные с наркотиками и преступлениями против детей, не перешли ли там к принципу «пусти козла в огород»?

Радиоэфир я не слышал. Телевизионной тирады тоже не видел. Зато печатную статью видел. Её трудно было не заметить — она занимала всю первую полосу главной городской газеты.

Увидев её, я немедленно позвонил Тони Марино.

— Думаю, пора спускать псов войны, Тони, — сказал я, едва он ответил. Цитировать классиков умел не только он.

— Я уже этим занимаюсь, — ответил он немедленно. — Документы подготовлены, план контратаки почти готов. Единственное, что меня сдерживает, — это список ответчиков. Лонгман, Джексон и твоя бывшая жена уже в нём. Добавил скандального ведущего, а также теле- и радиостанции, которые он использовал для атаки на тебя.

Сегодня утром добавил авторов обеих статей — первоначальной и последующей, — их главного редактора, саму газету и организацию, которой принадлежат все три СМИ. Теперь жду, сколько ещё народу попадёт в сеть. Дадим им неделю-другую — и начнём отвечать.

Но это не помешает мне рассылать предписания о прекращении противоправных действий, — добавил он. — Я уже подготовил письма с требованием опровержений и полностраничных публичных извинений от всех, кто на тебя клеветал. Они уйдут, как только кто-нибудь из них назовёт твоё имя прямо — хотя, по сути, тебя уже идентифицировали по косвенным признакам.

Эта битва не выиграется за один день, Фрэнк, — предупредил он. — Но это война, в которой я знаю, как победить. Помни: чем больше ущерба они нанесут твоей репутации, тем весомее будет награда. Готовься к марафону, друг мой, потому что это определённо не спринт.

Кстати, советую тебе начать думать о новой карьере. Вопреки тому, что я говорил несколько недель назад, — при такой огласке нынешнюю спасти не получится. Недолго ждать, пока политики увидят возможность поднять себе рейтинги — особенно к приближающимся выборам. Если это случится — хотя, пожалуй, правильнее сказать «когда случится» — твоё будущее выйдет из-под контроля твоих начальников.

Другие СМИ не заставили себя ждать: уже через несколько дней после первой публикации моё имя начало появляться в газетных колонках и в радио- и телевизионных ток-шоу. К концу мая в эфире уже крутили мои фотографии с какого-то официального мероприятия — в новенькой форме суперинтенданта с нашивками и короной на плечах.

Как и предсказывал Тони, вскоре подтянулись выборные политики со своими назначенными советниками. В понедельник восьмого июня меня вызвали на встречу с начальством — главным суперинтендантом Бюро уголовных расследований и помощником заместителя комиссара по оперативной работе. Оба пришли к выводу, что в свете выдвинутых обвинений мне не следует выступать перед прессой в качестве представителя службы. По их мнению, моё присутствие на публичных мероприятиях стало бы контрпродуктивным.

Итогом встречи стало то, о чём я и предупреждал Рэйчел: меня отстранили от должности на время расследования обвинений. Вести его должно было Управление по этическим стандартам [ESC — Ethical Standards Command — внутренняя служба полиции, расследующая нарушения этики и коррупцию в рядах офицеров].

Тогда я понял, что моё время в полиции штата подошло к концу. Возможно, Лонгман и не добился моего подчинения, но мою карьеру — выиграл он или проиграл — он уже уничтожил.

Я буду по ней скучать. Двадцать семь лет — это была моя жизнь. Но мне ещё не было пятидесяти, и начать заново я был вполне в состоянии. Особых тревог о том, чем займусь дальше, я не испытывал — это и не имело принципиального значения. У меня неплохо шли дела с биржевой торговлей, хотя после повышения времени на неё оставалось мало. С большим запасом свободного времени я мог добиться куда большего.

Кроме того, Игорю мог вполне пригодиться ещё один помощник детектива. Но с лицензией частного детектива придётся подождать, пока обвинения не будут сняты. Конечно, если план Лонгмана подставить меня сработает, лицензия частного детектива будет самой меньшей из моих забот. Скорее всего, я окажусь в тюрьме, где мои перспективы на долгую жизнь резко сократятся.

***

— Что это? — спросил старший детектив-инспектор Артур Фергюсон, наблюдая, как я упаковываю личные вещи после возвращения с встречи с начальством.

— Меня отстранили, — ответил я.

— Надолго?

— Пока Управление по этическим стандартам не завершит расследование. Месяц? Год? Кто знает. По крайней мере, мне сохранят полное жалованье до конца расследования. Не большое утешение, но хоть что-то.

— Полагаю, иначе было нельзя — при такой шумихе в прессе, — сказал мой друг и подчинённый. — Хотя бы они дают тебе презумпцию невиновности — чего не скажешь о СМИ и политиках. Те с удовольствием бы тебя повесили, четвертовали и выставили голову на колу посреди городской площади.

Знай, что среди твоих людей нет никого, кто верил бы хоть одному слову из того, что говорят. Хотя, если разобраться, там есть доля правды — за исключением части про коррупцию, конечно. Я работаю с тобой пятнадцать лет и ни разу не встречал человека честнее тебя.

— Что значит «есть доля правды»? — сердито спросил я. — Там нет никакой правды.

— Подумай, Фрэнк, — сказал Артур спокойно. — То, что они о тебе говорят, верно в отношении каждого из нас. Мы все каждый день имеем дело с наркоторговцами, педофилами и создателями детской порнографии — не говоря уже о ворах, мошенниках, живодёрах и убийцах. Это наша работа. Они — отбросы общества. А мы обязаны защищать от них законопослушных людей.

Но это не делает нас коррумпированными. И не означает, что мы добровольно якшаемся с теми, кто совершает такие преступления. Конечно, один-два человека из наших рядов порой оказываются в одном болоте с плохими ребятами — но что касается тебя, я уверен на сто процентов: ты не из их числа. И члены твоей команды тоже это знают.

Слова Артура подействовали лучше любого успокоительного, и домой я ехал с ощущением, что всё может быть не так плохо, как кажется.

Это ощущение улетучилось в тот же день. Ближе к вечеру на пороге появилась группа сотрудников Управления по этическим стандартам — с ордером на обыск дома и хозяйственных построек и на изъятие всех личных файлов и электронных устройств. Компьютеры, телефон — всё было изъято. Забрали даже новый настольный компьютер, купленный для биржевой торговли. Но меня это не особо встревожило: ничего такого, что я хотел бы скрыть, на нём не было. К тому же у меня оставался ноутбук, который сын купил мне в больнице, — пару дней назад я вместе с блокнотом с паролями отвёз его к Адаму Якобсену.

Я был благодарен себе за то, что вовремя выделил из земельного владения участки, на которых стояли дома Адама и Нобби, и продал их через Макса Салливана офшорной компании. Чтобы отследить связь между мной и этими двумя участками, пришлось бы хорошенько покопаться. Пока что они надёжно выходили за рамки действия ордера Управления по этическим стандартам.

Предвидя подобный день, я после возвращения на работу купил новый телефон, а старый оставил лежать вместе со старыми компьютерами. Все текстовые сообщения и голосовые записи на нём я сохранил именно для такого случая. Разумеется, данные дублировались в облачном хранилище, а копии были переданы Максу, Гарри и Алану Макгрегору. Оставалось надеяться, что эта заблаговременная подготовка убережёт меня от необходимости оправдываться по обвинениям, состряпанным Лонгманом.

Впрочем, несмотря на неудобства от обыска, я был рад, что они забрали старые компьютеры, пылившиеся в углу домашнего кабинета. Если они сделают свою работу как следует — а оснований думать иначе у меня не было, — то смогут с точностью до даты и времени установить, когда улики была подброшены на мои машины.

Осматривая пластиковую плёнку, в которую были завёрнуты компьютеры, сами корпуса, жёсткий диск и соединительные кабели, они должны были обнаружить отпечатки пальцев Лонгмана и другие следы, указывающие на его причастность к фальсификации доказательств.

А если они напортачат — у меня всегда оставались результаты более раннего осмотра компьютеров Спецотделом. По крайней мере, я на это рассчитывал.

***

Большинство телефонных звонков, которые я получал после выхода первых статей и моего отстранения, были от журналистов, желавших взять у меня интервью — чтобы, как они выражались, «дать мне возможность рассказать свою версию событий». Всем я давал один и тот же ответ: «Полиция штата не комментирует текущие оперативные дела».

Среди звонков, поступивших после публикации статьи в «Moreton Courier», однако, были звонки от сына Джека и дочери Алисии.

Они знали и о текстовых и голосовых сообщениях с угрозами от Лонгмана, и о том, что сделал муж Элис, — я держал их в курсе хода как бракоразводного процесса, так и переговоров о разделе имущества. Хотя я и рассказывал им об обвинениях, прозвучавших в зале суда, интенсивность последовавших атак всё же застала их врасплох.

— И будет еще хуже, — сказал я им во время совместного телефонного разговора. — Вы услышите обо мне очень неприятные вещи, которым многие поверят. Всё, о чём я вас прошу, — думать своей головой, прежде чем делать какие-либо выводы. Обещаю: ничего из того, что вы услышите, не будет правдой.

— Мы и без того это знаем, пап, — сказал Джек. — Не забывай, что мы знаем тебя всю жизнь. Мы знаем, какой ты есть на самом деле. А не тот, кого из тебя пытаются изобразить. Ни один из нас не может поверить, что мама действительно согласна с тем, что о тебе говорят.

— У неё нет голоса в этом деле, — ответил я. — Она полностью под влиянием Лонгмана.

— Чем мы можем тебе помочь, пап? — спросил Джек после короткой паузы.

— Просто верьте мне и не высовывайтесь, — сказал я. — Если к вам придут из Управления по этическим стандартам — говорите правду. Если попытаются давить — прерывайте беседу и требуйте присутствия адвоката.

Я дал им номер Тони Марино.

— Всем остальным, кто спросит о наших отношениях, можете говорить, что мы в размолвке и что вы со мной уже какое-то время не общаетесь. Только не пытайтесь приукрашивать. «Какое-то время» — этого вполне достаточно. Это может означать часы, дни, недели или месяцы. Главное — не давайте никому повода, который смогут использовать против вас.

— Или против тебя, — сказала Алисия. Я не зря участвовал в воспитании этих глупых детей.

— Какие слова ты использовал, когда мы спрашивали, не стоит ли позвонить маме после твоего инфаркта? — продолжила она. — Не ври. Уклоняйся и увиливайй, но не ври.

Мы все рассмеялись её замечанию.

— Кстати, — сказал я. — Ваша мать теперь знает, что я лежал в больнице в то время, когда она считала меня на операции под прикрытием. Если она ещё не устроила вам разнос за то, что не сказали ей, — ждите этого при следующем разговоре.

— Она уже давно не говорила ни с кем из нас, — сказала Алисия, с особым ударением произнося «давно». — Судя по всему, когда ваш развод стал окончательным, она решила, что развелась заодно и с нами. Да и до этого она звонила всего пару раз после твоего исчезновения.

— Это дело рук Лонгмана, — объяснил я. — Из разговоров, которые я слышал, пока они жили в доме: она принадлежит ему — и только ему, — исключая всех остальных, включая собственных детей. Если она и звонила вам, то явно без его ведома. Развод лишь придал официальный статус тому разрыву, который уже произошёл — между ней и вами, и между ней и мной.

Глава десятая

30 мая 2020 года

В тот, казавшийся бесконечным и чрезвычайно напряжённым период мне становилось всё труднее держаться на плаву. Но как раз когда я решил, что зыбучий песок депрессии и безнадёжности вот-вот поглотит меня, одно событие вытащило меня из трясины.

В субботу днём, вскоре после того как обрушилась лавина новостей о моих предполагаемых преступных деяниях, я занимался косметическим ремонтом своего проектного пикапа XY, когда выносной пульт управления, установленный в мастерской, оповестил о прибытии гостя. Я проверил телефон: какая-то машина съехала с главной дороги и свернула к воротам моего участка. Я наблюдал, как из водительского окна высунулась рука и включила двустороннюю связь.

— Чем могу помочь? — спросил я.

— Фрэнк. Это Рэйчел. Мне нужно с тобой поговорить.

Её приезд удивил меня — я не знал, что она знает, где я живу. За тот месяц, что мы встречались, я ни разу не привозил её на ферму: берёг это на тот момент, когда мы будем готовы сделать следующий шаг.

— Это не лучшая идея, Рэйчел, — ответил я. — Чем дальше ты сейчас держишься от меня, тем лучше для тебя. Я не хочу, чтобы вся та грязь, которую льют на меня, перекинулась и на тебя.

— Именно об этом я и хочу с тобой поговорить, — сказала Рэйчел. — Пожалуйста, впусти меня, Фрэнк. Мне нужно попросить у тебя прощения за то, как я отреагировала, когда ты рассказал мне о своих опасениях. Я решила, что ты придумал какую-то нелепую историю, потому что хотел со мной расстаться. Теперь я понимаю, что ты говорил правду и просто пытался меня защитить.

Я открыл ворота через приложение на телефоне. Она заехала на парковочное место перед гаражами, а я стоял в распахнутых дверях мастерской.

Едва выйдя из машины, она бросилась ко мне, обвила руками мою шею и прижала свои губы к моим. Слой пыли, которым я покрылся, шлифуя кузов грузовика, её, судя по всему, нисколько не смутил.

Прошло больше года с тех пор, как мы в последний раз делили страсть, заключённую в таком поцелуе, — и я вынужден был признать, что жаждал этого каждый раз, когда позволял себе думать о ней. Я притянул её к себе и прижал её тело к своему.

— Я скучала по тебе каждый день, пока мы были порознь, — сказала она, переводя дыхание, когда наконец отстранилась.

— Я тоже по тебе скучал, — неловко ответил я. — Но приезжать сюда — не лучшая идея. Тебе нужно держаться от меня подальше, особенно сейчас. Лонгман следит за мной, и он не постесняется покрутить нож в ране, причинив боль тебе. Разумнее всего было бы сесть в машину и вернуться в город.

— А что, если я не хочу поступать разумно? — спросила Рэйчел.

— Тогда заходи внутрь, подальше от чужих глаз, — сказал я, закрывая двери мастерской и ведя её к боковому входу в дом. — За чашкой кофе я попробую тебя убедить.

— Иди на кухню, — сказал я, когда мы оказались внутри, — пока я переоденусь.

Сняв покрытые пылью ботинки и рабочую одежду и оставшись в шортах и футболке, я вышел к Рэйчел на кухню. Она сидела на барном стуле у стойки и с интересом осматривала то, что успела увидеть в доме.

— Здесь красиво, — сказала она, пока я ставил вариться кофе. — Очень по-мужски. Но со вкусом.

— Спасибо, — ответил я. — После того как Шивон ушла, я убрал из дома каждый её след. Иначе я бы здесь не смог жить. Надеюсь, я не переборщил с мужественностью — я старался не превращать это место в берлогу. Просто не хотел оставлять ничего, что напоминало бы мне о её влиянии на этот дом.

— Нет, — ответила Рэйчел. — Мне кажется, ты нашёл удачный баланс, не утратив при этом тестостерона.

Она улыбнулась, давая понять, что говорит без иронии.

— Итак, — сказал я, — если ты меня извинишь — пока кофе варится, я быстро приму душ. Нужно смыть всю эту краску с волос. Моя домработница не любит, когда я разношу её по всему дому. Осмотрись пока, если хочешь. Мне было бы интересно услышать твоё мнение.

— Пожалуй, так и сделаю, — сказала она, когда я пошёл по коридору в сторону главной спальни.

Я уже домылся и намыливал волосы шампунем, когда почувствовал лёгкий сквозняк на спине — дверца душевой кабины открылась.

— Вот, — хрипло сказала Рэйчел, прижимая своё обнажённое тело к моему. — Позволь мне.

Её мягкие лобковые волосы, трущиеся о мои ягодицы, упругие груди, прижатые к спине — всё это было совершенно недвусмысленно, пока она тянулась, чтобы взять у меня бутылку шампуня. В паху поднялась волна тепла, которой я не ощущал с того самого вечера, когда мы прощались у её двери на нашем предпоследнем свидании. После нашего прощального свидания и поцелуя на ночь, разумеется, не было.

Пока она массировала мне голову, моя мужская сила начала просыпаться, а она тем временем всё настойчивее прижимала к моей спине твердеющие соски. К тому времени как она смыла шампунь с моих волос, я был в полной боевой готовности. Когда я повернулся и крепко прижал её к себе, опуская голову, чтобы соединить свои губы с её, она не могла не почувствовать, как моя настойчивая плоть упирается ей в живот. Вся моя решимость держать её на расстоянии испарилась в одно мгновение. Я хотел её. Нет. Она была нужна мне.

Не говоря ни слова, она повернулась ко мне спиной и оперлась о кафельную стену большой душевой кабины. Послание было недвусмысленным. Я понял, что в прелюдии сейчас нет смысла, едва провёл пальцами по складкам её киски, чтобы проверить готовность. Её влажность говорила сама за себя: она нуждалась во мне не меньше, чем я в ней.

Будучи немного выше среднего — и по длине, и по толщине, — я не торопился. Не хотел, чтобы наш первый раз оказался неприятным опытом.

Я начал с того, что провёл головкой по всей длине её половых губ, прилагая ровно столько усилия, чтобы раздвинуть нежные складки и смазать её соком острие моего копья. Продвигаясь вперёд, я скользнул вдоль всей щели и добрался до бугорка её клитора. Одного лишь лёгкого прикосновения головки моего члена к её набухшей кнопке оказалось достаточно, чтобы она взорвалась первым оргазмом.

Оставив член зажатым между её губками, я обхватил её обеими руками, взяв по груди в каждую ладонь, и мягко массировал соски, пока она содрогалась в спазмах. Не знаю, была ли в этом причина, но её внутренние губы продолжали пульсировать вокруг моего члена казалось бесконечно долго.

Когда она начала спускаться с пика наслаждения, я принялся скользить своим всё более твёрдым стержнем вперёд-назад по её ставшей чрезвычайно влажной щели, заставляя её взрываться новым оргазмом каждый раз, когда я касался клитора. Они были, пожалуй, слабее первого — но её тело дрожало при каждом, так что спутать с чем-то другим было невозможно.

— Введи его в меня, — взмолилась она, когда я потянулся назад для очередного толчка. Её желание подчеркнул ответный толчок бёдрами — как раз в тот момент, когда моя головка поравнялась со входом.

Все мысли об осторожности улетучились, когда она одним движением поглотила меня целиком. Несмотря на её готовность, я испугался, что причинил боль. Она закричала и задрожала, как банши, пока каждый сантиметр растягивал её узкое отверстие и входил в бархатные стенки её влагалища.

Я замер, почувствовав, как мой пах упёрся в её красивые, округлые, но упругие ягодицы. Понадобилось всё моё самообладание, чтобы не сорваться, пока стенки её влагалища сжимались вокруг меня судорожными волнами.

— Теперь, — выговорила она прерывисто, пытаясь справиться с дыханием, — трахни меня, как двухдолларовую шлюху в переулке после гулянки в городе. Я ждала этого с той минуты, как ты появился в моей жизни.

Я не удержался. Рассмеялся.

— Чего ты смеёшься? — спросила Рэйчел, поворачивая голову.

— Потом объясню, — ответил я. — Сейчас я немного занят.

И я начал медленно вытаскивать член назад — совсем чуть-чуть, — а затем так же медленно входить снова. Она застонала, почувствовав движение. Интенсивность стонов нарастала по мере того, как я оттягивался дальше. На этот раз я вывел половину и медленно вошёл обратно.

— Сильнее, — снова взмолилась она. — Я не фарфоровая кукла. Я не сломаюсь.

— Для меня — кукла, — сказал я, почти полностью выйдя и так же медленно войдя лишь наполовину.

— Это что значит? — спросила она, пытаясь играть словами, одновременно толкаясь назад, чтобы принять меня глубже.

— Китайская кукла.

— Сегодня — нет, — сказала она, притворяясь сердитой. — Сегодня я двухдолларовая шлюха. Помнишь? Так что лучше начни трахать меня соответственно, иначе мне придётся поискать того, кто это сделает.

— Но ты такая узкая, — сказал я. — Заниматься с тобой любовью — это, наверное, как лишить девственности молодую девушку.

— Потому что я ни с кем не была с тех пор, как мы начали встречаться. Даже после того, как мы расстались, я ни разу ни на кого другого не посмотрела. Даже мой другой Фрэнк — мой вибратор — меньше тебя. А теперь — трахни меня по-настоящему.

На этот раз я вышел полностью, а затем провёл своей твёрдой, но мягкой на конце головкой по всей длине её щели. Как и раньше, она взорвалась оргазмом, как только я добрался до клитора. Пока она была в его власти, я одним стремительным и мощным толчком вошёл в неё на всю длину. Как и прежде, она закричала и задрожала в момент проникновения.

Крик поднялся на октаву, когда головка ударилась о шейку матки. Уверен, если бы я не держал её крепко за грудь, она бы рухнула — настолько мощным был взрыв.

Я держался столько, сколько мог. Как и Рэйчел, я не был ни с кем, кроме собственной руки, с самого начала наших отношений — а на деле ещё дольше — и затяжное сжатие её вагинальных стенок и мышц вокруг меня оказалось сильнее моей выдержки. Я внезапно взорвался, извергая, как мне казалось, целые галлоны горячего семени в её лоно. Интенсивность моего оргазма оказалась слишком сильной и для моей двухдолларовой шлюхи — она кончила снова одновременно со мной. Только на этот раз она не закричала, а издала мощный рык. Он гармонично слился с моим.

Странные мысли приходят в голову в такие мгновения. Я отметил, что наш совместный рык прозвучал на удивление слаженно. Её голос был чуть выше моего — и я поймал себя на мысли: а не стоит ли нам подумать о гастролях, если с нынешней карьерой не сложится?

Впрочем, дело могло быть просто в акустике душевой кабины. В душе мы все звучим лучше, чем в жизни.

Рэйчел была без сознания. Я подхватил её, схватил полотенце и отнёс на кровать. Придерживая её одной рукой, другой откинул одеяло и расстелил полотенце, после чего аккуратно уложил её. Полотенце не только впитает влагу с её мокрого тела, но и поглотит часть спермы, которая неизбежно вытечет из её киски. Уложив её, я перекатил её на бок в безопасное положение — на случай, если её вдруг затошнит, когда она придёт в себя. Взяв ещё одно полотенце, я обтёр её и укрыл одеялом.

Достав из бельевого шкафа третье полотенце, я обмотал его вокруг себя и отправился на кухню за кофе. Рэйчел спала мирно. Ей нужен был отдых после стольких оргазмов за столь короткое время. У меня был всего один, зато воистину эпический.

Кофе, заваренный мной раньше, успел остыть за тот час с лишним, что мы провели в душе, поэтому я приготовил новую порцию и вернулся в спальню с двумя чашками крепкого чёрного кофе. Аромата местной смеси — выращенной и обжаренной здесь же — оказалось достаточно, чтобы вернуть мою спутницу по душу в мир живых; пусть и не сразу.

— Спасибо, — хрипло проговорила Рэйчел, когда я поставил чашку на её тумбочку.

— Оно того стоило, — сказала она, привстав и сделав первый глоток.

— Это с местной плантации, которой управляет бывший... э-э... мой клиент, нашедший своим садоводческим навыкам более социально приемлемое применение, — ответил я, забравшись на свою сторону кровати и устроившись спиной к изголовью. — Он говорит, что именно вулканическая почва придаёт этому сорту неповторимый характер. Судя по всему, он нашёл именно тот режим обжарки, который раскрывает пикантный вкус и солодовый аромат зёрен. По крайней мере, именно так написано на пачке.

— Я не о кофе, кретин, — сказала она, и улыбка расцвела на её красивом лице. — Хотя кофе тоже неплохой. Я говорю о душе.

— А, об этом, — ответил я, продолжая притворяться дурачком. — Думаю, секрет в правильном шампуне. На бутылке написано, что он придаёт волосам блеск и очищает кожу головы. К тому же предотвращает перхоть.

Мягко поставив чашку обратно на тумбочку, Рэйчел перекатилась ко мне и ударила по руке — по-настоящему, сильно.

— Нет! Я говорю о том, как ты изнасиловал меня в душе, болван.

— Это была ты? — спросил я. — Я думал, на меня напала двухдолларовая шлюха. Кстати, как её зовут? Я всегда стараюсь хотя бы знать имена женщин, в изнасиловании которых меня обвиняют.

— Трикси, — без малейшей паузы ответила Рэйчел. — Она из бедной, но честной семьи, но уже давно не получала любви. Был у неё парень, но у него случились небольшие неприятности в жизни, и он, похоже, не мог дать ей то, что ей было нужно. Они расстались чуть больше года назад, и с тех пор она по нему тоскует.

Ты так похож на её бывшего, что она не смогла удержаться. Решила взять дело в собственные руки — хотя, если честно, именно так она и поступала последний год или около того, — и устроила тебе засаду прямо в душе. Она так тебя хотела, но понятия не имела, что ты удовлетворишь её до такой степени, что она потеряет сознание.

— И где Трикси сейчас? — спросил я.

— Ушла. Едва пришла в себя, натянула свои вызывающие шмотки и дала дёру. Попросила меня извиниться за то, что так с тобой обошлась, но сказала, что ещё одного раунда не выдержит — по крайней мере, пока. Должна сказать, уходила она, прихрамывая.

— Что ж, я рад, что она ушла, — сказал я. — Я тоже, пожалуй, не потяну ещё одного такого раунда — во всяком случае, в ближайшее время.

— Думаю, пока тебе ничего не грозит, — сказала Рэйчел. — Но нет никакой гарантии, что она не наведается снова. Теперь, когда она тебя попробовала, неизвестно, когда ей снова захочется добавки. Кстати, об этом: почему ты засмеялась, когда она говорила тебе, что хочет, чтобы с ней обращались как с двухдолларовой шлюхой?

Я рассказал Рэйчел о высказывании Шивон про «ночные похождения в городе» — когда та использовала единственный случай, когда я не смог взять трубку, как оправдание для того, чтобы вообще не звонить мне во время поездок с Лонгманом.

Рэйчел рассмеялась, оценив иронию ситуации. Шивон никогда не смогла бы этого сделать.

Хотя она вела себя довольно скромно, когда села, чтобы выпить кофе — при этом подтянув простыню, чтобы прикрыться, — но когда повернулась, чтобы ударить меня по руке, та соскользнула. Судя по всему, она не заметила, что теперь сидит лицом ко мне, обнажив свои восхитительные груди. Или заметила, но предпочла сделать вид, что нет.

Я, однако, заметил. И это зрелище самым разрушительным образом сказывалось на моём самообладании. Это она как раз заметила.

— Трикси рассказала мне об этом перед уходом, — сказала она, указывая на растущую выпуклость под моим полотенцем. — Сказала, что несмотря на то, что никогда в жизни не чувствовала себя такой наполненной, она жалеет, что не увидела, что именно стало этому причиной. Попросила меня описать ей увиденное, если мне когда-нибудь представится возможность взглянуть. Думаю, раз уж ты каким-то образом заманил меня в свою постель, будет справедливо, если я посмотрю, что именно заставило её с таким восторгом отзываться о своём опыте.

Пока она говорила, мой член достиг полной эрекции и болезненно оттягивал стесняющее его полотенце. Рэйчел, должно быть, заметила, какой эффект произвело на меня эротичное зрелище её тела, и сжалилась надо мной. Она наклонилась и сняла полотенце с моей талии. Мой член сделал остальное сам — выскочил из-под ног вверх и громко шлёпнулся о живот.

Не раздумывая ни секунды, она отбросила оставшуюся простыню, соскользнула ниже по кровати и накрыла мой разбушевавшийся орган своими восхитительными губами. Я застонал, когда она взяла в рот примерно половину его длины, а затем потянулась назад, чтобы обвести языком головку.

В течение следующего часа мы исследовали тела друг друга, открывая многочисленные эрогенные зоны и узнавая, что возбуждает каждого из нас. Насытив потребности Трикси, на этот раз мы занимались любовью нежно и неторопливо.

Израсходовав свою страсть в первом взрывном оргазме, я мог теперь продержаться значительно дольше. Для Рэйчел это было не так: она кончила, как только я вошёл в неё, и не переставала кончать, пока я наконец не излился в ней — во второй и в третий раз.

— Я надеялась, что мы окажемся вот так в ту ночь, когда ты со мной расстался, — сказала Рэйчел, лёжа с головой на моей груди, пока мы приходили в себя после любовного экстаза.

— Я тоже, моя дорогая, — ответил я, целуя её в макушку. — Но мне нужно было рассказать тебе, что происходит в моей жизни, прежде чем мы доберёмся до этой стадии. Я не хотел, чтобы мы слишком сближались до того, как ты поймёшь, во что ввяжешься, если мы перейдём на следующий уровень. Хотя тогда я не признавался в этом даже себе — я был слишком влюблён в тебя, чтобы позволить тебе оказаться втянутой в то, что могло — и в итоге стало — опасной и разрушительной ситуацией.

— Тогда я этого не понимала, — сказала она. — Но теперь понимаю. Время, проведённое в разлуке, позволило мне объективно взглянуть на всё, что ты говорил мне в ту ночь, и я знаю: ты никак не мог быть причастен к тому, в чём обвиняют тебя эти злобные люди. Едва прочитав первую статью, я поняла, что должна приехать к тебе и попросить прощения за то, что тогда заподозрила тебя в скрытых мотивах.

Ещё минут пятнадцать мы крепко держали друг друга в объятиях. Тогда я понял, что несмотря на все опасности, я не хочу её отпускать снова.

Солнце уже клонилось к горизонту на западе, когда мы снова отправились в душ — смыть следы дневного любовного марафона. Я был рад, что в своё время догадался поставить большой водонагреватель: в душевой кабине мы провели немало времени. Не всё время непосредственно под струями воды.

— Думаю, тебе лучше остаться на ужин, — сказал я, когда мы вытирали друг друга. — Нам есть о чём поговорить.

Я и без того собирался предложить ей остаться, когда готовил кофе почти два часа назад, и вытащил размораживаться из морозилки пару стейков.

На кухню мы вошли с недопитыми чашками остывшего кофе. На мне были баскетбольные шорты и футболка.

Рэйчел была в одной из моих деловых рубашек с закатанными рукавами. Она доходила ей почти до колен, так что нижнее бельё и не понадобилось. Когда она уезжала из дома, планировала задержаться ненадолго и о сменной одежде не подумала. Раздевшись перед тем, как присоединиться ко мне в душе, она решила оставить бюстгальтер, трусики, шорты-карго и рубашку-поло чистыми для дороги домой.

Пока я жарил стейки из говяжьей вырезки на гриле на задней террасе, Рэйчел собрала салат из того, что нашлось в холодильнике и кладовой. Она также обнаружила банку чили в коричневом уксусе, которую я держал в холодильнике. Я добавляю этот перец в карри и в свой чили кон карне, чтобы придать им остроту. Она смешала немного уксуса с майонезом и сделала пикантную салатную заправку.

Заходящее солнце окрасило западный небосвод в красные, оранжевые и розовые цвета, пока мы сидели на террасе под открытым небом и наслаждались едой. Разговор охватил всё, что произошло в наших жизнях с момента последней встречи. Единственной темой, которую мы не затронули, было то, что происходило в моей жизни прямо сейчас. Думаю, мы бессознательно договорились оставить это на потом.

Этот разговор состоялся, когда мы устроились на диване в гостиной. Я поставил вариться свежую порцию кофе, прежде чем убрать тарелки в посудомоечную машину. К тому времени, как я разложил сырную тарелку вместо десерта, кофе был готов.

Пока я готовил закуску, я попросил Рэйчел выбрать что-нибудь из моей коллекции CD. Когда я нёс поднос в комнату, из колонок уже звучала композиция с одного из моих любимых альбомов классической гитары. Она успела уютно устроиться в углу дивана, поджав по себя ноги под себя — так, как умеют только женщины.

Поставив поднос на журнальный столик, я передал ей кофе и сел рядом — не в противоположный угол, а на среднюю подушку.

— Моя бывшая жена, может, и оказалась шлюхой, — сказал я, берясь за свою чашку, — но она сказала мне одну вещь, с которой я не могу не согласиться.

— Да? — откликнулась Рэйчел. — И что же это?

— Что ездить по просёлочным дорогам ночью — безрассудство, — ответил я. — Судя по всему, в это время на дорогах хозяйничают кенгуру, эму и даже йоуи* [Йоуи — мифическое существо из австралийского фольклора, аналог снежного человека или йети; якобы обитает в глухих лесных районах]. Она, по всей видимости, беспокоилась, что с ней и Лонгманом может произойти страшная авария, если какая-нибудь дикая тварь выскочит на дорогу, когда они будут ехать обратно из Ривер-Сити после напряжённого судебного дня. По этой причине я предлагаю тебе остаться здесь на ночь, вместо того чтобы рисковать столкнуться с вомбатом или каким-нибудь другим зверем по дороге в город.

— А у нас здесь вообще водятся вомбаты? — спросила она.

— Точно не знаю, — ответил я. — Но предпочёл бы, чтобы не ты это выясняла.

— Пожалуй, ты прав, — сказала она. — Наверное, не стоит рисковать. Ты уверен, что я не стесню тебя? В конце концов, я не взяла сменную одежду. Придётся спать голой. Может, мне занять одну из твоих свободных комнат, чтобы не оскорблять твою нравственность?

— Не хочу выглядеть похотливым старым козлом, — ответил я, — но, пожалуй, лучше всего тебе переночевать в моей постели. Так я смогу тебя согреть. Дом старый, в гостевых комнатах сквозит, и ранним утром там бывает довольно холодно.

— Но буду ли я в безопасности рядом с тобой? Мне совсем недавно говорили, что я почти как девственница. Не хотелось бы, чтобы моя добрая репутация пострадала.

— Никаких гарантий дать не могу, — ответил я. — Но в моей постели тебе будет безопаснее, чем прорываться ночью через лесную дорогу до города. Йоуи и вомбаты — существа свирепые, когда им нанесут рану.

— Убедил, — сказала Рэйчел. — Бала она шлюхой или проституткой, но всё же бывшая жена твоя была умной женщиной. Напомни мне поблагодарить её, если когда-нибудь встречу. Думаю, я выберу меньшее из двух зол и рискну остаться. В конце концов, лучше быть изнасилованной, чем убитой и съеденной разъярённым лесным зверем.

К этому моменту мы смеялись уже так, что кофе расплёскивался в блюдца. Рэйчел потянулась, взяла мою чашку из рук, поставила обе на стол и бросилась ко мне.

— Это одна из тех вещей, которые я в тебе люблю, — сказала она, когда наши губы разомкнулись. — У тебя такое необычное чувство юмора. Я до сих пор помню тот день, когда ты представился мне в кафе и сказал, что ведёшь там наблюдение за клиентами. Ты задел моё чувство юмора так, как никто другой никогда не делал. Именно тогда я начала в тебя влюбляться. Конечно, интерес был и до этого. Но именно тогда я поняла, что мы подходим друг другу. Я просто никак не могла понять, почему тебе, несмотря на все мои намёки, понадобилось так много времени, чтобы наконец пригласить меня на свидание.

— Я был сломанным человеком, — объяснил я, всё ещё держа её в объятиях. — Я всё ещё приходил в себя после известия, что женщина, с которой я прожил двадцать восемь лет — двадцать шесть из них в браке — изменяла мне эмоционально и физически на протяжении предыдущих двух лет.

Хотя я не общался с ней с той ночи, когда мы расстались, раны ещё не зажили, когда я впервые стал заходить к тебе на завтрак. Это было через шесть месяцев после той ночи, когда они планировали объявить мне о моём статусе рогоносца.

Впрочем, это был не первый раз, когда я наслаждался едой в твоём милом маленьком кафе. Я был там где-то за год до этого. Тебя я тогда не видел — что, пожалуй, было к лучшему, ведь я был несчастлив в браке. Даже влюбись я в тебя тогда — ничего бы не смог сделать. Но это не помешало мне влюбиться в твои яйца Бенедикт. Именно воспоминание об этом завтраке привело меня обратно, когда я вернулся в Бэй-Сити и снова вышел на работу. Остальное, как говорится, история.

Можно сказать, именно твои яйца Бенедикт нас и свели.

— Хм, — пробормотала Рэйчел перед тем, как заговорить. — Так кого бы ты выбрал, если бы нас поставили в очередь — мои яйца Бенедикт или меня?

— Конечно, тебя, — ответил я без малейшего колебания. — Мы с твоими яйцами Бенедикт не виделись уже больше года. Вот если бы в очередь добавили ещё и Трикси — выбор был бы сложнее.

В награду за это замечание я получил ещё один удар по руке.

— Меня ты тоже не видел больше года, болван. Я начинаю думать: если бы сегодня днём к воротам подъехали яйца Бенедикт, ни Трикси, ни мне не досталось бы ни единого взгляда.

Завтра утром я тебя проверю... ну, впрочем, проверю и сегодня ночью тоже. Но если переживёшь эту ночь — приготовлю тебе один из моих фирменных завтраков с яйцами Бенедикт, и тогда выясним, на что ты в действительности способен. Это при условии, что у тебя есть все ингредиенты.

— О, ингредиенты у меня есть, — сказал я. — Я пытаюсь воспроизвести твой рецепт с тех пор, как мы расстались. Пару раз был близок, но сигару пока не выиграл.

На следующее утро, после завтрака, я прекратил попытки повторить яйца Бенедикт Рэйчел. Нужды в этом больше не было. За исключением тех ночей, когда ей нужно было заранее готовить выпечку на утро — а это требовало раннего подъёма, — она проводила большинство ночей у меня. А значит, любимый завтрак был теперь в моём полном распоряжении.

Глава одиннадцатая

8 июня 2020 г. — 7 февраля 2022 г.

Расследование Управления по этическим стандартам оказалось долгим и изматывающим процессом, потребовавшим моего участия в многочисленных собеседованиях, многие из которых были нацелены на то, чтобы вытянуть из меня признание вины. После первого из них — на котором меня поддерживал представитель полицейского профсоюза, оказавшийся практически бесполезным, — я категорически отказался являться на любые последующие допросы без своего адвоката.

Как выяснилось, после шести месяцев расследования никаких доказательств коррупции они не нашли. Не нашли и какой-либо связи между мной и известными наркосиндикатами. Оставались лишь «улики» педофилии и детской порнографии, обнаруженные на моих компьютерах. Биржевая торговля даже не удостоилась упоминания.

Однако в части обвинений в детской порнографии они оказались не так тщательны, как я ожидал. Убеждённые, что найденное на моих компьютерах — это неопровержимое доказательство, они расслабились и стали самоуверенными.

Так продолжалось вплоть до того дня, когда они снова вызвали меня в полицейское управление на очередной допрос. Перемена в их отношении, а главное — то, что они завели нас в комнату для допросов, а не в переговорную, сразу насторожило меня.

— Они собираются предъявить обвинение, — шепнул я Тони, направляя нас к стороне стола, где обычно сидят следователи. Этот манёвр поставил камеры за нашими спинами и выбил почву из-под ног двух детективов Управления по этическим стандартам — старшего инспектора и сержанта. Поскольку к решающему удару они ещё не были готовы, им пришлось последовать нашему примеру и занять места напротив, лицом к камерам — на той стороне стола, что предназначена для допрашиваемых. Положения не улучшало и то, что перекладина для наручников оказалась как раз на их стороне, существенно ограничивая пространство для бумаг.

Тони немедленно воспользовался свободным местом и разложил свои документы, используя каждый сантиметр между нашими стульями и перекладиной. Соображал мой адвокат быстро.

— Итак, на каком этапе находится ваше расследование? — спросил я, не дав ни одному из детективов вставить слово. — Судя по вашим лицам, мои компьютеры уже проверили и обнаружили, что они забиты детской порнографией под завязку. Те же лица говорят мне о том, что после перехода в Управлениепо этическим стандартам вы немного обленились и считаете, что взяли меня с поличным. Но вот здесь вы ошибаетесь.

Я понимаю, что это идёт вразрез со стандартной полицейской процедурой, но мне интересно: не позволите ли вы, хотя бы в этот единственный раз, подозреваемому вести допрос? Судя по всему, я немного лучше вас осведомлён о том, как расследовать преступления, не делая поспешных выводов.

Могу я спросить: обнаружив на моих устройствах эти улики, вы хоть немного в них покопались, чтобы выяснить — изображения детской порнографии были загружены на компьютер или скачаны с него? Разница огромная. Кроме того, мне интересно, задавались ли вы вопросом: они были загружены все разом или постепенно — например, в течение какого-то периода времени, как это было бы в случае, если бы я действительно являлся любителем детской порнографии?

Двое детективов переглянулись, после чего встали и вышли из комнаты. Вернулись они через десять минут и объявили, что мы свободны.

— Не хочу выглядеть человеком, который учит бабушку сосать яйца [ААА!!! Австралия, ну какого хуя?!? Простите, но эти охуенные австралийские идиомы меня доконали…], но в вашем случае, похоже, без этого не обойтись, — сказал я, заполняя тишину, пока Тони методично сортировал и упаковывал свои бумаги. — Если вы ещё не уничтожили улики окончательно, советую проверить пластиковую плёнку, в которую были завёрнуты компьютеры, на отпечатки пальцев. Также предлагаю поручить одному из ваших техников извлечь жёсткий диск из настольного компьютера и проверить его на отпечатки. Могу вас заверить: моих отпечатков на этом жёстком диске вы не найдёте. Зато, вероятно, обнаружите отпечатки человека, у которого есть мотив испортить мне жизнь и который располагал и средствами, и возможностью подставить меня под те преступления, которые вы пытаетесь мне повесить.

Могу также заверить: когда вы установите, как и когда именно те изображения оказались на моём компьютере, и сопоставите эту информацию с хронологией моих передвижений, то обнаружите, что в тот период я находился под круглосуточным медицинским наблюдением в реабилитационном центре Делани-Крик.

Собрав у Шивон и Лонгмана образцы отпечатков пальцев и ДНК — якобы для целей исключения, — следователи смогли сопоставить по меньшей мере один набор отпечатков, обнаруженных на жёстком диске, с отпечатками Лонгмана. Его отпечатки нашлись также на корпусе компьютера и на пластиковой плёнке, в которую тот был завёрнут и перезавёрнут повторно.

В начале марта 2021 года, по завершении того, что сами они именовали «тщательным расследованием», длившимся девять месяцев, Управление по этическим стандартам представило комиссару полиции доклад о том, что никаких доказательств, подтверждающих выдвинутые против меня обвинения, найдено не было и что никаких обвинений предъявлять не следует. Как это и принято в Управлении по этическим стандартам — девизом которого является «Нет дыма без огня» — полностью чистую репутацию мне так и не вернули. В ходе расследования они опросили немало преступников, которых я арестовывал на протяжении многих лет и которые оказались за решёткой.

Разумеется, не все из них были довольны своим нынешним положением и воспользовались возможностью, которую предоставило им Управление по этическим стандартам, чтобы очернить моё доброе имя. Переквалифицировавшись из реального мира полицейской работы в фантастический мир единорогов и радуг, «псы» [«Dogs» — на австралийском полицейском сленге так называют сотрудников Управления по этическим стандартам, в тюремном сленге Австралии слово «dog» означает «стукач», «предатель»] с готовностью внимали всем этим байкам, возомнив себя святее папы римского.

Единственная история, которой следователи поверили больше всего, о гибели двух насильников и убийц детей при моём участии. Как ни странно, больше всего их, похоже, взволновало то, что заключённые, поднявшие эту тему, говорили обо мне в восторженных тонах. Таким неожиданным образом я оказался в их глазах героем — ведь я избавил их от необходимости самим разбираться с этими людьми, окажись те когда-нибудь в одном из исправительных учреждений штата.

Убийцы и растлители детей — самая низшая ступень тюремной иерархии, и даже самые закоренелые уголовники сторонятся тех, кого называют «рок-спайдер». Если их не содержать в защитной изоляции, у таких заключённых очень короткий срок «годности».

В своём итоговом докладе следователи рекомендовали провести повторное расследование тех перестрелок. Эта рекомендация, а также другая — о том, что Стивен Лонгман и бывшая миссис Шивон Райан (и, возможно, её адвокат) должны быть расследованы с целью предъявления обвинений в сговоре с целью воспрепятствования правосудию, — была передана в Спецотдел для дальнейшей проработки.

После того как Управление по этическим стандартам вынесло заключение «нет оснований для предъявления обвинений», мне сообщили, что я могу вернуться к работе.

***

В понедельник утром, сразу же по прибытии в полицейское управление после снятия моего отстранения — которое, по совпадению, пришлось на иды марта — меня вызвали на встречу с начальством: тем самым главным суперинтендантом и помощником заместителя комиссара по оперативной работе, которые меня когда-то отстранили. Судя по всему, они не хотели, чтобы я слишком успел устроиться на старом месте. Ожидая официального собеседования по случаю возвращения на службу, я пришёл в форме.

— Надеюсь, вы не против, — сказал главный суперинтендант, пригласив меня сесть напротив них по другую сторону стола для переговоров, — но, думаю, для всех заинтересованных сторон будет лучше, если мы запишем эту беседу.

Поставив на стол перед собой мини-диктофон, он увидел, как я лезу в нагрудный карман кителя и извлекаю собственный, кладя его рядом с его аппаратом.

— Я совсем не против, — ответил я. — После нашей прошлой встречи — которая, насколько мне известно, не записывалась, но имела весьма неприятные последствия — я пришёл к выводу, что любые дальнейшие встречи должны быть официально зафиксированы. Так что я и сам собирался предложить то же самое.

После краткого обсуждения отчёта Управления по этическим стандартам — копия которого была передана мне через стол для ознакомления, хотя времени прочитать её до начала монолога помощника заместителя комиссара мне так и не дали — мне сообщили, что продолжение моей службы в нынешней должности не отвечало бы интересам полиции штата. Затем мне предложили на выбор: либо подать заявление о переводе в строевое подразделение — что повлекло бы за собой назначение в западный дивизион, — либо выйти на досрочную пенсию.

Это был выбор Хобсона [«выбор Хобсона» — устойчивое выражение, означающее мнимый выбор, когда реальной альтернативы нет; восходит к кембриджскому содержателю конюшни XVII века Томасу Хобсону, который давал клиентам только одну лошадь — ближайшую к двери], и они это прекрасно понимали. Карты были заранее подтасованы в их пользу. Невзирая на то, что доказательства полностью опровергли все обвинения в мой адрес, они не хотели иметь дело с неловкостью ситуации, при которой подразделение по расследованию тяжких преступлений возглавлял бы офицер, которого многие считали нечистым на руку. Так или иначе, они хотели от меня избавиться.

У меня было девять месяцев, чтобы обдумать этот момент, и я обсудил возможные варианты развития событий с обоими своими адвокатами.

— Я понимаю, в каком затруднительном положении вы находитесь, — ответил я на их предложение. — Однако я не расположен подавать заявление о переводе в какой-нибудь богом забытый аванпост Иностранного легиона в западной пустыне только для того, чтобы облегчить ваше смущение. Зачем наказывать себя за то, чего я не делал? И зачем отказываться от всего, за что я так упорно боролся, только потому, что власть имущие не способны отличить восприятие от реальности?

Впрочем, вы уже знали, что именно так я и отвечу. Именно поэтому и предложили второй вариант.

Должен признать, что досрочная пенсия — мой предпочтительный выбор. За последние девять месяцев я привык к образу жизни свободного человека. Однако я не уверен, что готов смириться с финансовыми потерями, которые это повлечёт. Мне всего пятьдесят лет, и хотя это означает, что я формально могу подать на досрочную пенсию, в обычных обстоятельствах это обозначало бы, что я сам себя обкрадываю: до права на полную пенсию мне оставалось ещё десять лет.

Тем не менее я готов пойти вам навстречу — если вы сможете гарантировать мне пенсию в полном объёме с индексацией по нынешнему званию. Исключительно из соображений облегчения вашего положения, заметьте. Второе условие, без которого я не подпишу бумаги, — официальное письмо от комиссара, подтверждающее наши договорённости и удостоверяющее, что моё согласие на ваше любезное предложение о досрочной пенсии носит характер без ущерба для моих прав.

Оба начальника сидели, не находя слов.

— Разумеется, вы можете просто откомандировать меня в какой-нибудь дальний угол империи и ждать бури, которая за этим последует. Вот такой выбор я предоставляю вам. А теперь, если вы не против, господа, у меня есть дела.

— Вы останетесь сидеть, пока мы не объявим о завершении беседы! — почти выкрикнул помощник заместителя комиссара, когда я начал вставать.

Я мысленно улыбнулся и снова опустился на стул. Я держал их за глотку, и они это прекрасно чувствовали.

— Мы рассмотрим вашу просьбу, — продолжил он, уже несколько спокойнее. — В ожидании дальнейших согласований ваше отстранение на полном жаловании продолжается до особого уведомления. А теперь можете идти. Прошу вас немедленно покинуть здание.

Поднимаясь, я взял свой мини-диктофон.

— Беседа окончена в восемь пятьдесят три, — произнёс я в него, направляясь к двери. Пробыл я с ними чуть меньше часа — но час на редкость приятного.

Когда я вернулся в свой кабинет за портфелем, Артур Фергюсон поднялся с моего — моего! — кресла.

— Вольно, — сказал я ему. — Я не задержусь. Не знаю, может, дело в том, что я что-то не то сказал, но, похоже, моё отстранение продолжается. На твоём месте я бы подтянул материал по обязанностям суперинтенданта, приятель. Не думаю, что они хотят видеть меня снова за этим столом. Могу поспорить, что в скором времени они объявят конкурс на мою должность.

— На сколько на этот раз? — спросил мой исполняющий обязанности.

— А кто его знает? — ответил я. — Встретимся в субботу на поле, я тебе всё расскажу за восемнадцатью лунками? Мне приказали не задерживаться.

— Договорились, — сказал Артур, когда я двинулся к выходу. — Напиши мне, во сколько начинаем игру.

Я махнул рукой через плечо, пробираясь через общий зал, по пути останавливаясь перекинуться парой слов с теми членами команды, кто ещё оставался на рабочих местах.

За восемнадцать лунок в следующую субботу я в подробностях изложил Артуру суть встречи с начальством и варианты, которые мне предложили. О своём встречном предложении я умолчал — не хотел сглазить.

***

Вернувшись домой, я снял форму, надел рабочую одежду и направился в гараж.

Хотя я не прикасался к своему проектному автомобилю в период, предшествовавший слушаниям по разделу имущества — не хотел увеличивать сумму, которую пришлось бы делить с Шивон, если бы дела пошли не в мою пользу, — после того как решение было вынесено в мою пользу, я тратил каждую свободную минуту на подготовку машины к выезду на дорогу. Девятимесячный период отстранения стал дополнительным подарком судьбы, дав мне время разобрать кузов старого полноприводного пикапа Falcon и подготовить его к покраске. Продление же срока отстранения давало мне время подготовить шасси, чтобы металлический кузов цвета True-Blue можно было опустить прямо на него, когда он вернётся из малярной мастерской.

Про F100 я, разумеется, тоже не забыл и уже покрасил его в тот же металлический синий цвет. Я с нетерпением ждал того дня, когда увижу оба грузовика, стоящих бок о бок в гараже. Более крупный из двух, во всяком случае, привлёк немало внимания, когда я въехал на нём на парковку полицейского управления тем утром.

Во время отстранения я также не прекращал биржевую торговлю, и она приносила доход в хорошем темпе. Как и с проектным автомобилем, в период, предшествовавший завершению этапа урегулирования развода, я просто поддерживал её на плаву, стараясь свести потери к минимуму. Однако с момента вынесения решения по разделу имущества дело пошло полным ходом. Хотя мне платили жалованье за работу, которой у меня не было, дополнительный доход помогал покрывать расходы на проектный автомобиль.

Разумеется, деньги, которые я накапливал в партнёрстве с Адамом Якобсеном, с лихвой компенсировали любые потери, которые я мог понести за тот период. И ни один из этих доходов не всплыл ни в ходе бракоразводного урегулирования, ни в ходе расследования Управления по этическим стандартам.

До предательства Шивон я бы и помыслить не мог о том, чтобы скрывать своё участие в этой схеме. Но когда я понял, что Лонгман вполне способен выполнить свои угрозы, мне пришлось защититься на тот случай, если ему это удастся. Тем не менее, если не того, что я не задекларировал свою долю в наших офшорных инвестиционных компаниях, я не совершил ничего незаконного.

Кто-то мог бы сказать, что я солгал умолчанием. Но как и во время слушаний по разделу имущества, так и в ходе расследования Управления по этическим стандартам от меня требовалось лишь правдиво отвечать на задаваемые вопросы. И ни в одном из этих случаев никто не спросил меня, имею ли я какие-либо офшорные активы.

Тони Марино тоже не сидел сложа руки во время моего девятимесячного отстранения. Он посвятил это время выстраиванию дел о клевете, которые предстояло представить в Верховный суд в подходящий момент. Долгое ожидание публикации окончательного отчёта Управления по этическим стандартам было единственным, что удерживало его палец за пределами спускового крючка.

Как только копия доклада оказалась у него на руках, он нажал на курок. Поскольку двенадцатимесячный срок исковой давности по делу о клевете подходил к концу, он отказался от первоначального плана расправляться с каждым по очереди и вместо этого открыл пулемётный огонь по всем, кто приложил руку к уничтожению моей репутации.

В список ответчиков вошли Лонгман, Шивон и её адвокат Джексон; журналист и скандальный радио- и телеведущий, которые запустили этот маховик; репортёры, редакторы и продюсеры, которые его раскрутили; а также владельцы газет, радио- и телестанций, опубликовавших эти материалы. Однако, увидев, как развивается дело, большинство предпочли сложить оружие и урегулировать вопрос вне суда. Только Лонгман, Шивон с Джексоном и скандальный ведущий продолжали борьбу.

Шивон и Джексон были исключены из дела о клевете, когда им удалось избежать осуждения за воспрепятствование правосудию на суде: Джексону вынесли решение о прекращении дела на том основании, что он действовал по указанию своей клиентки, а адвокату Шивон удалось убедить присяжных, что она не знала о планах своего любовника.

Лонгману, однако, повезло меньше. Он был признан виновным и приговорён к одному году лишения свободы условно. Более того, благодаря ранее безупречной репутации — что подтвердили его друзья и коллеги — осуждение даже не было занесено в реестр. Помимо обязательного появления в суде, Стивен Алоизиус Лонгман не пропустил ни одного рабочего дня в течение всего срока наказания. Примечательно, что одну из характеристик написал мой шурин — прежде чем в ноябре года, предшествовавшего процессу над Лонгманом, скончался от рака простаты.

Жизнь любовника моей бывшей жены в итоге не пострадала от вынесенного обвинительного приговора в воспрепятствовании правосудию — поскольку колёса правосудия вращаются медленно, а колёса в механизме Ассоциации адвокатов движутся со скоростью немощной улитки. В результате его дело поступило на рассмотрение этого августейшего собрания коллег лишь после истечения срока условного наказания. Руководствуясь философией «Если бы не милость Господня, там оказался бы я», они вынесли ему дисциплинарное взыскание вместо отстранения от практики. Даже это взыскание было сформулировано скорее как лёгкий выговор, нежели как пятно на репутации.

Итак, в конечном счёте ничего не изменилось. Его послужной список остался незапятнанным, статус партнёра — нетронутым. Коллеги-партнёры его даже не наказали за связь со своей личной помощницей, поскольку в своё время забыли включить в кадровую политику пункт о запрете личных отношений между сотрудниками.

Всё это так его воодушевило, что когда в результате судебных решений Шивон и Джексон были исключены из иска о клевете, Лонгман продолжал сражаться. Но даже при всём его желании одолеть меня на площадке, дававшей ему преимущество домашнего поля, ему пришлось в конце концов признать, что постоянное давление Тони сломает его — и он согласился на внесудебное урегулирование.

Оставался скандальный ведущий. Как и в ряде других дел о клевете, возбуждённых против него, он сражался до последнего.

В итоге суд присудил мне два с половиной миллиона долларов. Без вычета пятнадцатипроцентного гонорара Тони, ставшего дополнительным обременением для радио- и телеведущего. К сожалению, в соответствии с условиями о неразглашении, прилагавшимися к внесудебным урегулированиям, я не могу раскрыть, сколько получил от остальных ответчиков, но в совокупности, к моменту урегулирования последнего дела, Тони получил гонорары на общую сумму свыше полутора миллионов долларов.

***

Разумеется, ни Тони, ни я не сидели, сложа руки и уставившись в собственный пупок, в ожидании урегулирования дел о клевете.

Хотя часть дел уже была урегулирована, никаких гарантий, что остальные пойдут по тому же пути, не было. Не зная, каков будет их исход, я продолжал давить на начальство, добиваясь отмены отстранения и решения вопроса о своём будущем. Через три месяца после предыдущей встречи меня снова вызвали в полицейское управление на очередную беседу с главным суперинтендантом и помощником заместителя комиссара по оперативной работе.

На этой встрече мне сообщили, что моё отстранение будет снято в следующий понедельник — четырнадцатого июня 2021 года — и что моя отставка будет принята и вступит в силу в тот же день. В подтверждение этого помощник заместителя комиссара вручил мне конверт с письмом от комиссара полиции. В письме подтверждалось согласие комиссара с условиями, которые я оговорил на нашей предыдущей встрече.

Перед тем как меня уволили, мне сообщили, что в день вступления в силу моего заявления об отставке я должен явиться в штаб-квартиру полиции для прохождения итогового собеседования.

— Единственный способ, которым я вернусь в это здание, — в наручниках, — сказал я им. — Я уже сдал своё служебное оружие, служебное удостоверение и всё прочее имущество, выданное мне Полицейской службой Квинсленда. После того как со мной обращались на протяжении всего этого фиаско, любую идею об итоговом собеседовании можете положить в папку «никогда не случится».

— Кроме того, — продолжил я, — я уже двенадцать месяцев отстранён от должности и всё это время не имею никакого отношения к оперативной работе. Понятия не имею, что, по-вашему, я мог бы привнести в итоговое собеседование, кроме целого воза тревог и обид — о которых, вероятно, лучше не говорить в этой обстановке.

Послание было завуалированным, однако я полагал, что они достаточно умны, чтобы его понять.

Оставив их с открытыми ртами, я спустился в отдел кадров, чтобы официально подать заявление об отставке и заполнить пенсионные документы. Дабы исключить любые недоразумения, я оставил им копию письма комиссара, подтверждающего мои права на полную пенсию. На тот случай, если мои начальники не в полной мере поняли мой посыл, я вскользь упомянул в разговоре с сотрудником отдела кадров, что обдумываю возможность иска против ведомства по статье о несправедливом увольнении.

Не имею ни малейшего понятия, дошла ли эта информация до руководства или же оно следило за ходом судебных дел. Но восемь месяцев спустя — в начале февраля 2022 года — меня попросили явиться на ещё одну встречу в полицейское управление. Не зная, чему она посвящена, и не получив никаких сведений о предмете разговора, я попросил Тони сопровождать меня.

Никто не был удивлён больше, чем я, когда нас пригласили в кабинет самого комиссара полиции, где мне сообщили, что после подписания соглашения о неразглашении мне будет выплачено ex gratia [ex gratia — лат. «из милости»; добровольная выплата, не являющаяся признанием правовой ответственности] возмещение в размере суммы, которую я мог бы заработать — с учётом прогнозируемых повышений жалованья и продвижения по службе — если бы оставался на службе до достижения обязательного пенсионного возраста.

После того как Тони ознакомился с соглашением о неразглашении и я получил письменное заверение, что эта выплата никоим образом не повлияет ни на сроки, ни на размер моей существующей пенсии, я подписал документы. Передав их комиссару, я получил чек от правительства штата на сумму в полтора миллиона долларов, который — как и в случае с уже полученными мной судебными решениями и согласованными внесудебными выплатами по делам о клевете — не подлежал налогообложению.

Когда после встречи, попивая кофе, я сказал Тони, что вышлю ему чек с его обычными пятнадцатью процентами гонорара, он отклонил моё предложение.

— Этот маленький цирк не имеет никакого отношения к тому, что я сделал, — сказал он. — За время, проведённое с тобой сегодня утром, я тебя выставлю счёт, потому что мой офис-менеджер оторвёт мне яйца, если я этого не сделаю. Но то, что произошло там, — результат твоих собственных усилий. Ты сам вытащил этого кролика из своей шляпы. Мне кажется, у них на носу проблемы куда серьёзнее твоих, и они расчищают палубу от мелких помех, прежде чем начнётся настоящая буря.

Ты неплохо вышел из ситуации, которая начиналась как удар под дых, Фрэнк, — сказал он. — Я знаю, что ты не ставил целью на этом заработать, но ты заработал — и не просто каплю в море. Для человека, у которого вырвали сердце — и в переносном, и в буквальном смысле — и которого и жена, и хищник одновременно хотели разорвать на куски, ты вышел из этого куда лучше, чем кто-либо ожидал; особенно твоя бывшая жена и Лонгман.

Будучи сицилийцем, жажда мести у меня в крови. Но мы с тобой — разные люди из разных культур. Мой совет тебе: мсти тем, что проживёшь оставшиеся годы достойно. Месть твоим врагам предоставь другим. Они обрушат на Лонгмана наказание куда более суровое и унизительное, чем всё, на что ты мог бы рассчитывать. То же самое ждёт и Шивон. Но прелесть в том, чтобы позволить другим излить на их головы эту кару, состоит в следующем: когда осядет пыль, твоя совесть не будет потревожена ни в малейшей мере.

В определённом смысле ты уже направил их обоих по широкой и просторной дороге, которая приведёт их к часу расплаты. Вместо того чтобы они унизили тебя — ты унизил их. Вместо того чтобы они забрали у тебя всё — ты отнял у них значительную часть их состояния. Помни: в таких делах важна не абсолютная сумма. Важна пропорция — какую долю их богатства ты у них забрал. И ты ударил обоих по карману очень больно. Лонгмана сильнее, чем Шивон, но всё относительно.

Ты не только устоял на ногах там, где мог бы рухнуть, но и нашёл женщину, которая, я уверен, будет с тобой до конца ваших дней. Рэйчел с тобой не из-за твоих денег. Она с тобой, потому что искренне тебя любит. И ты с ней — по той же самой причине.

Эпилог

Мой сын Джек стоял рядом со мной, когда восемнадцатого сентября 2022 года мы предстали перед собравшимся. Мы с гордостью наблюдали за тем, как четырёхлетние дочери Джека и Алисии — Шарлотта и Дженнифер — рассыпали лепестки роз, ведя Рэйчел и её отца по проходу церкви к нам. Моя дочь Алисия шла за Рэйчел, исполняя обязанности свидетельницы невесты. Шестилетний сын Джека стоял рядом с отцом, терпеливо ожидая момента, когда ему предстоит выполнить свою обязанность — поднести кольца.

Вся семья — включая моего брата Джимми и наших родителей — приняла Рэйчел так, будто мы с ней были вместе всю жизнь. Никто из них и не вспомнил о Шивон, и её имя не прозвучало ни разу среди нашей небольшой группы друзей и родственников, приглашённых разделить с нами этот особенный день. Единственным камнем преткновения стало замечание матери, считавшей, что Элис должна была присутствовать на церемонии.

— В конце концов, она твоя сестра, — сказала мама, узнав, что та не была приглашена. — Неужели за это время не утекло достаточно воды, чтобы ты простил её за то, что она встала на сторону Шивон во всей той неприятной истории с вашим разрывом?

— Ни за что на свете, — ответил я. — Она и её недавно умерший муж-мудак сыграли ключевую роль в разрушении того, что до появления Лонгмана в нашей жизни было настолько идеальным браком, насколько это вообще возможно. Она подталкивала Шивон завести роман с «партнёром» своего мужа — как награду за то, что та была верной и любящей женой и матерью на протяжении тех без малого двадцати пяти лет супружеского счастья.

Я хочу, чтобы мой брак с Рэйчел длился долго — а это вряд ли произойдёт, если я позволю Элис сунуть свой ядовитый клюв в нашу жизнь.

***

Несмотря на свои чувства к Элис на момент нашей с Рэйчел свадьбы, мы все — мама, Джек, Алисия, Рэйчел и я — в конце июля 2024 года прилетели в Мельбурн на её похороны. Несколькими месяцами раньше ей диагностировали агрессивную и запущенную форму рака, и она всё ещё жила дома между курсами лечения, когда однажды ночью легла спать и больше не проснулась.

Её сын Пол, знавший, что ей осталось недолго, приехал из Джилонга, чтобы провести с ней пару недель, и обнаружил её, когда утром принёс чашку чая. Он был потрясён увиденным, хотя и не слишком удивлён. Ещё за ужином накануне он заметил, что огонь в ней начинает угасать.

Хотя он плакал, звоня сёстрам с вестью о смерти матери, в душе он был благодарен, что она ушла мирно. По-настоящему он понял, что она не просто спит, лишь когда откинул со лба её рукой волосы и почувствовал холод кожи.

Я тоже был рад услышать, что она ушла во сне. После того как ей поставили диагноз и она приняла, что лечение подарит ей лишь несколько дополнительных месяцев, не улучшив качества жизни, она настояла на том, чтобы получать только то, что необходимо для облегчения боли. Всё оставшееся время она посвятила тому, чтобы примириться со всеми — включая меня — и со своим Богом.

Разумеется, я простил её за ошибочное вмешательство в распад моего брака с Шивон — хотя, сложись всё иначе, возможно, и не простил бы. Я надеялся, что моё прощение способствовало её мирному уходу. По словам её сына, рассказавшего мне об этом на похоронах, на лице у неё была лёгкая улыбка — значит, по его убеждению, она отошла к Создателю со покойным сердцем.

Из разговоров, которые мы вели в последние недели её жизни, я знал: закрывая глаза в последний раз, она думала не о Майкле-мудаке, а с нетерпением ждала встречи со своим первым мужем Питером — отцом их троих детей, человеком, за которого вышла замуж в расцвете юной любви.

К сожалению, Питер, ставший одним из моих ближайших друзей, умер в относительно молодом возрасте от дегенеративного заболевания мозга, из-за которого последние несколько лет своей жизни был вынужден провести в учреждении с постоянным уходом.

Элис познакомилась с Майклом в последние месяцы борьбы Питера с болезнью, и до смерти мужа их отношения оставались дружескими. Однако в течение нескольких месяцев после похорон они постепенно переросли в нечто большее, и после подобающего периода траура Элис и Майкл поженились. В Квинсленд они переехали, когда ему предложили возглавить отдел семейного права в «Bay City Law» — той же специализацией он занимался в Мельбурне.

У меня всегда было ощущение, что её брак с Майклом был скорее браком по расчёту, нежели по любви. Мне казалось, что она вышла за него замуж из желания не быть одной после смерти Питера. Возможно, они и питали друг к другу какую-то привязанность, но о браке, созданном на небесах, тут говорить не приходилось.

Хотя я молча поблагодарил Майкла за то, что он намекнул мне о тактике Лонгмана при работе с непокорными рогоносцами, я так и не простил ему той роли, которую он сыграл в измене Шивон. Не могу сказать, что был рад его смерти, но и слишком опечален не был, когда в конце ноября 2021 года он скончался от рака простаты, пока они ещё жили в Бэй-Сити.

Мучился ли он оттого, что я отказал ему в прощении, которого он так жаждал, или же его угнетало чувство вины за все предательства, совершённые на протяжении жизни, — не знаю. Но, судя по всему, он страшился смерти и того, что ждёт за ней... а быть может, и того места, где ему предстояло провести вечность. По словам Элис, рассказавшей мне об этом после нашего примирения, он умирал тяжело.

Не ведая того, она исполнила проклятие, которое я мысленно наложил на него в ту ночь, когда Шивон и Лонгман публично объявили о своём романе: она похоронила мужа в том самом костюме, который он надевал в тот вечер.

Когда все формальности с наследством были улажены, Элис продала их совместный дом в Бэй-Сити и вернулась в Мельбурн, чтобы когда придёт её час, лечь рядом со своей первой любовью. Разумеется, принимая это решение, она не знала, что присоединится к нему так скоро.

***

Жизнь Шивон и Лонгмана тоже пошла не по плану.

Единственной, кого удивило, что разговоры Лонгмана о разводе с женой и женитьбе на Шивон оказались лишь пустыми разговорами, была сама Шивон. Но даже она в конце концов смирилась с тем, что её обманом вынудили бросить мужа и превратиться в игрушку Лонгмана, когда он начал сдавать её своим партнёрам и деловым знакомым. Да, он держал её при себе в качестве личной любовницы и поселил в своей квартире на берегу моря, однако параллельно заставлял её удовлетворять потребности в «исследовательских консультациях» нескольких судей, а также политиков штата и федерального уровня.

«В этом есть и положительная сторона, » — говорила она себе. «Каждый месяц он делит время между Марианной и мной. И он обращается со мной как с любовницей, обеспечивая тот образ жизни, к которому я привыкла. Чего ещё желать?»

«Наверное, я могла бы пожелать всего этого без необходимости — как он там выразился на слушании по разводу? Консультировать? — его клиентов и тех, от кого он хотел получить одолжения. Но таков путь, который я выбрала, когда приняла его предложение о небольшом внебрачном приключении. Значит, теперь приходится с этим жить.»

Так она и оставалась привязанной к нему, и их отношения продолжались вплоть до того дня, когда его арестовали и предъявили обвинения куда серьёзнее тех, за которые он прежде отделался лёгким выговором.

Одним из немногих обстоятельств, радовавших её, было то, что Лонгман всё же провёл черту, когда речь заходила о привлечении её к более широкому кругу офисного разврата, царившего в стенах «Moreton City Law». Единственным исключением из стандартных деловых договорённостей были случаи, когда он приглашал ещё одну-двух молодых дам — как правило, со стороны, не из их корпоративных джунглей, — чтобы присоединиться к нему и Шивон в тройке или четвёрке. Такие случаи были, однако, редкими: в отличие от тех, кто был до неё, и невзирая на причинённые хлопоты — а быть может, именно благодаря им — он успел развить к ней сильные чувства.

Конечно, в основе этих чувств могло лежать в том числе и сочувствие: точно так же, как некогда я поступил с Шивон, его жена Марианна выставила его из семейного дома, как только ей стало известно — судя по всему, из анонимного источника — о его нынешней связи и тех, что ей предшествовали.

Судя по всему, при вступлении в брак они подписали обязательное брачное соглашение — на котором настаивал отец Марианны, тогдашний попечитель состояния Ходли, — чтобы не допустить Лонгмана до её трастового фонда и будущего наследства.

Впрочем, изгнание из семейного дома в тот момент его не особо встревожило: собственная юридическая практика обеспечивала ему весьма значительный доход. И хотя он любил жену, рано понял, что, несмотря на её некоторую склонность к покорности — и готовность порой поиграть в ролевые игры, — к серьёзному доминированию или обмену партнёрами она была непригодна. Именно поэтому за извращёнными удовольствиями он обращался к другим. Это, впрочем, не означало, что он не любил её. Любил — хотя и несколько меньше, чем давал понять. Но он, безусловно, любил своих детей и внуков так, как должен любить отец и дедушка.

К несчастью, когда дети узнали о его тайной жизни — пусть он никогда и ничем не давал понять, что у него могут быть педофильные наклонности, — они последовали примеру матери и отрезали его от общения с собой и своими детьми. Разлука с внуками ранила его сильнее всего.

Разумеется, при всём своём нарциссизме ему и в голову не пришло, что то, что он сейчас чувствует, — именно то самое, что чувствовали мужья женщин, завлечённых им в его круг сексуальной развращённости, когда над их головами нависала угроза того же ярлыка.

В отличие от своего мужа, умевшего быть терпеливым охотником, когда высматривал новую жертву, но терявшего сосредоточенность, как только добыча оказывалась в пределах досягаемости, Марианна была живым воплощением поговорки «Бойся терпеливого мужчины» — или женщины, как в данном случае. Она медлила с разводом до тех пор, пока после обнародования первых доказательств его гнусных деяний он не оказался сломлен и беззащитен.

Разумеется, Шивон угодила в ту же сеть, что и Лонгман. Но она была мелкой рыбёшкой. Генеральный прокурор прекрасно понимал: единственное обвинение, способное гарантировать ей обвинительный приговор, — проституция. И знал, что как первое правонарушение оно, скорее всего, закончится лишь мягким порицанием судьи без занесения приговора в реестр.

Тем не менее, хотя она была убеждена, что он, по всей видимости, блефует насчёт остальных обвинений, она понимала: обвинение в проституции вполне может прилипнуть — приговор, который ей был совершенно ни к чему. Осложняло положение и то, что ей доводилось видеть, как клиентов, которых защищал Лонгман, осуждали с куда более шатким основаниям. Она всё же решила проверить его блеф — сказала, пусть пробует. Он и попробовал.

Ей предъявили целый букет обвинений и предложили снять их в обмен на показания против соучастников. Она в мельчайших подробностях объяснила, куда им следует засунуть своё предложение.

Несмотря на то что Шивон была лишь помощником юриста, за плечами у неё был многолетний опыт выстраивания линий защиты для членов юридической команды фирмы. За эти годы партнёры неоднократно рекомендовали ей подать заявление на вступление в Ассоциацию адвокатов. Каждый раз она отказывалась, зная, что в роли помощника юриста зарабатывает больше, чем зарабатывала бы как адвокат.

Имея за плечами более двадцати лет собственного опыта в сочетании со знаниями, почерпнутыми из наблюдений за Стивеном Лонгманом в действии, она была уверена, что сможет защититься от всего, что на неё обрушат. Её единственным существенным преимуществом было то, что прокурор был самонадеян. Он недооценивал способности Шивон — особенно с учётом того, что она придерживалась принципа «сам себе адвокат» [Fool for a Client — юридическая поговорка: «Кто сам себе адвокат, тот имеет дурака в качестве клиента»].

После трёхдневного процесса присяжные признали её невиновной по всем пунктам обвинения — включая статью о проституции, — и судья немедленно освободил её из-под стражи. Единственным ограничением свободы стало требование оставаться в этом штате: она числилась в списке свидетелей обвинения на предстоящем процессе против Лонгмана и других.

К несчастью, когда дело дошло до суда над Лонгманом, Шивон была недосягаема. Судя по всему, уже через несколько дней после того, как она вышла из зала суда свободной женщиной, она будто бесследно исчезла с лица земли.

После допроса в полиции — которая, руководствуясь принципом, что муж или бывший муж всегда является главным подозреваемым в любом деле о пропаже, сочла возможным, что я что-то знаю о её исчезновении, — я позвонил старшему суперинтенданту Алану Макгрегору, чтобы попытаться выяснить, что происходит. Он был убеждён, что при первой же возможности она села на самолёт и улетела в более тёплые и дружелюбные края.

— Женщине куда проще сделать себя неузнаваемой, чем мужчине, — сказал он, когда мы наконец встретились за столиком в кафе-книжном магазине под названием «From The Runes» на северном берегу реки.

— С качественным поддельным паспортом, коротко постриженными и перекрашенными волосами, цветными контактными линзами и небольшими накладками на лицо и фигуру она могла просто сесть на рейс, скажем, в Сингапур или Бангкок — или куда угодно, где можно раздобыть несколько фальшивых удостоверений личности и паспортов. А оттуда — перебраться в любую страну мира, не связанную договором об экстрадиции.

Несмотря на то что она была в этом деле относительно новичком, на своей «консультационной» работе она, судя по всему, успела заработать весьма значительную сумму. Вместе с завышенной зарплатой это обеспечило ей солидный банковский счёт, из которого, как позднее установил Гарри, всё — за исключением нескольких тысяч долларов — было переведено в зарубежные банки.

***

Несмотря на то что это заняло у него куда больше времени, чем кто-либо из нас надеялся, старший суперинтендант Макгрегор в конечном счёте сдержал данное мне обещание и всё же прижал Лонгмана. Однако лишь после того, как осела пыль, я понял, почему процесс занял так много времени.

Оказалось, что сам по себе Лонгман его не особо интересовал. Если говорить честно, с точки зрения Макгрегора, Лонгман не заслуживал даже упоминания — разве что как партнёр «Moreton City Law», а значит, соучастник преступной деятельности фирмы. Суперинтендант метил в высшее руководство — именно на него была направлена вся его работа. А меня он попросил не копаться в делах Лонгмана, чтобы не спугнуть тех, кого расследовал.

Но его терпение окупилось. К моменту закрытия дела Лонгман и ряд старших и младших партнёров фирмы были осуждены за целый ряд тяжких преступлений, которые обеспечат им многие годы за решёткой.

К сожалению, по крайней мере с моей точки зрения, Лонгман оказался не слишком глубоко погружён в наиболее серьёзную преступную деятельность фирмы. Список его обвинений в основном ограничивался участием в поставке наркотиков и сексуальных услуг в целях совершения подкупа, должностной коррупции и вымогательства — за что он получил совокупный приговор в десять лет лишения свободы. Из-за включения в его приговор преступлений, свзанных с наркотиками, ему назначили восьмидесятипроцентный срок без права на условно-досрочное освобождение. С учётом времени, проведённого в предварительном заключении, он, возможно, окажется на свободе где-то в 2030 году.

Приговоры, вынесенные сообщникам Лонгмана, были схожи с его, однако для некоторых из них они оказались лишь началом. Поскольку против них регулярно выдвигались дополнительные обвинения, казалось вероятным, что по меньшей мере один из более высокопоставленных партнёров проведёт остаток жизни в тюрьмах штата.

На мой взгляд, приговор Лонгману был несколько мягковат — с учётом ущерба, нанесённого им тем, чьи жизни он разрушил. Тем не менее, раз таков был вердикт суда, мне оставалось только принять его. Но десять лет или пожизненный срок — я чувствовал, что более достойного кандидата на подобную участь сложно было бы найти.

Разумеется, его лишили адвокатской лицензии, а штрафы, сопровождавшие приговоры, оставят его без гроша, когда он в конце концов вернётся в общество. Всё, с чего ему придётся начинать новую жизнь, — это заработанное в тюрьме и то, что удастся выторговать на этапе финансового урегулирования в ходе развода с Марианной — что, согласно условиям их брачного соглашения, составляло четыре пятых от пяти восьмых от абсолютного ничто [four-fifths of five-eighths of sweet fuck all — австралийское выражение, означающее «практически ноль»].

Впрочем, это не совсем так. Если он упадёт на колени и поцелует ей ноги достаточно убедительно, она, пожалуй, поверит в искренность его раскаяния, то к моменту выхода на свободу на его банковском счёте, возможно, окажется десять тысяч долларов.

Выждав, пока все доказательства будут представлены суду и он окажется окончательно и публично опозорен, Марианна лишь тогда подала на развод — обеспечив тем самым, что у него не будет никаких оснований оспаривать условия их брачного соглашения. Кроме того, проведя почти два года в предварительном заключении как потенциальный беглец, он лишался всякой возможности оспорить тот факт, что они с женой прожили в раздельном проживании требуемый двенадцатимесячный срок.

Мне показалось ироничным, что когда он вновь станет свободным человеком, именно он — а не я — окажется тем, кто живёт в картонной коробке под мостом. Это напомнило мне слова, которые отец часто повторял мне.

— Будь осторожен в своих желаниях, — говорил он. — Но всегда помни: они порой имеют привычку обернуться и укусить тебя за зад.

***

К несчастью — во всяком случае, для Лонгмана — свободным человеком ему стать так и не пришлось.

Комиссия по расследованию использования полицией адвокатов в качестве конфиденциальных осведомителей только набирала ход, когда его имя начало мелькать в ежедневных газетах и в радио- и телевизионных ток-шоу — в том числе в той передаче, которую вёл скандальный ведущий, в своё время немало поспособствовавший этому негодяю в уничтожении моей репутации.

Была ли тому причиной публичная известность, которую Лонгман приобрёл в результате шумихи вокруг своего дела, или же за этим стояли иные обстоятельства — мы, вероятно, так никогда и не узнаем. Но его имя прозвучало под парламентской привилегией из уст одного из политиков-бунтарей в парламенте штата. Поскольку это имя было брошено в разгар дебатов, связанных с Комиссией по расследованию, все без исключения естественным образом заключили, что Лонгман является одним из тех самых конфиденциальных осведомителей, которых расследуют.

Результат этой «оговорки» оказался стремительным и жестоким. Через два дня после того, как его имя было связано с делом о конфиденциальных осведомителях, Лонгмана нашли мёртвым в камере во время переклички.

Его сокамерник — пожизненный заключённый, имеющий на счету два убийства и не имеющий никаких шансов на условно-досрочное освобождение ввиду чрезвычайной жестокости этих убийств; жестокости, повторившейся и в случае с Лонгманом, — был обвинён в совершении этого преступления. Полицейский патологоанатом был поражён, сколько вреда можно нанести тюремным заточенным орудием — в данном случае заострённым куском оргстекла.

Заключённый, обвинённый в жестоком убийстве, — бывший коммандос, — не произнёс ни слова в свою защиту ни во время допросов, ни в ходе судебного разбирательства и получил третий пожизненный приговор без права когда-либо выйти на свободу.

Примечательно, что вслед за молчаливым принятием осуждённым своей участи судьба его детей сделала резкий поворот к лучшему. Оба получили щедрые стипендии при поступлении в университет — оба выбрали юридический факультет — и впоследствии стали полноценными и полезными членами общества.

Невзирая на чудовищные преступления отца, они регулярно навещали его.

Они знали, что он их любит, и знали, что никогда не оказался бы в тюрьме, если бы в один из дней не вернулся с работы раньше времени и не застал свою жену с любовником в супружеской постели. Перерезав жене горло, он не торопясь занялся её любовником. Когда коронер осмотрел тело, он обнаружил яички жертвы в его в желудке. Кроме того, выяснилось, что перед смертью ему также отрезали член и засунули в горло, а затем вонзили остриё ножа в основание черепа — прямо в мозг.

Закончив свою медленную и мучительную работу, убийца позвонил в полицию, чтобы сообщить о случившемся. Он встретил прибывших у входной двери — на коленях, со скрещенными за головой руками.

Тюремный охранник, обнаруживший тело Лонгмана — изуродованное в точности так же, как некогда тело любовника его жены, — вывернул желудок прямо в камере, основательно загрязнив место преступления.

Как убийца объяснил своим детям уже после вынесения приговора за убийство Лонгмана:

— Есть только одна вещь хуже изменяющей жены — это человек, который бросает своего приятеля под автобус. И есть только одна вещь хуже уголовника, сдающего другого уголовника. Это адвокат, предающий своих клиентов.

Единственным светлым пятном в этой истории стало то, что заключённый, получивший в народе прозвище «Трифекта» [Trifecta — в австралийском спортивном жаргоне: ставка на трёх победителей; здесь — «три пожизненных приговора»], больше никогда не был вынужден ни с кем делить камеру.

Разумеется, и полиция, и руководство исправительной службы штата подверглись жёсткой критике в СМИ и в ходе коронерского расследования за то, что вовремя не обеспечили Лонгману защиту после его «разоблачения».

Политик же, намекнувший на связь Лонгмана с осведомителями, был переизбран с подавляющим большинством голосов. Судя по всему, избирателям мало дела до правдивости слов, льющихся из уст политиков, — лишь бы было видно, что те что-то делают для снижения преступности в штате. То обстоятельство, что жертвой оказался адвокат, лишь добавило политику очков в глазах публики.

По иронии судьбы, при всех своих многочисленных грехах, Лонгман никогда не был причастен к схеме использования адвокатов в качестве конфиденциальных осведомителей — в ней участвовали по меньшей мере один из старших партнёров фирмы и несколько младших. Конечно, будучи политиком, тот парламентарий не страдал от мук совести и ни капли не был обеспокоен тем, что Лонгман стал сопутствующим ущербом в деле продвижения его собственной карьеры.

***

Тони Марино поинтересовался, хочу ли я, чтобы он поручил кому-нибудь выяснить, откуда у Шивон брались деньги, где она их прятала... и, возможно, куда именно исчезла. Я сказал ему не беспокоиться.

— Уже слишком поздно об этом думать, — сказал я ему. — К тому же, раз наш развод улажен и она вышла из игры, всё, чего я хочу, — это оставить прошлое в прошлом и не тревожить его.

Думаю, он уже заранее знал, что именно так я и отвечу.

Согласился ли он со мной или же просто считал, что некоторых лживых псов лучше не будить — он не сказал.

Одну вещь я всё же ему предложил — чисто гипотетически, разумеется: может наступить такой день, когда моя бывшая жена отправится за продуктами и обнаружит, что её счета пусты. Подробностей я не стал раскрывать. Он и не спрашивал. Но посмотрел на меня после этого совсем иначе. С тех пор каждый раз, когда мы пересекались, его губы трогала чуть заметная улыбка, а голова чуть заметно покачивалась. Кроме того, я обратил внимание, что он начал обращаться ко мне «Фрати» — что, как я впоследствии узнал, по-сицилийски означает «брат».

Разумеется, я одобрил просьбу Тони передать всё собранное нами о происхождении дополнительных доходов Шивон тому, кто, по его мнению, сможет наилучшим образом этим воспользоваться — кем, как я и предполагал, оказался Алан Макгрегор. Мы с Тони сошлись во мнении, что эти сведения могут помочь очистить от скверны коррупции, разъедающей правительство, правоохранительные органы и судебную систему.

С личной точки зрения, это стало бы частичной платой за предательство Шивон — предательство и меня, и наших детей.

Полагаю, такой умный и любопытный человек, как Тони, наверняка задавался вопросом, не имею ли я какого-либо отношения к преждевременной кончине Лонгмана. Но, будучи человеком умным — да ещё и юристом вдобавок, — он эту тему никогда не поднимал.

Разумеется, я не стал рассказывать ему о том, что поручил своему адвокату из Бэй-Сити, Максу Салливану, учредить трастовый фонд, питаемый из средств анонимного благотворителя, для выплаты стипендий детям убийцы Лонгмана. Макс, будучи Максом, принял моё объяснение: я лишь создаю механизм, благодаря которому человек, неосознанно оказавший огромную услугу одному из моих знакомых, обретёт душевный покой, зная, что его дети не пострадают из-за его импульсивных действий. Я был уверен, что бывшему полицейскому прокурору никогда не пришло бы в голову, что анонимный благотворитель выплачивает вознаграждение за устранение того беспорядка, с которым правовая система оказалась не в силах справиться.

В конечном счёте, однако, Лонгман был не единственным, кто заплатил самую высокую цену. Он был лишь маленьким винтиком в гораздо более крупном механизме. Информация, которую Тони передал Алану Макгрегору, помогла не только разгромить преступный синдикат, действовавший под личиной крупной юридической фирмы, но и внесла свой — пусть и небольшой — вклад в ликвидацию сети коррумпированных полицейских, судей, политиков и государственных чиновников.

***

Для полноты картины стоит добавить, что политик-бунтарь, разоблачивший Лонгмана почти тем же способом, каким Лонгман пытался разоблачить меня, воспользовался длительным и широко освещаемым Королевским расследованием официальной коррупции, начатым в результате дела «Moreton City Law», чтобы ещё больше укрепить свою популярность. После смены правительства, последовавшей за публикацией выводов Комиссии, он в итоге занял кресло премьер-министра штата.

Поскольку следователям не удалось разыскать Шивон, её показания не имели никакой доказательной ценности. Тем не менее они послужили фундаментом для обширного объёма следственной работы, результаты которой комиссар использовал — в совокупности с другими уличающими доказательствами — для обоснования своих выводов.

Полицейская служба, впрочем, получила хорошую порцию критики в докладе комиссара парламенту. И, как это обычно бывает в подобных случаях, нашлись свои герои — как правило, из числа тех, кто стоит ближе к верхушке соответствующей иерархии, — и свои козлы отпущения — как правило, мелкие чиновники, чья главная жизненная роль состоит в том, чтобы попасть под автобус. Как обычно, очень немногие из невыборных чиновников-«мандаринов» попали в расставленные сети. Они вели заговорённую жизнь и принадлежали к братскому, непробиваемому клану, который никогда — ни при каких обстоятельствах — не выносил сор из своей избы.

Разумеется, того же нельзя сказать о женщинах из числа чиновников, которые ещё не успели войти в круг «своих» за достаточно долгую выслугу лет. Некоторые из них — включая первую в штате женщину на посту комиссара полиции — в итоге отправились искать работу в частный сектор.

***

По мере того как наша жизнь входила в накатанную колею, мы с Рэйчел начали задумываться о будущем. Она по-прежнему владела «Rose Cafe» и управляла им, но постепенно обучала персонал справляться без неё — чтобы мы могли уезжать больше чем на пару дней. У меня было ощущение, что у неё в голове что-то зреет, но я не торопил её. Я знал: в отличие от того, что произошло с Шивон, она поделится мыслями со мной в своё время.

Как и она, я держал себя в тонусе. Несмотря на то что у меня было денег больше, чем я мог потратить за полдюжины жизней — господи, я жил на проценты, да ещё и большую часть их реинвестировал, — я продолжал торговать на бирже, потому что это держало мой мозг в рабочем состоянии. Но это занимало всего около трёх часов в день. Остальное время уходило на новый проект. После того как F100 и пикап Falcon были готовы и доведены до выставочного состояния, я купил старый грузовик Bedford J5 4x2, который разбираю и восстанавливаю с нуля: он будет служить транспортировщиком для Falcon и буксировщиком для F100 на автошоу. Кроме того, иногда я выполняю небольшие поручения для Игоря — в знак благодарности за всю помощь, которую он оказал мне в трудные времена.

Одним из вложений, сделанных на деньги, поступившие в мою казну после урегулирования нескольких ранних дел о клевете, стала покупка доли в два миллиона долларов вместе с пятью другими инвесторами в эксклюзивном элитном курортном комплексе на частном острове примерно в пятнадцати километрах от побережья Северного Квинсленда. Курорт включал в себя центральный административный корпус с рестораном, баром и развлекательной зоной; отдельный, незаметно расположенный жилой блок для для проживания руководства, обслуживающего персонала и сотрудников охраны; а также двенадцать отдельно размещённых, спроектированных архитектором двух- и трёхспальных коттеджей для отдыха, каждый из которых смотрел на собственную уединённую песчаную бухту и открывал великолепный вид на Коралловое море.

Прежний курорт на острове был полностью уничтожен циклоном несколько лет назад и с тех пор, если не считать смотрителя с семьёй, пустовал. Когда я изучал его инвестиционный потенциал, решающим аргументом в его пользу оказалось то, что люди, организовавшие этот проект — супружеская пара, семья которой приобрела остров после циклона, — заказали удостоенному наград архитектору проектирование и надзор за строительством двенадцати эстетически привлекательных, но устойчивых к циклонам вилл. Окончательно убедило меня то, что сам архитектор являлся одним из шести акционеров.

Если всё пойдёт по плану, эти уединённые, полностью автономные апартаменты будут сдаваться в аренду избранной клиентуре, готовой платить баснословные деньги ради защиты себя и своих семей от любопытных глаз и ушей — как широкой публики, так и папарацци. При заоблачных ставках аренды предполагалось, что даже при заполняемости в пятьдесят процентов и при оплате персонала значительно выше рыночного уровня инвестиции акционеров полностью окупятся в течение пяти лет.

Прожив в браке два года — и когда наш мир снова стал вращаться вокруг своей оси не столь хаотично — мы с Рэйчел выкроили неделю из жизни, которая, несмотря на отсутствие необходимости работать, была загружена как никогда, и отправились в Северный Квинсленд — провести неделю на нашем острове в честь второй годовщины. Помимо возможности без помех поговорить о будущем, поездка давала мне шанс самому оценить мудрость моего инвестиционного решения.

Что касается будущего, мне особенно хотелось поговорить о разнице в возрасте — ей было сорок пять, мне пятьдесят три — и о том, как она может в какой-то момент создать проблемы. До свадьбы мы затронули эту тему вскользь, однако я опасался, что все выводы, которые мы тогда сделали, были приняты через розовые очки.

— В конце концов, — сказал я, когда мы сидели на террасе нашего уединённого коттеджа, — к тебе всё равно будут приставать молодые ловеласы, пока ты будешь катать меня в инвалидном кресле в старости.

— Тебе не нужно об этом беспокоиться, дорогой, — ответила она. — С твоими деньгами у тебя будет моторизованное кресло, так что я тебя не понадоблюсь. Ты сможешь ездить куда угодно и когда угодно. А у меня освободится время для общения с молодыми поклонниками, не отвлекая тебя.

— Только через мой труп, — ответил я.

— Хм, — произнесла она без малейшего колебания. — Судя по тому, что я почерпнула из некоторых книг, фильмов и телесериалов, при необходимости это можно устроить без особых трудностей.

Когда мы отсмеялись, мы перешли к более серьёзным вопросам о нашем будущем. Выяснилось, что, хотя ни один из нас не был склонен к лишним тратам, мы признали: искать мелочь за подушками дивана, чтобы наскрести на ужин, нам не грозит. Средств у нас хватало на любые желания. Проблема, однако, состояла в том, что, хотя моя торговля позволяла мне работать практически из любой точки мира — или вовсе не работать, — Рэйчел была привязана к своему кафе, а значит, не могла просто взять и уехать когда заблагорассудится.

Наша поездка на остров была наглядным тому примером. Неделей мы ограничились потому, что больше она не могла отсутствовать. Она была нужна в кафе, чтобы направлять и поддерживать персонал.

К возвращению домой у нас у нас уже был набросок плана — в том числе и идея как-то снять с неё нагрузку, которую создавало кафе. Мы дали себе двенадцать месяцев — в первую очередь Рэйчел — чтобы избавиться от лишнего балласта и обязательств, привязывавших нас к прежней жизни.

***

К концу августа 2025 года мы почти полностью освободились от оков прошлого. Я передал свой торговый портфель Адаму Якобсену — чтобы он управлял им в связке с нашим совместным фондом — и сократил время, отводимое текущему проектному автомобилю — который Рэйчел именовала моей «реставрационной зависимостью», — до статуса хобби в режиме «когда получится». Беда была в том, что, поскольку Рэйчел всё ещё работала, а Адам теперь вёл мои сделки, у меня появилось ещё больше времени на Bedford. Тем не менее всё сложилось как нельзя лучше, и к тому моменту, когда отведённые двенадцать месяцев вышли, грузовик был готов. Осталось лишь немного доработать его, и он был готов к участию в пасхальном «National Nats» [Easter Nats — ежегодный национальный фестиваль горячих родстеров и кастомных автомобилей] на Голд-Косте в начале апреля 2026 года.

Со своей стороны, Рэйчел нашла оригинальное решение проблемы с кафе. Точно так же, как пара её подруг — теперь и моих тоже — в своё время создали и продали парикмахерские своим же сотрудникам, она продала заведение женщине, которую сама обучала управлению. Рэйчел подумывала оставить себе долю в том, что было её детищем, однако, когда молодая женщина смогла собрать полную сумму первоначального взноса, всё же решила сделать чистый разрыв. Новой владелице она предложила весьма гибкие условия рассрочки.

***

Как ни странно — особенно с учётом всего пережитого с Шивон — о брачном контракте с Рэйчел перед свадьбой я даже не думал. Этот разговор начала она сама. Более того, она настояла на том, что согласится принять моё предложение руки и сердца только после подписания контракта.

— Я не хочу потерять всё, что нажила с таким трудом, если ты однажды вздумаешь сбежать с какой-нибудь грудастой блондинкой-секретаршей или официанткой, — сказала она во время разговора «дорогой, нам нужно поговорить» — того самого, который состоялся, пока мы переводили дыхание после очередной любовной схватки.

— Это второй брак для нас обоих, — продолжила она с лёгкой улыбкой в уголках губ. — А статистика показывает, что вторые браки распадаются куда чаще первых. Так что мне нужна защита.

Разумеется, учитывая, что все деньги были у меня, её аргумент выглядел несколько надуманным. Но за этой извращённой логикой я ясно читал другое: она говорила мне, что выходит за меня замуж не из-за моего состояния. Но это я и без того знал — ведь почти всё, что некоторые именовали моими нечестно нажитыми доходами, было получено уже после того, как мы с ней возобновили отношения.

— Ладно, — ответил я, притягивая её обнажённое тело к себе, чтобы она оседлала мои столь же обнажённые колени. — Похоже, ты разгадала план, который мы с Трикси разработали, чтобы прибрать к рукам твоё состояние. Ладно, подпишу твой дурацкий контракт. Хотя теперь моей главной заботой станет объяснить Трикси, что мы попались в собственную ловушку.

— Не забивай свою пустую головку мыслями о Трикси, — отрезала мне Рэйчел. — Я сама разберусь с ней и её жадными загребущими лапками, когда она в следующий раз заявится. Просто оставь эту маленькую уличную шлюшку мне.

Разговор о Трикси и её распутных замашках снова рассмешил нас обоих, что само собой привело к очередному раунду. Никому из нас не пришлось долго двигаться, чтобы достичь цели. Рэйчел нужно было лишь приподняться достаточно, чтобы мистер Плод [Mr Plod — персонаж детских книг Энид Блайтон; в британском народном сленге также образное название полицейского; здесь — ироничное эвфемистическое прозвище мужского органа] мог сунуть голову в её тёмный коридор, бормоча себе под нос: «Алло, алло, что тут у нас?»

***

Когда наступила наша третья годовщина свадьбы — семнадцатого сентября 2025 года — мы отпраздновали её на борту круизного лайнера, совершая месячный тур по островам Тихого океана.

И еще пара слов от переводчика

Нет, всё-таки австралийский вариант английского языка безбожно ужасен. Даже с помощью нейросети перевод дался с трудом, к тому же чем дальше, тем заметнее, что автор в какой-то момент заебался писать, и качество текста сильно просело.

Ах, да! Прошу прощения у всех, кто читает «Несчастливы навсегда» в переводе ув. @ЛюбительКлубнички, за спойлеры.

Спасибо всем, кто прочитал и ставил оценки!

Make love not war!