ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ВРЕМЯ ЖДЁТ

Глава четвёртая

10 августа 2018 г. — 4 ноября 2018 г.

Проведя шесть недель в больнице после операции — за это время я восстановился лучше, чем кто-либо ожидал, — меня перевели в реабилитационный центр, где мне предстояло пройти интенсивную физиотерапию. Центр располагался неподалёку от небольшого провинциального городка, примерно на полпути между столицей штата и моим родным городом. Лучшего места и не придумать. Достаточно уединённо — и при этом в пределах досягаемости от Бэй-Сити на случай, если бы мне понадобилось срочно туда добраться.

Помимо двух мучительных сеансов физиотерапии в день, всё остальное время было в моём распоряжении. Настрой у меня был позитивный, и я с нетерпением ждал, когда восстановлю свою физическую форму. Чтобы занять свободное время, я много гулял по территории центра — это здорово помогало повысить выносливость.

Единственное, чего я не делал, — это не брился. Удивительно, как длинные волосы, борода и усы могут изменить внешность человека. В сочетании с поношенной армейской курткой-камуфляжем и джинсами, заправленными в разбитые армейские ботинки, человек становится практически невидимым. Никто не смотрит в глаза бездомному — или даже тому, кто просто выглядит как бездомный, — боясь либо заразиться его бедностью, либо стать жертвой попрошайничества.

Помимо вечерних сеансов для поддержания психического здоровья, я также очень внимательно следил за своей изменщицей-женой и её доминантным любовником. Часть того, что мне открывалось, была удручающей — наблюдать, как твой брак утекает в канализацию, не лучший способ сохранять позитивный настрой. Но меня поддерживало осознание того, что я работаю над финалом — финалом с жалящим хвостом [австралийская идиома, обозначающая «неожиданный поворот»].

Это и дало мне название для проекта. Я решил назвать его Операция «Скат».

В памяти всплыло, как укол маленького, обычно безобидного песчаного ската унёс жизнь всемирно известного защитника дикой природы примерно тринадцать лет назад [имеется в виду гибель Стива Ирвина в 2006 году]. Скат отреагировал на то, что воспринял как угрозу, и ударил. Его жало вошло прямо в сердце жертвы. Смерть была долгой и, судя по всему, мучительной.

Аналогия показалась мне весьма подходящей. В обоих случаях — повреждённые сердца, угроза и неожиданный удар от, казалось бы, безобидной жертвы.

Однако, я всё ещё находился в режиме сбора информации, и конечная цель неизменно маячила где-то за горизонтом. Впрочем, спешить было некуда. Время работало на меня, и я был уверен, что рано или поздно обыграю их на их же поле. Я следил за ними, но они меня не видели. Я ощущал себя снайпером в засаде, который спокойно подходящий момент, чтобы нажать на курок. К тому же я хотел, чтобы они успели привыкнуть к своей рутине — прежде чем я начну переворачивать их мир с ног на голову.

***

Как я и предсказывал, как только Шивон получила ключ от дома, она перевезла туда свои вещи и заново обосновалась. Возвращать ключ от входной двери Максу, как он ей велел, она, разумеется, не собиралась. Это был единственный замок, который Игорь заменил, — а значит, попасть в дом она могла только через парадный вход, без доступа к гаражу. Машину ей приходилось оставлять на улице под открытым небом.

Всё изменилось, когда неделю спустя в город вернулся Лонгман. Как он и обещал, эти мелкие неудобства быстро исчезли.

Чтобы получить ключ у Макса, Шивон пришлось подписать документ, где она соглашалась, помимо прочего, что доступ в дом ей предоставляется исключительно с целью возвращения личных вещей. Она также подтвердила, что, кроме лицензированных грузчиков, в дом не войдёт никто другой, и обязалась вернуть ключ в течение семи дней после его получения.

Среди прочих пунктов был один, где чётко оговаривалось: предоставление доступа к имуществу не является признанием за ней каких-либо прав на проживание или собственность.

Документ также содержал пункт о признании её неверности. Шивон воспротивилась, но Макс разъяснил: её роман с Лонгманом уже стал достоянием общественности. Либо она это признаёт, либо не получит ключ. Она подписала. Весьма опрометчивый шаг для человека с восемнадцатилетним юридическим стажем.

После подписания Макс вручил ей связку с двумя ключами. Один — от входной двери. Второй — от навесного замка на фермерских воротах, который Гарри установил после смены замков. Когда она приехала и вышла из машины, чтобы открыть ворота, даже не удосужилась прочитать новую табличку, предупреждавшую о том, что это частная территория и ведётся видеонаблюдение. Такие же таблички висели на стене гаража и у входа во двор.

Разумеется, соблюдать условия подписанного ею соглашения она и не думала. Явилась к дому с полным багажником — вся одежда и вещи, которые я велел ей забрать. Намерение было очевидным: вернуться в то, что в её помутнённом сознании она по-прежнему считала своим домом.

Как я и предполагал, Лонгман не устоял перед соблазном продемонстрировать власть надо мной: переехал к Шивон и занял мой дом вместе с моей женой. В доме он почти ничего не менял, зато оставить след на моей жене — совсем другое дело. Достиг он этого, трахая её спереди, сзади и сбоку — а также во множестве других поз — в моей постели и во всех других частях дома, включая спальни сына и дочери.

А чтобы я мог в полной мере оценить масштаб их измены, он заботливо снял многие из их подвигов на камеру — для потомков, и, разумеется, для моего просвещения и унижения.

Как и следовало ожидать, Лонгман вызвал слесаря и в течение нескольких дней после приезда сменил все замки и коды гаражных ворот, рассчитывая, что это не пустит меня внутрь в случае внезапного возвращения.

Он не учёл одного: в нашем небольшом провинциальном городке сертифицированных слесарей можно пересчитать по пальцам, и Игорь заранее предупредил каждого из них — сообщать ему, если кто-нибудь закажет смену замков по моему адресу.

Лонгман даже не догадывался, что выбранный им слесарь — тот самый, которого изначально нанимал Гарри. Получив звонок от Лонгмана, слесарь тут же связался с Гарри и получил инструкции. В итоге он просто изготовил дополнительный комплект ключей и запрограммировал запасной пульт от гаражных ворот, а затем передал все это Игорю.

***

Одним из новых увлечений, которые я обрёл в период реабилитации, стала торговля на фондовом рынке. Я подружился с бывшим биржевым брокером Адамом Якобсеном, перенёсшим инсульт. Ему относительно повезло: пострадали только левая нога и левая рука, причём нога — сильнее.

Мозг, к счастью, пострадал незначительно. Главными проблемами, по его словам, стали имена, слова и правописание. Врачи говорили, что большая часть этих трудностей со временем, вероятно, пройдёт. Писать, впрочем, придётся учить заново.

За исключением трости, без которой он не мог обходиться, восстанавливался он неплохо. Физиотерапия давала отличные результаты, и прогноз на почти полное выздоровление был обнадёживающим.

До инсульта Адам разрабатывал торговую программу, призванную убрать из профессии необходимость полагаться на догадки, и обкатывал её на пробных дневных сделках в режиме бета-тестирования. Он пригласил меня помочь ему разобраться с периодически всплывавшими ошибками.

Я довольно быстро обнаружил у себя природный талант к торговле ценными бумагами. Думаю, этому способствовал интерес к мировым событиям и к тому, как законы действия и противодействия влияют на повседневную жизнь и экономику таких стран, как Австралия. Помогало и другое: там, где другие вязли в деталях, я видел закономерности. И лишь выявив закономерность, я начинал разбираться в составляющих её элементах. Этот же навык помогал мне раскрывать дела во время следственной работы.

Как только Адам встроил мои предложения в программу и связал их с уже имевшимися триггерами покупки и продажи, доходность начала расти.

Убедившись в эффективности программы на серии пробных сделок, я вложил в его бизнес пять тысяч долларов, пообещав добавить ещё, если результат оправдает ожидания. Адам вложил столько же, так что стартовый капитал составил десять тысяч. Когда ошибки были устранены, мы оба удвоили свои вложения.

С помощью старого знакомого — Нобби Кларка, бывшего бухгалтера, которого я когда-то отправил за решётку за отмывание денег, — я зарегистрировал компанию на Каймановых островах. Эта компания была привязана к каймановскому банку, который, в свою очередь, был связан со счётом на Багамах.

Когда всё это было налажено, я попросил Макса зарегистрировать австралийскую компанию, полностью принадлежащую корпорации на Каймановых островах. Всё это было сделано не для уклонения от налогов с доходов, полученных в Австралии, а исключительно для того, чтобы Шивон и Лонгман не смогли добраться до прибыли нашей маленькой инвестиционной схемы.

Однако на первых порах вся прибыль оставалась в австралийской компании и реинвестировалась.

К тому времени как я покинул реабилитационный центр, мы дважды удвоили вложения. Я оставил Адама управлять совместным фондом, а сам открыл отдельный счёт под названием другой австралийской компании. Как и в случае с совместным фондом, этот счёт принадлежал зарубежной корпорации, которую Нобби создал по моей просьбе.

За исключением первоначального срока в тюрьме строгого режима, Нобби отбывал наказание в исправительно-трудовой колонии с минимальным уровнем охраны, больше похожей на отдалённую ферму. За три года в таких условиях он полюбил жизнь на природе. Поняв, как мало разбирается в животноводстве, он окончил несколько курсов и получил дипломы по управлению фермерским хозяйством и животноводству.

Я проникся к нему симпатией ещё при первом аресте: несмотря на кривую дорожку, которой он шёл, в личных делах он оставался предельно честным — даже имея дело с отбросами общества.

Полный пятилетний срок он получил потому, что отказался доносить на своих клиентов или свидетельствовать против них. Это принесло ему более длительное наказание, чем могло бы быть, но, вероятно, также сохранило ему жизнь — как в тюрьме, так и после выхода. Некоторые из его клиентов имели привычку жестоко расправляться с теми, кто их сдавал. Однако они были известны тем, что вознаграждали лояльность.

После осуждения жена подала на развод и попыталась его разорить. Она получила полное право на семейный дом без обременений и половину из двухсот пятидесяти тысяч, что лежали на их инвестиционном счёте, плюс обещание половины его пенсионных накоплений по достижении шестидесяти пяти лет — но ни центом больше. Нобби был слишком умным человек, чтобы оставлять основные деньги там, где их могли найти жена или полиция.

В период освобождения Нобби мы с Шивон оба работали на износ, и я давно подумывал о том, чтобы нанять смотрителя для фермы — присматривать за работами, до которых у меня никогда не доходили руки: скашивать траву на пастбищах, чинить заборы, следить за поилками.

Это совпало с приближающимся слушанием по условно-досрочному освобождению Нобби, и я решил, что он идеально подходит для этой роли. Поговорив с ним и получив принципиальное согласие, я замолвил за него словечко перед комиссией.

Пока ждал решения, я заказал строителям скромный двухкомнатный домик смотрителя на небольшом мысе с видом на ручей — по сути, рукав главной реки это был приток главной реки — образующий северную границу моего участка. Кем бы ни оказался будущий смотритель, домик был нужен в любом случае.

Нагрузка на смотрителя была необременительной. Помимо ухода за пастбищами и заборами, ему предстояло присматривать за двумя лошадьми. За исключением особых проектов, наше соглашение предполагало безденежный обмен: я не беру плату за жильё, он не берёт за повседневную работу. Единственное исключение — территория вокруг моего дома: она оставалась в моём ведении. Всё остальное — его зона ответственности.

По сути, это была работа на досуге. Тот, кто брался за неё, мог спокойно работать на полную ставку в другом месте, а фермой заниматься в свободное время. Правда, найти нормальную работу Нобби с его судимостью было непросто. В прежнюю профессию дорога для него была закрыта. Зато навыки управления хозяйством и животноводства делали его отличным кандидатом на любую вакансию на соседних фермах.

Со всем, что творилось в её жизни, Шивон даже не заметила, как строители сновали туда-сюда по участку, возводя домик у ручья. Вероятно, она решила, что они работают на соседнем участке.

Освобождение Нобби и наша договорённость произошли уже после того, как Шивон перестала интересоваться чем-либо, связанным со мной, — так что я не стал ей ничего рассказывать. Когда однажды она всё же поинтересовалась, кто косит пастбища, я ответил, что попросил соседа заняться этой работой, так как сам был слишком занят, чтобы выполнять эту задачу самостоятельно.

***

С Адамом была другая история. Жену он потерял — она умерла от рака — за пару лет до инсульта, и с тех пор как-то пробивался по жизни. Его карьера перестала приносить прежнюю радость, рассказывал он мне, пока мы знакомились в реабилитационном центре, и теперь он искал что-то новое.

В шестьдесят лет это непросто, но разработка торговой программы дала ему новое ощущение цели. То, что я разглядел ценность его работы и был готов вложиться в его дело, дало ему второй шанс.

В центре Адаму предстояло остаться ещё на пару месяцев после моего отъезда, но я пообещал, что у него будет, где остановиться, когда его выпишут.

Его домик был готов к его приезду в марте 2019 года. Той же планировки, что и домик для Нобби, он, как мой дом и дом Нобби, питался и от электросети, и от солнечных батарей, и был подключён к высокоскоростному оптоволоконному интернету.

Как и домик Нобби, он стоял на небольшом мысе с видом на ручей и имел собственный подъезд. Ни один из домиков не был виден ни из главного дома, ни друг из друга.

Но это всё было ещё впереди.

***

К октябрю 2018 года мы с Гарри решили, что самое время начинать реализацию нашего плана, точнее ту его часть, что была связана с психологической войной. Я уже несколько месяцев как восстанавливался, все участники вернулись к своей привычной жизни и расслабились настолько, насколько это вообще было возможно.

Макса в эту часть операции мы намеренно не посвящали: не хотели травмировать его юридические принципы. Мало ли — он ещё мог понадобиться снаружи, чтобы вытащить нас, если мы зайдём слишком далеко за флажки.

Была пятница, десять часов вечера. Я сидел за компьютером и с отвращением наблюдал, как двое любовников совершают свой ритуал в моей постели. Ещё в самом начале наблюдений я выяснил, что по части размеров Лонгман мне не соперник — если что, он был меньше и в длину, и в обхвате — и что особых технических откровений в его подходе не было. Судя по реакции Шивон, однако, в искусстве доставлять женщине удовольствие он был весьма искусен. Казалось, не важно, что он делал и как — она, похоже, была одинаково зависима и от его умений в постели, и от его доминирования над ней.

«Может быть, именно доминирование и есть главная движущая сила», — подумал я тогда.

На этот раз он поставил её на четвереньки и вошёл сзади.

Они приближались к его третьему оргазму за ночь — у Шивон их было куда больше, судя по крикам — когда я произнёс в телефон:

— Давай! Давай! Давай! — это все, что я сказал.

Через несколько секунд телефон Шивон завибрировал. Она дала ему отзвониться. Через несколько секунд он снова завибрировал. Я попросил Гарри пару раз попробовать позвонить на мобильный, прежде чем переходить на стационарный. Впрочем, на звонок какого телефона она ответит — не имело значения: его команда так оборудовала дом, что мы могли слушать оба конца разговора.

Согласно инструкции, если она проигнорирует и стационарный, он должен был снова переключиться на мобильный. Так и вышло.

— Ответь уже, чёрт возьми, — скомандовал Лонгман. — Иначе будут звонить снова и снова.

Шивон потянулась к тумбочке за смартфоном.

— Алло, — пробормотала она напряжённым голосом. Она по-прежнему оставалась в той же позе, с Лонгманом, глубоко вошедшим в неё, и явно изо всех сил сдерживала оргазм. Её любовник держал её прямо на грани.

— Добрый вечер, миссис Райан, — произнёс Игорь на другом конце провода с подчёркнуто британским акцентом. — Простите, что так поздно, и надеюсь, не помешал, но у меня есть информация о вашем муже, которую я посчитал достаточно важной, чтобы передать вам при первой же возможности. Я коллега Фрэнка, и, боюсь, у меня для вас потенциально плохие новости.

Мне очень жаль сообщать вам, что мы потеряли след старшего инспектора Райана и опасаемся худшего. Как вам, должно быть, известно, последние несколько месяцев он работал под прикрытием. К сожалению, его куратор не получал от него никаких известий уже больше двух недель, и мы подозреваем, что его прикрытие было раскрыто.

Если это действительно так, боюсь, мы никогда не узнаем, что с ним произошло, и останков, скорее всего, тоже не найдём. Организация, в которую он внедрился, состоит из очень опасных и безжалостных людей.

Конечно, я могу ошибаться. Возможно, он ушёл в глубокое прикрытие или был вынужден выйти из операции и скрыться ради собственной безопасности. Но, боюсь, это маловероятно.

Должен сказать, я был против, чтобы он брался за эту работу — слишком опасная ситуация. Но он настаивал, объяснив, что ему уже всё равно, выживет он или нет. Сказал: если всё пойдёт наперекосяк и он не выживет — никому не будет дела. Это его слова, не мои.

Шивон рухнула на кровать, вытолкнув из себя Лонгмана. Потом перевернулась на спину и подтянулась к изголовью кровати.

— Вы уверены в том, что говорите? — спросила она, не скрывая дрожи в голосе.

— Не полностью. Нет, — ответил мужской голос. — И я нарушаю протокол, рассказывая вам это до официального подтверждения. Но посчитал, что лучше дать вам время подготовиться к худшему.

Ещё одна просьба, прежде чем я вас отпущу. Не могли бы вы пока не делиться этой информацией ни с кем? Если он ещё жив, мы не хотим подвергать его дополнительной опасности — а именно это может случиться, если сведения попадут не в те руки или утекут в прессу.

— Да... да, конечно, — неуверенно ответила Шивон.

— Спасибо, миссис Райан. И простите за плохие новости — и за то, что побеспокоил вас вечером.

— Спа... спасибо, — ответила она и отключилась.

— Что это было? — спросил Лонгман. Он видел, что его любовница чем-то расстроена: слёзы, катившиеся по её лицу, говорили сами за себя.

Судя по тому, что я наблюдал, его явно возбуждал вид слёз, падавших на её обнажённую грудь, стекавших с по-прежнему напрягшихся сосков и дальше вниз по телу.

Сдерживая рыдания, Шивон пересказала ему содержание звонка.

— О, моя дорогая, — сказал Лонгман, крепко прижимая её к груди, — это ужасная новость. Признаю, он причинял мне немало хлопот и был как заноза в боку, но такого я ему не желал.

Приподнятые уголки его губ — которые видел я, но не Шивон — опровергали его слова.

— Разумеется, мне пришлось бы наказать его за сопротивление нашим попыткам сделать из него покорного рогоносца. Но не до такой степени, чтобы он умер. В конце концов, какая польза от мёртвого рогоносца?

Поутешав её ещё несколько минут, он потянул её вниз, пытаясь воскресить ослабевший член.

— Прошу вас, Хозяин, — взмолилась она. — Мне нужно немного времени поплакать о муже. Пожалуйста, не заставляйте меня сейчас.

— Он не был твоим мужем уже как минимум год, — сказал Лонгман с ноткой раздражения в голосе. — Два года, если считать период нашей эмоциональной близости. Ты давно должна была его забыть.

— Я пережила его, Хозяин, — ответила она. — Но мы были мужем и женой двадцать четыре года до того, как я встретила вас. И он отец моих детей.

— Вот в этом ты и ошибаешься, моя маленькая рабыня, — громко сказал он, отвесив ей резкий шлепок по правой ягодице для убедительности. — Ты отреклась от всех связей с ним и с детьми в тот день, когда согласилась надеть мой браслет рабыни. Я владею тобой с той первой ночи в Бэй-Сити... ночи твоей двадцать пятой годовщины свадьбы. А теперь делай, что я говорю, или будут последствия.

— Да, Хозяин, — кротко ответила она, опуская голову к его паху.

По их взаимодействию было видно, что эта сцена разыгрывалась не впервые. Чем именно грозило бы ей неповиновение, я не знал, но угрозы оказалось достаточно, чтобы мгновенно поставить её на место.

Изучая отношения «хозяин-рабыня» во время реабилитации, я узнал: доминантная сторона обязана держать партнёра-сабмиссива на коротком поводке. Нельзя допускать, чтобы мысли сабмиссива уносились назад — к тому времени, когда им «владел» кто-то другой; даже если этот другой не был доминирующим хозяином или хозяйкой.

В понимании Лонгмана, горю Шивон по мужу нельзя было давать укрепляться. Он чувствовал: нужно срочно восстановить своё право на неё, пока она не ускользнула. В таких отношениях сексуальное удовлетворение — во всём его разнообразии — это клей, скрепляющий партнёров, главный инструмент возвращения строптивых сабмиссивов в лоно. Именно его Лонгман и пустил в ход.

Не отпуская любовницы, он потянулся к верхнему ящику тумбочки и достал пару таблеток. Одну протянул Шивон, вторую бросил себе в рот. Разглядеть их чётко я не мог, но они выглядели по-разному. Мне показалось, что ей он дал экстази, а сам принял что-то для повышения потенции — скорее всего, виагру или сиалис.

После этого он провёл пару часов, вновь утверждая свою власть над женщиной, некогда бывшей моей женой. Был ли тому виной принятый препарат или у неё уже развилась настоящая сексуальная зависимость — не берусь судить, но энтузиазма по отношению к его члену Шивон проявляла несравнимо больше, чем когда-либо проявляла по отношению к моему.

Его привычка пользоваться таблетками подала мне одну идею. Я взял на заметку обсудить её с Гарри при следующей встрече — возможно, пригодится чуть позже по ходу дела. Но с этим придётся подождать. Мы всё ещё находились на начальной фазе Операции «Скат» — фазе дезорганизации.

Первый выстрел был произведён в середине первой недели октябрьского визита Лонгмана в Бэй-Сити. Из их постельных разговоров я узнал, что впереди ещё две поездки — одна в начале ноября, другая в начале декабря — перед рождественско-новогодними каникулами фирмы. После этого он не вернётся до конца января — во всяком случае, не в официальном качестве.

Ещё одно, что я заметил во время своих наблюдений: хотя они по-прежнему ездили в Ривер-Сити хотя бы один раз во время каждого его визита, задерживаться там дольше одной ночи больше не считали нужным. Да и то случалось редко. Похоже, с моим исчезновением из их жизни необходимость в конспирации отпала.

Мы выжидали до последней ночи октябрьского визита Лонгмана, прежде чем запустить второй этап психологического давления на любовников. Это была последняя ночь, когда они делили мою кровать перед его возвращением к своей жене. Шивон предстояло пробыть одной две недели до его следующей его поездки.

Они лежали бок о бок, отдыхая после интенсивной тренировки, когда оба телефона зазвенели, сообщая, что пришло текстовое сообщение. Он проигнорировал свой телефон — редко отвечал на звонки и сообщения, пока был занят другим делом, в данном случае траханием своей рабыни-любовницы в её супружеской постели. Шивон же потянулась к тумбочке и посмотрела на экран телефона.

Открыв нужное приложение, она прочитала последнее сообщение.

«Работа выполнена. Следов твоей причастности нет. Тело закопано глубоко. Найти невозможно».

Сообщение было без подписи и, как и звонок, который Шивон получила восемь дней назад, поступило с неизвестного номера.

Шивон ещё пыталась понять смысл прочитанного, когда Лонгман выхватил у неё телефон. Прочитав сообщение, он перекинулся на тумбочку с той стороны кровати, что когда-то была моей, и взял свой телефон. Открыв мессенджер, он обнаружил тот же текст. Как и его любовница, он понятия не имел, что это значит.

— Что, чёрт возьми, происходит? — потребовал он ответа.

— Я... я не знаю, — ответила Шивон, и её заикание выдало растерянность.

Он только собрался её допросить, как оба телефона снова зазвонили. Лонгман и Шивон уставились в экраны. Оба сообщения пришли с одного и того же неизвестного номера, текст был одинаковый.

«Прости, босс. Кажется, облажался. Похоже, перепутал номер этой бабы с твоим. Надеюсь, не создал тебе проблем».

— Что это значит? — спросила Шивон, выпрямившись на кровати. — И что означало первое сообщение?

— Понятия не имею, — нерешительно ответил Лонгман. Ни прежней самоуверенности, ни высокомерия в его голосе уже не было.

— Но я думаю, не твой ли слабак-муж играет с нами в психологические игры.

— Это не может быть он, — ответила Шивон. — Вот о чём был звонок на прошлой неделе. Они считают, что он мёртв.

Звонивший сказал мне: если это так, то шансов узнать, что произошло, практически нет, а найти останки — ещё меньше.

И вот, неделю спустя, я получаю сообщение — явно предназначавшееся тебе — с почти таким же содержанием. Единственное отличие — в нём подразумевается, что ты имеешь отношение к его исчезновению.

Что здесь происходит, Стивен? — Никакой покорной рабыни больше не было. Она хотела ответов.

— Не смей так со мной разговаривать, маленькая шлюшка. Ты моя рабыня. Рабыни не предъявляют требований своим хозяевам. Тебя ждёт наказание за эту выходку. И оно тебе не понравится.

— Если ты только подумаешь поднять на меня руку, пока мы во всём не разберёмся, Стивен, — обещаю, потеряешь её. Игры — это одно. Но настоящее домашнее насилие — совсем другое.

А теперь расскажи мне, что ты знаешь об этих сообщениях и как они связаны со звонком, который я получила на прошлой неделе.

Лонгман сел рядом со своей разъярённой любовницей. Они оба смотрели в разные стороны комнаты, пытаясь сформулировать ответ. Первым заговорил Лонгман.

— Шивон, моя дорогая, — сказал он. — Клянусь: я не имею никакого отношения к тому, что могло случиться с твоим мужем. Могу только предположить, что кто-то — может быть, он сам или кто-то действующий от его имени — играет с нами.

Я не убиваю людей, моя любовь. У меня есть другие, более изощрённые способы разбираться с такими бесполезными рогоносцами, как твой муж, осмеливающимися мне противиться.

К тому же — какой смысл его убивать и прятать тело так, чтобы никто не нашёл? Это лишь сделало бы его пропавшим без вести, а значит, тебе пришлось бы годами ждать, пока ты сможешь получить его имущество.

Я видел, как Лонгман пускает в ход все свои судебные навыки, убеждая Шивон в собственной невиновности.

— Без тела тебе пришлось бы пройти через всю процедуру расторжения брака, прежде чем мы с тобой смогли бы пожениться. Так что, даже если бы я и велел его убить — а я этого не делал — зачем мне было прятать тело?

Вау! Вот это сюрприз!

— О чём ты говоришь, Стивен? — воскликнула Шивон. Она была потрясена ничуть не меньше меня. — Ты уже женат.

— Я давно думаю о том, чтобы сделать тебе предложение, — ответил Лонгман. — Думаю, я влюбился в тебя с первого взгляда. Именно тогда и мелькнула первая мысль о том, чтобы переманить тебя у мужа. Как только мы начали работать вместе, я понял: мне нужно от тебя нечто большее, чем просто помощница. Я хотел, чтобы ты стала моей любовницей.

Разглядев в тебе натуру рабыни, я начал пускать в ход своё умение убеждать. Это заняло некоторое время, но как только я затащил тебя в постель — понял, что ты моя. Потребовалось ещё немного усилий, чтобы сделать из тебя рабыню. А дальше оставалось лишь дождаться момента, когда ты станешь полностью моей.

Когда твой слабак показал своё истинное лицо, я начал думать о браке. Тебе нужен настоящий мужчина рядом. Не тряпка, единственная власть которого — его должность.

Моя жена Марианна не интересуется отношениями «хозяин-рабыня» и превратилась в сущую мегеру, как только дети уехали из дома. По сути, именно её поведение и то, как она со мной обращалась, подсказали мне, как тебе следует отдалить от себя отца своих детей. Следуя моим инструкциям, ты смогла выжить его из дома — точно так же, как Марианна выжила меня.

Так что, да — я рассматривал брак с тобой как вполне реальную перспективу. Но решил ничего не говорить, пока с Фрэнком не будет покончено. Его исчезновение в ночь ужина в честь вашей годовщины стало точкой отсчёта твоего бракоразводного процесса. Ему достаточно было не появляться двенадцать месяцев — и ты могла подать на расторжение брака. То, что он записался на долгосрочную операцию под прикрытием — лучше и придумать нельзя.

Как только я вернулся в Мортон-Сити после нашего уикенда, я запустил процесс с Марианной. Мы оба подписали документ о раздельном проживании под одной крышей. Она ждёт нашего предстоящего развода с тем же нетерпением, что и я.

Я не говорил тебе о своих намерениях — хотя давно должен был — но именно поэтому: зачем мне его убивать, да ещё прятать тело так, чтобы никто не нашёл? Это перечеркнуло бы всё, чего я добивался.

Не веря ни единому его слову, я всё же должен был отдать ему должное. Он соображал быстро. Достаточно быстро, чтобы убедить Шивон.

— Да, я выйду за тебя замуж! — воскликнула она, бросаясь ему на шею. — И прости, что усомнилась в тебе. Пожалуйста, не наказывай меня слишком строго за то, что я перечила.

— Я вовсе не собираюсь тебя наказывать, моя маленькая рабыня, — ответил он, прижимая её к себе. — Я и сам в растерянности от этих сообщений, как и ты. Но я намерен трахнуть тебя до потери памяти — чтобы изгнать все эти сомнения из твоей головы.

Именно это они и сделали. С помощью ещё пары таблеток они приступили к делу. Три часа спустя рухнули на кровать полностью обессиленными.

На следующий день после обеда Лонгман улетел в Мортон-Сити — провести несколько недель с якобы отчуждённой женой.

Второй этап психологической войны дал желаемый результат. Цель была не в том, чтобы разлучить их. Скорее — внести трещину в доверие Шивон к своему хозяину. То, что она осмелилась ему противостоять и даже пригрозить, стало приятным бонусом. Вопреки его словам, я был уверен, что он всё равно найдёт способ наказать её за этот маленький бунт.

Ещё одна вещь, которую я отметил той ночью: он ни разу не произнёс моего имени. Словно боялся, что если назовёт его — навлечёт на них беду и разрушит ту связь, которую с таким трудом выстраивал с Шивон.

Ему Сстоило подумать об этом двумя годами раньше — до того как он взялся разрушать мой брак.

Пока Лонгман отсутствовал в Бэй-Сити, я поручил Игорю несколько заданий. Первое — проверить правдивость утверждения адвоката о том, что он собрался разводиться со своей женой. Собранные Игорем данные говорили об обратном. Они были самой настоящей парой во всех смыслах. Они ходили вместе на ужины. В театр — тоже вместе. И благотворительные мероприятия они тоже посещали вместе. И спали в одной постели, когда он бывал дома.

Их семейная жизнь была в полном порядке. Дети регулярно навещали их, они вместе устраивали барбекю с внуками, в которых, судя по всему, просто души не чаяли. Не было ни единого намёка на то, что кто-то из супругов недоволен своим браком.

Ни в семейных, ни в гражданских судебных архивах не нашлось ни одного документа о каком-либо «раздельном проживании под одной крышей».

Следующим шагом было узнать о самом Лонгмане как можно больше. Эту задачу я добавил в список дел Гарри.

Тем временем я занялся дальнейшим подрывом уверенности Шивон. Пока она была на работе, я попросил Гарри установить в доме ещё пару устройств с дистанционным управлением.

Параллельно я заручился помощью местного музыканта, у которого была своя небольшая студия звукозаписи неподалёку от реабилитационного центра. Он записал для меня два файла: один — аудио, другой — видео. Парень оказался весьма смышлёным и находчивым: ему удалось раздобыть — я не спрашивал, откуда — новостные кадры, которые мне нужны были для видео, всего за пару дней.

Свою работу он выполнил на отлично. Пятьсот долларов, которые я ему заплатил, должны были, я надеялся, гарантировать его молчание. Что бы он ни думал о моих настоящих намерениях, объяснение про розыгрыш на мальчишнике друга он принял с без лишних вопросов.

Перед тем как уйти с готовыми файлами на флэшке, я порекомендовал ему удалить все записи с собственного оборудования — на случай если шутка обернётся против меня, чтобы ему ничего не прилетело. Он пообещал, что сделает, как я просил. Выполнил ли он своё обещание — не знаю. Но поскольку я больше никогда не видел и не слышал его, то приходится предполагать, что выполнил.

Впрочем, он совершенно не знал меня, а с густой бородой, в невзрачной одежде и в зеркальных очках Aviator, в которых я появлялся на каждой нашей встрече, опознать меня ему было бы крайне затруднительно.

Вооружившись записями, я сдерживал нетерпение до воскресного вечера перед ноябрьским приездом Лонгмана, после чего сделал следующий выстрел.

В первые годы нашего брака Шивон называла меня Шерифом, а я её в ответ — Мисс Китти. Войдя в роль, я пародировал сцену из старого телесериала «Ганнсмок» [Gunsmoke — американский вестерн, выходивший на CBS с 1955 по 1975 год; Шериф Мэтт Диллон и Мисс Китти — главные герои] всякий раз, когда возвращался домой после учений или операции. С годами, пока росли дети, традиция почти сошла на нет, но после их отъезда из дома мы возродили её.

В последнее время мне приходилось выезжать всё реже, но даже если я задерживался на работе допоздна и знал, что Шивон уже спит, всё равно произносил свой маленький монолог. Правда, в последние полтора года — всё реже: она сказала мне, что это звучит по-идиотски и как-то по-детски. Тогда у неё как раз начались приступы гнева из-за «менопаузы», и её чувство юмора куда-то испарилось. Если говорить словами Тоби Кита: «Жаль, что я знаю теперь то, чего не знал тогда» [отсылка к песне Тоби Кита «I Wish I Didn't Know Now»].

Именно эту пародию я и записал в студии музыканта.

Я ждал, пока Шивон не начала засыпать, и лишь тогда нажал кнопку воспроизведения аудиофайла, подключённого к высококачественной акустической системе, которую Гарри установил на кухне моего дома. Мы протестировали её раньше в тот же день и настроили громкость так, чтобы звук был максимально естественным.

Всё началось со звука закрывшейся двери — будто я вошёл из гаража. Этого хватило, чтобы она вздрогнула и проснулась.

«Где ты, Мисс Китти?» — раздался мой записанный голос. «Твой Шериф вернулся в город и нуждается в ласке. Выгони этого ковбоя из своей постели и освободи мне местечко. Я неделями гонялся за преступниками, и меня распирает от желания».

Улыбка расцвела на её лице, когда она услышала эти слова. Добралась до глаз, когда она откинула одеяло и бросилась к двери спальни. Её реакция была в точности такой, какой я представлял её в те времена, когда мы любили друг друга без оглядки и наша близость была полна азарта и безудержной страсти.

Но за те несколько секунд, что она пробежала до коридора, радость на её лице сменилась страхом. Она вдруг поняла, чей голос слышит, и что встреча, к которой она мчалась, будет совсем не такой счастливой, какой она себе представляла.

Её шаги замедлились у порога кухни. Теперь её лицо было полно тревоги. Осторожно заглянув за угол в кухню и оглядев обеденный уголок, она увидела полную темноту. Её «Шерифа» не было. Всё это был страшный сон. Она опустилась на колени и заплакала, слёзы капали на полированный деревянный пол.

Я почувствовал укол сострадания. Но не настолько сильный, чтобы вышибить из меня слёзы. У меня их уже не осталось.

Пока она была на работе в понедельник, люди Гарри вошли в дом и убрали все следы звуковой системы. Во второй раз она не понадобится. Мой друг нанимал профессионалов, и они позаботились об отключении всех устройств наблюдения в ходе уборки. Никаких следов их тайных визитов — ни на входе, ни на выходе.

Примечательно, что за две недели ноябрьского пребывания Лонгмана в доме я не услышал ни слова, которое указывало бы на то, что она рассказала ему о своём «сне».

Глава пятая

15 ноября 2018 г. — 16 декабря 2018 г.

В конце ноября я сидел за столиком у небольшой кофейни в посёлке рядом с реабилитационным центром, когда ко мне подошёл представительный, хорошо одетый мужчина. Худощавый, но вполне подтянутый. По седине на висках я предположил, что он примерно на десять лет старше меня. Он спросил, не возражаю ли я, если он составит мне компанию.

Я видел, как он вышел из машины несколькими минутами раньше, и краем глаза наблюдал, как он заходил в кафе. В мою сторону он не взглянул ни разу. Я листал ежедневную газету, которую кафе предоставляло посетителям, и допивал вторую чашку кофе.

Свободных столиков хватало, но он, сделав заказ, направился прямо ко мне. Спецотдел — я понял это, как только он вышел из машины. И не только понял, что он из полиции, но и узнал его. Когда-то, в самом начале моей работы в уголовном розыске, он служил детективом-инспектором в CIB.

Я не подал виду, что узнал его.

— Старший детектив-инспектор Райан, — сказал он, протягивая руку. — Я старший суперинтендант Макгрегор. Нам нужно поговорить.

Я встал, пожал ему руку, мы оба сели за столик.

— Спецотдел? — спросил я.

— Да, — подтвердил он. — Откуда узнали?

— Вы выглядите как полицейский, который старательно пытается не выглядеть как полицейский, — ответил я. — Я раскусил вас, как только вы вышли из машины. Чем обязан визиту такого высокопоставленного гостя?

Мы подождали, пока официантка поставит его кофе на стол и уйдёт, и только тогда он продолжил.

— Для начала давайте обойдёмся без формальностей, — сказал он. — Мне кажется, они только мешают. Пожалуйста, зовите меня Алан. Надеюсь, вы против, если я буду называть вас Фрэнком?

— Ни в коей мере, Алан, — ответил я. — Так называли меня отец с матерью. Брат и бывшая сестра. Жена называла так же, пока не начал называть как угодно, кроме Фрэнка. Так что не стесняйтесь.

— Отлично, — сказал он. — Кстати, упоминание о вашей жене как раз подводит меня к цели визита.

Но сначала, чтобы успокоить вас, прежде чем мы начнём, уверяю, что наш разговор неофициален и останется только между нами. Я, конечно, сделаю потом несколько заметок — как, думаю, и вы, — но пока вы не зайдёте настолько далеко, что я не смогу закрыть на это глаза, эти заметки никогда не всплывут.

— Разумно, — согласился я. Делать заметки о разговорах — привычка, которую полицейские вырабатывают годами.

— Мне стало известно, что у вас кое-какие сложности в браке и что, несмотря на отстранение от службы, вы ведёте своё расследование в отношении человека, ответственного за эти сложности.

— Называть это «сложностями» — всё равно что называть цунами «небольшой волной», — ответил я. — Давайте называть вещи своими именами. Мы с женой больше не муж и жена. И давайте признаем: ситуация сложилась так как сложилась, потому что человек, имеющий над ней огромное влияние, решил, что так и должно быть.

Веду ли я «своё расследование» в отношении её хозяина? Ещё как. Хочу понять, что им движет, чтобы сделать с ним то же, что он сделал со мной. Я твёрдо намерен поставить его на колени так же, как он поставил на колени меня.

Я любил свою жену всем сердцем — точно так же, как верил, что и она любит меня. А потом он вторгся в нашу жизнь и отнял её. Зачем? Потому что она ему приглянулась. Этот ублюдок разглядел в ней черту покорности, которую я за двадцать с лишним лет не замечал, и воспользовался этим.

Судя по всему, человек он терпеливый — с её соблазнением он не торопился. Использовал ли он наркотики, чтобы в конечном счёте заманить её в постель, я не знаю. Но знаю, что в последнее время они стали непременной частью их секс-ритуалов.

Алан помолчал, подбирая слова, прежде чем ответить на мои слова.

— Знаете, какие именно наркотики они используют?

— Подозреваю, пока только экстази. Но, немного изучив повадки таких людей, могу сказать: скоро он подсадит её на кокаин. Мои исследования БДСМ-сцены в целом — а культура доминирования и подчинения составляет лишь один из её аспектов — говорят о том, что как только такой тип, как Лонгман, вцепляется в человека с настолько выраженным сабмиссивным характером, как у Шивон, — впереди у неё очень тяжёлая дорога.

Насколько я знаю, он уже приучил её к наказаниям за проступки, что подготовило почву для следующей ступени на БДСМ-лестнице. Я вполне могу себе представить, как он переводит её в статус полноценной рабыни и заменяет браслет на лодыжке, который он уже заставил ее носить, ошейником. После этого — лишь вопрос времени, когда он начнёт делиться ею с приятелями на своих секс-вечеринках — поодиночке или группами.

Макгрегор снова сделал паузу.

— Как вы понимаете, хотя упомянутые наркотики незаконны и их обнаружение в достаточном количестве теоретически может повлечь обвинения, маловероятно, что Генеральный прокурор вообще возьмётся за это дело. Как это происходит со многими преступлениями в последние годы, суды всё больше склоняются к мягкости. Марихуана, экстази, кокаин — всё это эвфемистически именуется «рекреационными» наркотиками, не заслуживающими ничего серьёзнее условного выговора и штрафа. Как правило, без судимости.

К сожалению, в остальных аспектах поведения вашей жены и её любовника ничего противозаконного нет. То, что происходит за закрытыми дверями между взрослыми людьми по обоюдному согласию — сколь бы отвратительным это ни казалось другим — вопрос морали, а не закона.

Из того немногого, что мне удалось узнать о вас с тех пор, как вы попали в поле моего внимания, я оценил вас как хорошего копа — человека прямого, с хорошими перспективами. Мне бы не хотелось видеть, как эта репутация рушится — а возможно, и карьера — в попытках восстановить справедливость.

— Боюсь, у меня может не быть выбора, — ответил я, наклоняясь за ноутбуком. — Лонгман уже пообещал взяться за это сам, если я не соглашусь стать их покорным рогоносцем.

Я загрузил компьютер, открыл файл с копиями эсэмэсок и голосовых сообщений, полученных после моего исчезновения, вставил наушники и протянул их Макгрегору, затем нажал «Воспроизвести». Я наблюдал за его реакцией: уголки рта медленно поползли вверх, глаза ожили.

— Есть ещё? — спросил он, когда запись закончилась.

— Есть, — ответил я. — Но сначала мне нужно понять, чего именно вы хотите — достаточно, чтобы проделать весь этот путь ради личной встречи.

— Справедливо.

— Я хочу, чтобы вы отступили. Лонгман — фигурант куда более масштабного расследования. Лишь один кусочек очень сложного пазла. Проблема в том, что если вы продолжите своё... расследование, он может почуять, что за ним следят. Это грозит серьёзно испортить дело, которое мы выстраиваем против него и других.

Это немного похоже на старый анекдот про молодого и старого быка. Вы, как молодой бык несётесь сломя голову к одной понравившейся тёлке и можете распугать всё стадо. Своё, может, вы и получит, но остальные уйдут. Я предпочитаю действовать как старый бык: спуститься не торопясь, спокойным шагом… и выебать всё стадо. Тогда никто не будет обделён и все будут довольны.

О деталях расследования я говорить не могу, думаю, вы и сами это понимаете. Но могу сказать, что оно масштабнее всего, что вы, возможно, видели за долгие годы, и в случае успеха будут далеко идущие последствия. Могу также заверить: если всё пойдёт по плану, Лонгман получит всё, чего вы ему желаете.

Мне нужно от вас лишь одно: ваше терпение. Выступите в роли наковальни и позвольте мне быть вашим молотом.

— Соглашусь при одном условии, — сказал я.

— И каком же?

— Что вы проведёте тщательную проверку всех обвинений, которыми Лонгман грозится воспользоваться в рамках своего плана по моему уничтожению. Чем дольше займёт его разработка, тем выше шанс, что он всё же осуществит свою угрозу. Если это случится, мне нужно будет иметь что-то, чтобы доказать: его обвинения сфабрикованы.

— Согласен, — сказал Макгрегор. — Всё, что мне нужно от вас в данный момент, — копии голосовых и текстовых сообщений и ваше разрешение на проверку банковских счетов и компьютеров.

Я снова полез в рюкзак за новой флешкой и перенёс на неё все сообщения, полученные начиная с вечера ужина в честь годовщины. Распаковав флешку, я записал нужные файлы и передал её старшему суперинтенданту. Я специально включил туда эсэмэску от Майкла, где тот не только перечислял наказания, которые последуют, если я не подчинюсь Лонгману, но и признавал, что этот ублюдок проворачивал то же самое с другими.

— Это новый компьютер, — сказал я, кивнув на ноутбук. — В больницу меня увезли прямо в том, в чём я был, без ничего. Как только смог, я распорядился вывезти все личные вещи — включая компьютеры — из дома и поместил на хранение.

У моего адвоката есть доверенность, и я попрошу его как можно скорее передать компьютеры и всё остальное необходимое в ваше распоряжение. Он также подпишет разрешение на проверку моих личных и совместных банковских счетов.

Когда закончите с компьютерами — возможно, стоит организовать их доставку ко мне домой. «По ошибке», разумеется. Это даст Шивон и Лонгману возможность покопаться в них — если такое намерение у них имеется.

— Считайте, что договорились, — сказал Алан Макгрегор, поднимаясь. — Разумеется, ничто из сказанного мной не запрещает вам сделать всё необходимое для защиты себя и срыва планов Лонгмана относительно вашей жены. Главное — не переходите черту. Не хотелось бы, чтобы в итоге за решёткой оказались вы.

— Я ценю ваше доверие, Фрэнк, — добавил он перед тем как уйти. — Обещать ничего не могу, но гарантирую, что сделаю всё возможное, чтобы Лонгман получил по заслугам.

«Надеюсь, он человек слова», — подумал я, глядя вслед уезжающей машине. Впрочем, зная его репутацию, оснований сомневаться у меня не было.

Через пару дней ко мне заехал Игорь.

— Есть хорошие новости и плохие, — сказал он, когда мы устроились за теми же столиками у кафе, где я разговаривал с Макгрегором.

— Хороших мне бы не помешало, — ответил я. — Давай начнём с них.

— Как ты и подозревал, соблазнение Шивон — не первая интрижка Лонгмана. Он известный бабник, но предпочитает длительные отношения, а не разовый перепихон. Также он тяготеет к замужним женщинам: любит контролировать покорных дам и наставлять рога их мужьям.

За последние десять лет таких романов у него было три — четыре, если считать Шивон. Что примечательно: только один брак закончился разводом. Его инициатором стала жена, когда её мужа осудили за хищение средств и хранение детской порнографии и отправили за решётку. Она до сих пор работает в фирме Лонгмана и, по имеющимся сведениям, продолжает оказывать услуги раздвигать ноги перед одним или несколькими партнёрам фирмы.

В другом случае муж смирился с ролью осознанного рогоносца. Лонгман к тому времени уже передал его жену приятелю из той же юридической фирмы. Они с мужем по-прежнему состоят в браке. Муж, судя по всему, не возражает против происходящего. Насколько удалось выяснить, пары угроз и газетных вырезок о судьбе первого мужа вполне хватило, чтобы поставить его на место.

Обе женщины по-прежнему работают в «Moreton City Law» и участвуют во многих внерабочих мероприятиях партнёров.

Третья история закончилась тем, что женщина — тоже сотрудница MCL в то время — овдовела: её муж покончил с собой. Похоже, Лонгман пытался уничтожить и его: загрузил на его компьютер детскую порнографию и через жену заявил в полицию. Не вынеся позора, мужчина свёл счёты с жизнью.

Его жена после смерти мужа попала в психиатрическое отделение, а впоследствии уволилась из фирмы, разорвав все связи с Лонгманом и его окружением. До сих пор проходит терапию. Сомневаюсь, что она достаточно сильна, чтобы выступить свидетелем, если в этом возникнет необходимость.

Пока Гарри говорил, я жестом подозвал официантку, чтобы она принесла нам ещё кофе. Он сделал паузу, когда она принесла чашки.

— Вот что ещё удалось выяснить моему агенту: раздвигать ноги перед партнёрами фирмы, их клиентами и теми, от кого фирма хочет получить одолжение, — весьма выгодное занятие для этих женщин. Кто-то в фирме помог им зарегистрировать компании, и деньги за их услуги поступают на счета этих компаний в качестве гонораров за консультации.

Она также узнала, что после уплаты всех налогов с прибыли — за вычетом машин, одежды и прочих расходов — большая часть денег уходит на зарубежные счета. Судя по всему, именно это Лонгман планирует и для Шивон. Не удивлюсь, если в ближайшее время он организует её перевод в «Moreton City Law». Вот тогда она начнёт по-настоящему зарабатывать.

Компания у неё уже зарегистрирована, и бонусы от распределения прибыли, а также прочие поступления уже чуть больше года оседают на этом счёте.

«Вот почему она занижала взносы на наш общий счёт», — понял я. О каком-либо распределении прибыли я, разумеется, не слышал ни слова.

— По сути, — продолжил Гарри, — партнёры фирмы управляют элитным эскорт-сервисом. Судя по всему, в списке числятся пять-шесть вполне сложившихся дам, ещё две-три сейчас проходят подготовку. Думаю, Шивон — как раз одна из восходящих.

Он сверился с записями и сменил тему.

— Это была хорошая новость. Теперь плохая: меня настойчиво попросили это прекратить.

— В каком смысле попросили? — спросил я. — Лонгман или кто-то из его людей почуял, что за ними следят? Прикрытие твоего агента раскрылось?

— Нет. Ничего подобного. Ни мои агенты, ни я не допускаем таких ошибок. Я сидел в кафе, где моя информатор обычно покупает обед, ждал, когда она придёт и передаст последний отчёт. Вдруг к моему столику подошёл какой-то тип и сел.

«Извините», — говорю ему, — «это место занято».

«Знаю», — отвечает. — «Я уйду до того, как придёт ваша подруга».

«Я просто зашёл сказать, что вам лучше прекратить расследование по Лонгману. Мы уже ведём разработку его и его компании, так что лучше оставьте это нам и займитесь чем-нибудь ещё. И советую убрать вашу девушку из MCL, пока она не попала в наши сети».

Вот тогда до меня и дошло. Спецотдел. Нас не просто вежливо попросили, нам весьма открыто намекнули на последствия, если мы не выполним их просьбу. Думаю, Фрэнк, мы наткнулись на что-то, что нам не по зубам. Но решил сначала заехать и обсудить это с тобой, прежде чем сворачиваться. Гейл я пока оставил на месте, но если честно, не хочу ею рисковать.

— Думаю, нам пора отступить, Игорь, — сказал я. — Пару дней назад ко мне тоже подходил кое-кто из Спецотдела — кое-кто очень высокопоставленный. Он дал понять, что в наших интересах предоставить Лонгмана и Ко их конторе. Должен признать, он был чертовски убедителен.

Но ты прав: то, чем они занимаются, явно выше нашего уровня. Думаю, лучше всего сделать то, о чём нас просят: свернуть лагерь, навьючить верблюдов и уйти в пустыню [австралийская идиома, означающая «удалиться, не создавая шума»]. У них куда больше ресурсов и штат, о которых нам остаётся только мечтать. Пусть сделают нашу работу за нас.

Это не значит, что мы прекращаем давление на Лонгмана и Шивон, которое уже начали. Мне всё равно нужно выжить их из моего дома.

Убедить Шивон и Лонгмана искать другое место для продолжения романа — это была фаза два Операции «Скат». Первую, впрочем, я ещё не завершил.

Я выждал до воскресного вечера накануне декабрьского приезда Лонгмана и только тогда нанёс Шивон удар вторым произведением моего знакомого музыканта. На этот раз — видео.

Как и прежде, я наблюдал, как она устраивается в постели, и ждал, пока она не начнёт засыпать. Как только её дыхание показало, что она вошла в первую фазу сна, я дистанционно включил плоский телевизор в гостиной и нажал «Воспроизведение».

Музыкант отлично справился со своей задачей. Из телевизора раздалась старая заставка, от которой национальный общественный вещатель недавно отказался. Её узнал бы любой, кому за десять.

Шивон проснулась мгновенно.

Я привлёк Гарри для записи написанного мной сценария — голосом, имитирующим диктора новостей десятилетней давности. Как и заставка, этот голос был легко узнаваем.

«А теперь экстренное сообщение, — произнёс голос. — Полиция расследует случай обнаружения сильно разложившихся человеческих останков — предположительно мужских, — найденных сегодня двумя туристами в государственном лесу Джингала неподалёку от Бэй-Сити».

К тому моменту Шивон уже сидела на диване, не отрывая глаз от экрана.

«Обстоятельства этой жуткой находки пока остаются неясными, — продолжал диктор, его голос накладывался на видеоряд с цепочкой полицейских, прочёсывающих лес. — Однако неофициальные источники высказывают предположение, что это может быть тело высокопо... — закадровый комментатор оборвал себя на полуслове, словно сказал что-то лишнее. — ...человека, пропавшего несколько месяцев назад».

«По имеющимся сведениям от нашего репортёра на месте, найденные останки неполны — очевидно, другие части тела могут быть захоронены в другом месте. Также высказывается предположение, что тело было облито едкими химикатами для ускорения разложения».

«Это так, Род, — прозвучал второй голос, предположительно репортёра с места событий. — И, судя по всему, тело было частично вскрыто падальщиками».

«Полиция продолжает поиски, — подвёл итог диктор. — Мы будем держать вас в курсе по мере поступления новой информации».

Экран погас.

Шивон просидела, глядя на чёрный прямоугольник, почти час, всё время повторяя: «Нет. Нет. Нет» — слёзы пропитывали верх пижамы. Вот тогда я понял: где-то глубоко в её сердце ещё тлели несколько угольков той любви, что когда-то она испытывала ко мне.

Год назад — даже несколько месяцев назад — я, может, и поспешил бы домой, чтобы утешить её. Но не сейчас. Не после того, как узнал глубину её предательства. Наблюдая за её горем, я задавался вопросом: способна ли она соотнести свою боль с моей? Едва ли.

На следующее утро Лонгман прилетел обычным рейсом в Бэй-Сити, забрал арендованный автомобиль и направился прямо в офис BCL — где обнаружил, что Шивон не вышла на работу.

Узнав, что она не звонила и не брала больничный, он забеспокоился. Из дальнейших расспросов выяснилось, что коллеги его беспокойств не разделяли: просто решили, что опоздание означает, что она поехала встречать его в аэропорт.

Разумеется, об отношениях Лонгмана и Шивон и об их совместном проживании знали все в офисе— с тех самых пор, как пять месяцев назад был доставлен мой букет. Поэтому никого особо не интересовало, куда она делась, пока он был в городе.

Адвокат немедленно покинул офис и направился к дому, который они делили во время его визитов. Было около десяти утра, когда он приехал и обнаружил её свернувшейся калачиком на диване. Часа через два после просмотра видео она провалилась в тяжёлый, полный рыданий сон.

Именно наблюдая за записью тех событий, я понял, что несмотря на их отношения «хозяин-рабыня», Лонгман на самом деле любил женщину, которую у меня украл. Выражение его лица, когда он увидел Шивон на диване, говорило само за себя.

Он бросился через комнату, сел рядом и крепко обнял её.

— Шивон, любовь моя, — произнёс он нежно. — Что случилось?

— О, Стивен, — пробормотала она сквозь возобновившиеся рыдания, узнав его голос. — Что мы наделали?

— Что ты имеешь в виду, дорогая?

Ей понадобилось некоторое время, но в конце концов она рассказала о прошлой ночи и о новостном репортаже с обнаружением тела в лесу Джингала. Особенно засело в памяти прерванное на полуслове высказывание — она решила, что речь идёт о высокопоставленном полицейском, пропавшем несколько месяцев назад.

Едва успокоив её, Лонгман достал телефон и позвонил в местное полицейское управление.

— Это Стивен Лонгман, — произнёс он своим судебным голосом. — Мне немедленно нужен начальник CIB.

Телефон Лонгмана нам не удалось поставить на прослушку, так что другой конец разговора я не слышал.

— Нет, вы не имеете права спрашивать о причине звонка, — повысил голос адвокат после короткой паузы. — Просто соедините меня с тем, кто замещает старшего детектива-инспектора Райана в его отсутствие. И передайте, что это срочно.

Наступила короткая пауза — его переключали в мой кабинет.

— Исполняющий обязанности старшего детектива-инспектора Фергюсон, это Стивен Лонгман. Я адвокат, работающий в «Moreton City Law», и близкий друг миссис Шивон Райан. Звоню спросить, что за дерьмовую операцию вы там устроили?

— Не понимаю вашего вопроса, мистер Лонгман, — я представил себе ответ Артура. Он был человеком, который с трудом терпит оскорбления — тем более от гражданских лиц.

— Мой вопрос касается телерепортажа, который вчера вечером вышел в эфир: об обнаружении тела в государственном лесу Джингала и о намёке, что это может быть тело старшего детектива-инспектора Райана.

— По-прежнему не понимаю, о чём вы говорите, мистер Лонгман, — так я представлял ответ Артура, хотя мог себе представить, что обращается он к адвокату куда менее официально.

— Я говорю о том, мистер Фергюсон, — ответил Лонгман, и нарастающий гнев заставил его забыть о звании собеседника, — что пару месяцев назад миссис Райан позвонил кто-то из коллег её мужа и сообщил, что он пропал без вести во время операции под прикрытием — про эсэмэски Лонгман не упомянул — и что у вас мало надежды на его выживание. Звонивший попросил миссис Райан хранить это в тайне до дальнейших событий.

С тех пор она не получала никаких вестей от вашего управления и сходила с ума от беспокойства. А вчера вечером увидела репортаж об обнаружении сильно разложившегося и изуродованного тела, о котором репортёр проговорился, что это могут быть останки высокопоставленного полицейского, пропавшего несколько месяцев назад. И у вас не хватило ни сострадания, ни вежливости, чтобы поставить её об этом в известность. Отсюда и вопрос о компетентности вашей службы.

— Если старший детектив-инспектор Райан действительно участвовал в какой-то операции под прикрытием — ни подтверждать, ни опровергать это я не буду, — ответил бы Артур. — Государственная полиция не комментирует оперативные вопросы.

Особенно когда не имеет представления, с кем разговаривает. Насколько я знаю, вы могли бы оказаться надоедливым репортёром крупной столичной газеты, собирающим материал для какой-нибудь клеветнической статьи о полиции.

Однако, чтобы вас успокоить, скажу: никакой информации об обнаружении сильно разложившегося и изуродованного тела — ни полицейского, никого-либо другого — в пределах нашей юрисдикции мне не поступало.

Если хотите обсудить это подробнее — пожалуйста, запишитесь на приём и подайте официальное обращение. Если это всё, что вы от меня хотели, то у меня есть настоящие преступления, которые нужно раскрывать. До свидания, мистер Лонгман — если это ваше настоящее имя.

По крайней мере, именно так я это себе представил.

Что касается Лонгмана — Артур прекрасно знал, кто он такой. И как адвокат, и как человек, вмешавшийся в мою личную жизнь.

— Ублюдок! — воскликнул хозяин Шивон, когда связь прервалась. Не привык к тому, чтобы при разговоре с ним бросали трубку. Но я был уверен: объектом его гнева был вовсе не Артур.

— Что он сказал? — спросила Шивон.

Проигнорировав вопрос, Лонгман набрал ещё один номер — на этот раз местное отделение национального теле- и радиовещателя. Пяти минут хватило, чтобы выяснить: никаких сведений об обнаружении тела в лесу Джингала у них нет. К тому времени он достаточно успокоился, чтобы ответить на вопрос любовницы.

Сел рядом с ней и рассказал, что узнал.

— Но зачем ему это? — спросила Шивон. — Это не в его стиле. Он обычно плыл по течению. Всегда был таким щедрым, даже мягким. Совсем не похоже на него — отказывать мне в том, чего я хочу.

— Он отказывает не тебе, Шивон... ну, может, на этот раз и тебе тоже. Но главным образом — мне. Он отказывается отдать тебя мне. И за это он поплатится.

— Он пытается вбить клин между нами, моя любовь, — продолжил Лонгман. — Звонок от его коллеги, эсэмэски, вчерашний так называемый репортаж — всё это придумано, чтобы убедить тебя, будто я причастен к его исчезновению. Но это всё обернётся против него самого.

Перчатки сброшены. Скоро он узнает: убийство — не мой метод, зато других инструментов у меня предостаточно. Я его уничтожу. И способы, которые я выберу, куда тоньше, чем те, что он применял против нас.

— Что ты собираешься делать?

— Тебе лучше этого не знать, — ответил Лонгман. — Хочу защитить тебя от любых последствий, если он окажется умнее, чем я думаю. Он уже показал, что в словах его брата есть доля правды, но я уверен: когда давление возрастёт — сломается. Терпение — вот ключ к его краху.

К тому времени как я с ним закончу, он, пожалуй, пожалеет, что не умер.

— Но ты же сказал, что не собираешься его убивать, — с некоторой осторожностью произнесла женщина, некогда бывшая моей любящей женой.

— И не собираюсь, — ответил Лонгман. — Но за то, что он сам с собой сделает, я не отвечаю.

— Кстати, — добавил он после небольшой паузы. — Куда ты убрала его компьютеры, когда их вернули после ремонта?

— Они в том, что раньше было его кабинетом, — ответила она. — Хотя там вряд ли есть что-нибудь интересное. Он пользовался ими только для хранения фотографий и всякой всячины. Ну и детали для той дурацкой машины искал, над которой, кажется, никогда не находил времени поработать. Он никогда не использовал их по работе — всю служебную информацию он хранил на полицейском ноутбуке.

— Это как раз то, что нужно, — сказал Лонгман. — Полицейские файлы мне не нужны. Просто хочу добавить несколько фотографий, чтобы он обнаружил их, когда откроет компьютер в следующий раз. Ты знаешь его пароли?

— Техник попросил передать, что ему пришлось сбросить старый пароль. Новый — просто «Пароль». Сказал, что Фрэнк сможет сменить его, как только зайдёт в настройки.

— Отлично, — сказал адвокат. — А теперь, думаю, пора отвести тебя в нашу спальню и помочь пережить то, что он устроил тебе прошлой ночью. До конца дня никто нас не побеспокоит. И, обещаю тебе, Фрэнк получит по заслугам.

Я увидел, как улыбка расцвела на лице Шивон и добралась до глаз, пока я переключался на другую камеру, опережая их движение к спальне. Это был взгляд, который я когда-то так любил, — когда она с нетерпением ждала именно меня. Но не сейчас.

В комнату за ними я не последовал.

Звонок Лонгмана, по всей видимости, пробудил любопытство моего заместителя — и позже тем же утром Артур позвонил сам.

— Во что ты играешь, босс? — спросил он без предисловий. — Только что имел весьма странный разговор с очень раздражённым юридическим лицом, которое справлялось о трупе — нет, о сильно разложившемся и изуродованном трупе, — якобы обнаруженном вчера в государственном лесу Джингала. Поскольку в разговоре всплыло имя твоей жены, я, как прирождённый сыщик, немедленно предположил, что именно ты мог являться источником этой дезинформации.

Там, где я для отдыха читал детективы и приключения, Артур читал словари и тезаурусы. Он с удовольствие демонстрировал свой словарный запас при каждом удобном случае.

— Мои подозрения в твоей причастности только усилились, — продолжил он, — когда он сообщил, что пару месяцев назад твоей жене позвонил один из твоих «коллег» и сообщил, что твоя оперативная легенда раскрыта и что жизнь твоя, по всей видимости, уже угасла.

Вопрос, стало быть, таков: вовлечён ли ты в какую-либо преступную деятельность, о которой мне следует знать?

— Я? — невинно ответил я. — Как вы могли такое подумать?

— Простите, босс. Не знаю, что на меня нашло. Видимо, это в моей природе — быть подозрительным. Больше не повторится.

Мы оба рассмеялись над его самоиронией.

— Ты прощен, юный Скайуокер, — сказал я, весьма неудачно имитируя голос Оби-Вана Кеноби. Артур, как и моя секретарша, был поклонником фантастики. — Полагаю, мне стоило раньше насторожиться насчёт поведения жены. Возможно, это спасло бы мой брак.

— Значит, для всех ты по-прежнему под прикрытием?

— Именно. Но ненадолго. Примерно через месяц выхожу на свободу, так сказать. Только держи это при себе.

— Само собой, босс. Скоро поговорим.

Первая фаза Операции «Скат» не дала тех результатов, на которые я рассчитывал, но кое-что всё же принесла. Во-первых, в голове у Шивон появилось небольшое зёрнышко сомнения: а совпадают ли планы её любовника с её собственными? Во-вторых, Лонгман увидел, что есть черта, переступить которую она пока не готова — что она не настолько предана их отношениям «хозяин-рабыня», как ему хотелось бы.

Разумеется, между её первым бунтом и моей аудиозаписью у него было время укрепить контроль над ней. Но это было подорвано пародией на «Ганнсмок» — о которой, что любопытно, она ему так и не рассказала.

Записи камер показали: глубоко в душе она всё ещё что-то ко мне чувствовала. Неудивительно — двадцать четыре из двадцати шести лет брака мы провели в любви и согласии, а если считать два года до свадьбы — и вовсе двадцать восемь. Само собой, последние годы в счёт не шли — ни по моим меркам, ни по её.

Мне казалось: она предпочла бы видеть меня живым и хоть каким-то образом участвующим в её жизни — пусть даже в роли покорного или непокорного рогоносца — нежели мёртвым и зарытым где-то в одинокой лесной могиле. Клин я между ними, может, и не вбил — но обнажил уязвимое место.

***

Вторая фаза плана началась с вручения Шивон уведомления о выселении в пятницу вечером, в первую неделю декабрьского визита Лонгмана. Решив отпраздновать победу надо мной, её хозяин повёл её на ужин в ресторан «Boathouse», а затем на танцы в «Метро» — место, которое, как я узнал из наблюдений Гарри, они посещали многократно за время своих отношений.

Это, разумеется, объясняло реплику Шивон о том, что они, вероятно, окажутся там в ночь нашего планировавшегося юбилейного ужина. К тому времени это заведение стало их постоянным местом.

Было уже почти полночь, когда они вернулись домой, но планы провести остаток ночи в объятиях необузданной — а возможно, и подкреплённой наркотиками — страсти были прерваны. Вскоре после того, как Лонгман загнал машину в гараж и они вошли в дом, по длинной подъездной дорожке медленно проехал автомобиль.

В Австралии шериф — это назначаемый судебный чиновник, а не выборный сотрудник правоохранительных органов. Его — или её — работа, как и работа подчинённых, состоит в исполнении судебных решений и ордеров, а также в доставке юридических документов [в отличие от США, где шериф — выборный глава полиции округа, в Австралии «шериф» — это должностное лицо суда, по обязанностям ближе к приставу или маршалу]. На этот раз шерифа Бэй-Сити предупредили, что ждать, возможно, придётся долго. За многие годы службы он, однако, в совершенстве овладел искусством терпения. Он подождал, пока Шивон и Лонгман не начали готовиться ко сну, затем въехал на территорию и не торопясь прокатился на машине с выключенными огнями по длинной подъездной дорожке, остановившись перед домом.

После этого он громко постучал в дверь, чтобы привлечь внимание любовников. Ни он, ни они не догадывались, что помимо записи на его нагрудную камеру вся сцена фиксируется в полном цвете и с объёмным звуком Dolby Surround на камерах домашней системы безопасности.

— Добрый вечер, миссис Райан, — сказал шериф, когда Шивон открыла дверь. Она была растрёпана и, судя по виду, как раз раздевалась, когда он постучал в дверь.

— Добрый вечер, шериф, — ответила она, слегка задыхаясь. Видев его несколько раз, когда приезжала в суд подавать документы, она узнала его сразу. — Хотя вечером это назвать сложно.

При виде манильского конверта под его мышкой она заметно побледнела [плотный почтовый конверт светло-коричневого цвета, изготовленный из прочной бумаги. Название происходит от «манильской пеньки» (абаки), волокна которой изначально использовались для создания этой долговечной бумаги].

— Мадам, — продолжил шериф, — не могли бы вы попросить мистера Лонгмана и всех остальных, кто находится в доме, выйти к нам?

Не задавая лишних вопросов, она позвала любовника. Лонгман — на ходу заправляя рубашку в брюки — вышел к ним на крыльцо.

— В чём дело, дорогая? — спросил он, подойдя и властно обняв её за талию.

— Миссис Райан, — продолжил шериф, — мне поручено вручить вам этот документ и зафиксировать факт вручения фотографией. — Он передал конверт Шивон и одновременно сделал снимок их с Лонгманом на телефон.

— Что это? — спросила моя жена.

— Документ говорит сам за себя, миссис Райан. По существу, это уведомление о выселении, адресованное вам и всем, кто в настоящее время проживает в этом доме. Оно предписывает освободить помещение в течение пяти дней с момента вручения. В нём указано, что вы и все остальные жильцы нарушили условия договора, который вы подписали, получая ключ от входной двери у адвоката вашего мужа. Копия этого договора прилагается.

Таким образом, вы и все прочие лица, проживающие в доме, самовольно занимают имущество, принадлежащее единолично Фрэнсису Джозефу Райану, и незаконно им владеют.

— А если она не уйдёт в установленный срок? — спросил Лонгман.

— Тогда она и все остальные жильцы будут выселены принудительно, а всё их имущество арестовано до судебного разбирательства. Впрочем, вы, вероятно, прекрасно осведомлены о последствиях подобных действий, сэр. Если нет — в конверте, который держит миссис Райан, есть информационный листок.

И ещё раз, чтобы не было недоразумений, миссис Райан: вы обязаны покинуть дом и территорию до полуночи в среду, двенадцатого декабря текущего, 2018 года.

Спасибо за ваше время, миссис Райан. Сэр.

Судебный пристав повернулся и направился к машине.

Ни Шивон, ни Лонгман ничего не ответили.

— Ублюдок! — крикнул Лонгман, с силой захлопнув за собой входную дверь.

Первый удар.

Как я и предполагал, Лонгман решил оспорить уведомление о выселении. В его понимании Шивон здесь была ни при чём — это была битва между ним и мной. И он был прав, хотя Шивон тоже была у меня на прицеле.

Всё выходные он провёл в переговорах с Майклом и коллегами из офиса в Мортон-Сити, пытаясь найти лазейку для отмены постановления. Но никто из них так и не смог придумать, как обойти злополучный документ, который подписала Шивон.

Камнем преткновения стало то, что она получила доступ к дому обманным путём. То, что она задержалась дольше допустимого по условиям договора и затем позволила Лонгману въехать и обосноваться в доме во время его визитов, только усугубляло ситуацию.

Все они сошлись во мнении, что её признание в длительной внебрачной связи с Лонгманом к делу отношения не имело. Это, возможно, и стало причиной, по которой муж — фактический владелец дома — её выгнал, но супружеская измена уже не является противоправным деянием ни в одном штате или территории Содружества.

Лучшее, чего добился Лонгман, — отсрочка исполнения решения. И та вступила в силу лишь в самый последний момент.

Поздно в среду во второй половине дня магистрат выдал судебный запрет на исполнение уведомления о выселении и назначил слушание на следующую среду.

Учитывая потерянные оплачиваемые часы, потраченные на урегулирование юридических проблем любовницы, Лонгман, должно быть, задавался вопросом: а стоит ли оно того? Впрочем, в общем масштабе вещей упущенный доход и вынужденная задержка на лишнюю неделю были мелочью. Зато сам факт, что он переиграл меня в моей же игре — пусть и временно, — делал для него всё это очевидной победой.

В тот вечер они с Шивон отпраздновали победу с размахом.

Только вот Лонгман, похоже, не понимал: выиграть несколько стычек — не значит выиграть сражение. И тем более — войну.

Он мог быть великолепным тактиком в строго регламентированной среде зала суда, но, судя по всему, не осознавал: мы теперь играем в реальном мире — в моём мире. Где не действуют ни судебные регламенты, ни правила Маркиза Куинсберри [правила Маркиза Куинсберри — свод правил бокса XIX века; в переносном смысле — честная, цивилизованная манера вести спор или борьбу].

За годы жизни в доме я сделал в нём несколько улучшений: пристройки, модернизация, ремонт по мере необходимости. Всё это оплачивалось из ста тысяч долларов, отложенных бабушкой на эти цели. Но деньги подходили к концу, из-за чего я откладывал ремонт той единственной части дома, которая требовала серьёзного вмешательства, — крыши.

После повреждений, полученных в прошлый сезон дождей, я решил стиснуть зубы и заменить всю крышу целиком. Работа предстояла немалая: с учётом пристроек, но без гаражей, крытая площадь составляла около трёхсот семидесяти квадратных метров (четыре тысячи квадратных футов).

Я говорил Шивон о своих планах, но к тому времени она была настолько поглощена Лонгманом, что, вероятно, даже не слушала.

Заказ строителям был размещён ещё в начале года, но плохая погода дважды сдвигала сроки. Наконец Макс сообщил мне, что они будут на объекте в четверг, тринадцатого декабря.

Точная дата начала кровельных работ и определила момент вручения уведомления о выселении. Судебный запрет или нет — строители начнут в назначенный день. По расчётам, при отсутствии скрытых проблем работа должна была завершиться в течение недели. Это был их последний контракт перед рождественскими каникулами.

Строители — или, точнее, Макс — дали слово, что они не уйдут с объекта, пока работа не будет завершена. Долгосрочный прогноз погоды обещал очень дождливое лето.

Когда Шивон и Лонгман вернулись с работы в тот четверг вечером, первое, что они увидели, — дом практически без крыши. Подойдя к парадной двери, они заметили прикреплённую к ней на строительные скобы табличку с официальным предупреждением: дом непригоден для проживания до завершения кровельных работ.

А когда зашли внутрь осмотреться — обнаружили, что потолок в нескольких местах пробит насквозь. Дыры над кроватью в главной спальне и в гостевой вполне могли натолкнуть их на мысль, что «случайные» повреждения вовсе не случайны. Равно как и груды штукатурной пыли, щедро рассыпанные по кроватям.

Впрочем, это было бы чистым домыслом с их стороны. В актах строителя повреждения значились как случайные — а значит, подпадали под его страхование профессиональной ответственности.

— Ублюдок! — воскликнул Лонгман. Похоже, это выражение всё чаще срывалось у него с языка в последнее время. — Он за это заплатит.

Второй удар.

Не имея иного выбора, Шивон и её любовник сложили в машину немного одежды и личных вещей и уехали. Я предположил, что они заселятся в гостиницу и займутся планированием контратаки.

На следующий день после обеда позвонил Макс, чтобы рассказать о событиях прошедшего дня.

По его словам, Лонгман запросил срочное заседание с магистратом, выдавшим судебный запрет. Магистрат отказался принять его в кабинете, но назначил получасовое слушание сразу после обеда. Максу поступил звонок с просьбой явиться. Зная, о чём пойдёт речь, он схватил уже готовую папку и отправился в суд.

Поскольку слушание инициировал Лонгман, магистрат — достопочтенная г-жа Аманда Джонстон — предоставила ему слово первым. В ходе выступления он попытался добиться, чтобы Макс — а через него и я — были привлечены к ответственности за неуважение к суду: мол, Шивон была выселена из семейного дома подлым способом, что нарушает судебный запрет.

Макс в ответ объяснил магистрату, что любая связь между уведомлением о выселении и началом работ в доме — чистое совпадение. Документальные доказательства подтвердили, что замена кровли планировалась ещё в начале года, но дважды откладывалась из-за неблагоприятной погоды. Окончательную дату начала работ установил подрядчик, а не заказчик.

Далее он пояснил, что я обсуждал необходимость замены крыши с Шивон ещё тогда, когда размещал первоначальный заказ, и сообщил ей о первой задержке, когда в марте пришлось сдвигать сроки.

— К моменту второго переноса мой клиент и его жена уже разошлись, — сказал он магистрату, — и с тех пор не общались.

Макс также рассказал, что особо подчеркнул перед магистратом: строитель сам связался с ним и сообщил, что готов приступить к перекрытию крыши дома, как только закончит работу на текущем объекте. Он сказал, что воспринял эти слова как готовность начать на следующей неделе.

— Я приложил немало усилий, чтобы убедить суд, что появление строителей в четверг стало такой же неожиданностью для меня, как и для всех остальных, — рассказал он мне. — Я также объяснил Её чести, что твёрдо убеждён: никакой защиты против уведомления о выселении у Шивон нет, и дом освободится вне зависимости от того, в какой день начнутся работы.

— И магистрат поверила всей этой чепухе? — с недоверием спросил я.

— Поверила или нет — не знаю, — ответил он. — Но говорят, что она испытывает стойкую неприязнь к Лонгману и с подозрением относится ко всем делам, к которым он причастен.

В общем, она постановила, что вопрос об апелляции против выселения утратил смысл, поскольку дом теперь непригоден для проживания. Она также обязала Шивон вместе со всеми проживающими с ней лицами покинуть дом до полуночи в это воскресенье. Кроме того, она предписала, что ни Шивон, ни кто-либо, действующий от её имени или от имени любой другой стороны, не должен вмешиваться в ведущиеся работы.

В тот вечер Шивон и Лонгман быстро заехали в дом за вещами, которые не забрали накануне, а в субботу утром явились уже с грузчиком. За четыре часа дом выглядел так, словно его выпотрошила саранча. После их ухода остались только мои компьютеры и кровать размера «king-size» в главной спальне.

Постельное бельё они оставили прямо на кровати. Чтобы следы их деятельности были виду у всех. Лонгман явно хотел, чтобы любой, кто увидит разноцветные пятна, понял: он брал мою жену всеми возможными способами. Давал всем понять, что я был рогоносцем в самом полном смысле этого слова.

Только вот всё пошло не по его плану. Я попросил Гарри следить за происходящим, и до того, как в понедельник явилась бригада строителей, кровать была вынесена, и вместе с постельным бельём перевезена на склад, арендованный Лонгманом и Шивон. Она не догадается, что всё это находится там, пока не соберётся переправить их в новое жильё.

Компьютеры я оставил на прежнем месте. Из видеозаписей следовало, что во время ноябрьского визита Лонгман извлёк жёсткий диск из настольного компьютера и увёз его вместе с моим ноутбуком в Мортон-Сити. Вернувшись в декабре, он установил диск обратно.

Шивон и Лонгман заселились в гостиницу, где он останавливался до переезда в мой дом, а по окончании его дополнительной недели в городе она загрузила его и свою одежду в машину — новый Audi Q3 Quattro, который он уговорил её купить, — и отвезла его в Мортон-Сити. Гарри сообщил мне, что Лонгман устроил её в принадлежащей ему квартире на северных пляжах города. Квартира была полностью меблирована, так что в свой склад перед отъездом ей заезжать не потребовалось.

Именно в тот день — 21 декабря 2018 года — она фактически навсегда покинула Бэй-Сити. Когда юридическая братия юридическое сообщество вернулось к работе после рождественских каникул в середине января, Шивон была официально переведена в головной офис фирмы, заменив бывшего личного помощника Лонгмана.

Лонгман в Бэй-Сити тоже не вернулся. Фирма направила туда вместо старшего советника какого-то молодого адвоката.

Из информации, которую поставлял Гарри, следовало, что об этом изменении графика жене Лонгмана никто не сообщил. Насколько та знала, он продолжал летать в Бэй-Сити на две недели каждый месяц.

Судя по всему, он вёл двойную жизнь. Две недели каждого месяца — дома, в роли любящего мужа, отца и дедушки. Остальные две — в квартире на берегу моря со своей секс-рабыней.

Впрочем, это было уже не моё дело. Пока ни он, ни его шлюха не показывались в моём родном городе — мне было глубоко наплевать, чем они там занимались.

Третий удар.

Глава шестая

21 декабря 2018 г. — 10 мая 2019 г.

В тот самый день, когда моя жена и её хозяин отправились на юг, чтобы начать новую совместную жизнь, строительная бригада паковали инструменты. Работа была закончена. Новая крыша установлена, потолок отремонтирован. Мне оставалось лишь вернуть на место мебель, вывезенную Шивон, и сменить замки.

Но прежде всего нужно было выветрить из дома зловоние Лонгмана и его шлюхи.

Поскольку рабочий график строительной бригады был очень плотным, подрядчик привлёк ещё пару человек со стороны — отшлифовать и заново покрасить деревянные полы по всему дому. Как только они закончили, я попросил Макса прислать клининговую бригаду: вымыть ковры шампунем и обработать паром остальные твёрдые поверхности в доме и гаражах. Из всего убранства дома Шивон оставила только шторы и занавески, которые я отдал их в химчистку. К моменту доставки новой мебели дом сиял чистотой.

К тому времени я уже неделю как выписался из реабилитационного центра и обосновался в дешёвом мотеле на окраине города. Его обшарпанный вид идеально вписывался в мой образ. Даже машина, на которой я ездил, была в том же «стиле».

Ещё находясь в реабилитационном центре я купил у одного из соседей по палате старый Ford F100 с длинной колёсной базой. С виду он был таким же потрёпанным, как и я: покрашен грунтовкой на основе оксида цинка, кое-где замазан суриком, скрывающим следы неудачного кузовного ремонта. Только заглянув под эту ободранную оболочку, можно было увидеть истинное лицо грузовика. Шины почти новые, шасси и ходовая часть — как будто только что сошли с конвейера. Под капотом сверкал четырёхкамерный гибридный двигатель Cleveland/Windsor 351V8, доработанный и настроенный до почти 350 лошадиных сил. Ни утечки масла, ни подтекающего гидравлического или охлаждающего шланга.

О роде деятельности прежнего владельца я не расспрашивал, но подозревал: не лишись он ног, будучи пассажиром в машине своего ныне покойного друга, мы с ним вполне могли бы встретиться при других обстоятельствах.

***

О намерении Шивон отвезти Лонгмана в Мортон-Сити я тогда ещё не знал. Во вторник утром первой недели после возвращения в город я устроился в образе бездомного попрошайки напротив входа в отель «Мэриотт». Хотел собственными глазами посмотреть, как она с её любовником ведут себя на людях.

Зрелище оказалось поучительным.

Во-первых, я выяснил, что от гостиницы до юридической конторы они ходили пешком — расстояние было небольшое. Во-вторых, что в стенах отеля они вели себя как влюблённые, но стоило им выйти на улицу — превращались в профессиональных коллег. Разговаривали, смеялись на ходу, но не держались за руки и не допускали прикосновений друг к другу.

В-третьих, я заметил в то первое утро, что Шивон, похоже, почувствовала моё присутствие. Едва выйдя из вестибюля, она как будто потеряла счастливое выражение лица — его сменила грусть, смешанная с лёгким замешательством. Шаг сбился, она остановилась, оглядываясь. Лонгман заметил и — судя по движению губ — спросил, что случилось.

Это вернуло её в реальность. Она повернулась к нему и улыбнулась. Я видел, как она почти беззвучно ответила: «Ничего» — и они пошли дальше.

По какой-то причине её реакция меня задела. Глядя им вслед, я вспомнил, насколько тесной когда-то была наша связь — те редкие случаи, когда мы теряли друг друга в толпе или в большом магазине. Мы никогда не беспокоились в таких ситуациях, потому что чувствовали друг друга. Внутренний компас безошибочно указывал направление, и мы неизменно находили друг друга — а потом крепко обнимались, благодаря Бога за этот особый дар.

Но больше, чем её реакция на моё присутствие, меня поразило другое: я сам не почувствовал ровным счётом ничего. Какие бы эмоциональные нити ни связывали меня с ней прежде — все они оборвались в ту ночь, когда она уехала на уикенд с Лонгманом. Конечно, за предыдущие полтора года они изрядно поистёрлись, но именно в ту ночь лопнули окончательно.

Впрочем, удивляться, наверное, не стоило. Её реакция и на аудио- и видеозапись говорила о том, что небольшой остаток этих эмоциональных нитей всё же сохранился — по крайней мере, с её конца.

На следующий день я не стал занимать свой наблюдательный пост — вместо этого попросил Гарри, чтобы он разместил одного из своих людей в выбранном мной месте. Тот оделся похоже на меня накануне и снимал действия Шивон на скрытую камеру. Выходя из гостиницы, она оглядывалась, но ничего похожего на ощущение, будто кто-то прошел по ее могиле — того, что я интерпретировал как реакцию на меня, — не было.

И хотя я и не чувствовал в этом особой необходимости, на следующий день всё же сам вышел на позицию — просто чтобы проверить: почувствует ли она меня снова. Она почувствовала.

На этот раз, едва выйдя из отеля, она слегка вздрогнула и замерла. Лонгман стоял рядом, держа её за руку. Она медленно обвела взглядом всю улицу. На долю секунды он остановился на мне — и скользнул дальше. Никаких признаков того, что она меня узнала, я не заметил.

Как и двумя днями ранее, Лонгман спросил, что её беспокоит. Как и в прошлый раз, она ответила: «Ничего». Но отсутствие улыбки, когда она повернулась к нему, говорило само за себя. Он понял, что что-то не так, и не выпускал её руку, пока они шли. Его язык тела подсказывал, что он пытается вытянуть из неё правду.

Больше я там не появлялся. Был слишком занят подготовкой дома. Позднее выяснилось, что именно в тот день они уехали в Мортон-Сити.

***

После ремонта и доставки новой мебели я въехал в дом в понедельник двадцать четвёртого декабря. Прошло чуть меньше шести месяцев с того дня, как меня увезли отсюда в карете скорой помощи

Игорь снова сменил замки, коды безопасности и перепрограммировал пульты от гаражей. Кроме того, я попросил его установить на въезде электронный привод ворот — чтобы контролировать доступ на территорию прямо из дома. Ворота отслеживались камерой, картинка с которой выводилась на экран в кухне; открыть их можно было как из дома, так и с помощью цифрового пульта или клавиатуры у самих ворот. Ну и через приложение на телефоне — его активировали в день моего возвращения.

Рождество в тот год выдалось тихим. Санта не приходил, зато Джек и Алисия приехали с подарками из Мортон-Сити — оба с супругами и детьми — провести несколько дней между Рождеством и Новым годом. Я заблаговременно купил подарки всем, так что с пустыми руками никто не уехал.

Пока я был в реабилитационном центре, они регулярно навещали меня и держали в курсе того, что мать рассказывала им о своей жизни. Большая часть этих рассказов была полной чушью. Вместо правды она твердила, как сильно скучала по мне, пока я занимался своими шпионскими играми. О своих отношениях с Лонгманом, она, естественно, не упоминала.

Сам факт, что она вообще поддерживала с ними связь, удивил меня после слов Лонгмана о предполагаемом разрыве её отношений с детьми и со мной. Готовность рисковать наказанием ради общения с Джеком и Алисией говорила о том, что она всё ещё не до конца ему принадлежала — что последний шаг в бездну его мира она ещё не сделала.

Надежды на нас с Шивон у меня не было никакой. Но я молился, чтобы ради детей и внуков она всё же удержалась на краю и не прыгнула в ту клоаку, которой был мир её любовника.

Когда дети вернулись в Мортон-Сити, я попросил их занести подарок Адаму Якобсену в реабилитационный центр.

За время нашего общения я выяснил, что дороже всего он ценил свою коллекцию комиксов о Фантоме [The Phantom — один из старейших комиксных персонажей, созданный Ли Фальком в 1936 году; в Австралии пользовался огромной популярностью]. Несмотря на пробелы в его коллекции, у него имелись выпуски из каждого десятилетия — включая один с 1930-х годов.

Однажды, бродя по распродаже благотворительного фонда в городке рядом с реабилитационным центром, я просматривал книжные полки и наткнулся на старую папку для хранения комиксов с обложкой с изображением Фантома. Я сразу понял, что это идеальное дополнение к его коллекции. Прекрасный подарок для человека, который может купить себе всё что угодно, — именно потому, что такую вещь в обычном магазине не найдёшь. Я купил её и отложил до подходящего момента.

Открытка и упаковочная бумага обошлись мне, пожалуй, дороже самой папки. Но ценность подарка не всегда измеряется деньгами. Я был уверен, что Адам это оценит.

С подарком для Нобби Кларка всё оказалось проще — хотя теперь нужно было думать и о его подруге. Он нашёл себе спутницу: женщину лет на десять моложе, то есть около сорока восьми, которая разделяла его любовь к нынешнему образу жизни. Я купил им обоим по нарядной новой уздечке с поводьями для лошадей, на которых они вместе ездили при сборе скота.

Заехав к ним с подарками, я спросил, не знают ли они кого-нибудь, кто не прочь подрабатывать уборщиком пару дней в неделю. Я объяснил, что сразу после праздников выхожу на работу, и мне нужен человек, который будет убираться в доме, стирать и гладить — мне предстоят долгие и тяжёлые рабочие часы.

Джули — новая подруга Нобби — предложила взяться за это дело, при условии что я буду платить больше, чем Нобби платит ей за помощь. То есть ничего, уточнила она. Обговорив приемлемый размер оплаты, она согласилась прийти на следующий день осмотреть фронт работ.

— Вот каким другом ты оказался, — проворчал Нобби, изображая обиду, когда я уходил. — Я нахожу бесплатную рабочую силу, а ты её переманиваешь, предлагая деньги. Я почти готов требовать удвоить мою ставку смотрителя, просто из принципа.

— Ты прав насчёт «почти», — ответил я, дойдя до ворот его двора. — Потому что если попросишь удвоишь ставку — мне придётся удвоить твою аренду.

Мы оба рассмеялись, когда я закрыл за собой ворота. В конце концов, удвоенное ничто — это все равно ничто.

Джули пришла на следующий день после обеда, осмотрела дом и согласилась работать у меня полный день каждый понедельник и полдня каждый четверг или пятницу — в зависимости от рабочих обязательств Нобби. Я согласился платить по рыночной ставке за отработанные часы.

На работу я вернулся на следующий день после новогодних праздников в январе 2019-го. Провёл неделю в брифингах по текущим делам и наверстал всё, что пропустил за время отсутствия, — а потом снова вошёл в ритм руководителя оперативной группы по расследованию тяжких преступлений. К концу той недели казалось, что я никуда и не уходил со своей работы.

Свободное время я посвящал поддержанию инвестиционного портфеля и работе над своим проектным автомобилем — полноприводным пикапом Ford XY 1969 года, который я с самого начала решил восстановить в конфигурации GT. Я так же продолжал фитнес-программу, которую мне назначили в реабилитационном центре — главным образом чтобы сгонять лишний вес, набранный благодаря стараниям новой домработницы.

Джули, похоже, никак не могла понять, что я трачу несравнимо меньше энергии, чем они с Нобби, каждый день и искренне считала, что моя тарелка должна быть полной до краёв. В конце концов мы договорились, что она готовит несколько заготовок в морозилку на экстренный случай, а всё остальное я готовлю сам. Мне все равно нравилось готовить, так что это не было проблемой.

— Кроме того, — объяснил я ей, — у меня не всегда есть роскошь работать по фиксированному графику, и часто приходится есть на ходу.

Чего я ей не сказал, так это того, что возвращаться в пустой дом мне было не всегда в радость, и по пути домой я нередко заезжал куда-нибудь выпить пива и поужинать.

Следующие полгода работа занимала меня полностью, так что времени зацикливаться на событиях, приведших к нынешнему одиночеству, попросту не оставалось. Романтических отношений я всё же старательно избегал. Несколько компаньонок для ужинов и театра за это время у меня было, но до постели ни с одной из них не дошло. Формально я был холостяком, но ощущения свободного человека не было.

Женщины, с которыми я встречался, были друзьями и, несмотря на намёки некоторых из них, прекрасно понимали, что я ещё не готов к чему-то большему. Даже на танцах когда мы ходили на танцы, я не мог ответить на их близость во время медленных мелодий. Предательство Шивон фактически лишило меня мужской силы.

Только заглядывая в «Rose Cafe» по дороге в офис я ощущал, как что-то во мне оживает. Впервые это случилось несколько недель спустя после возвращения на работу. Приняв мой заказ, официантка направилась обратно на кухню — и я не мог оторвать взгляда от её замечательного зада. На вид ей было лет тридцать пять и у неё была фигура, которая сама по себе притягивает взгляд.

За последние недели я бывал здесь несколько раз, но в тот день пришёл немного раньше обычного. Пустой зал говорил о том, что они только что открылись.

На ней был скромно скроенный непрозрачный брючный костюм, который свободно висел, но при ходьбе соблазнительно облегал её округлые ягодицы. Никакого намёка на нижнее бельё — ни бретелек лифчика, ни линии трусиков — я не заметил. Создавалось впечатление, что под костюмом она была совершенно голой.

Один из самых эротичных видов, что мне доводилось видеть за долгое время. Когда я почувствовал, как мой растёт в брюках, я понял, что моя импотенция была скорее психологической, чем физической. Разумеется, я уделил ей куда больше внимания, когда она принесла кофе к столику — и убедился, что был прав. Бюстгальтера не было. Впрочем, он ей и не требовался. Относительно небольшая грудь была упругой, как у двадцатилетней, а соски, направленные вверх, проступали сквозь свободно ниспадающую блузку под её костюмом.

— Я видела вас здесь несколько раз, — сказала она, ставя чашку с кофе на стол, — и решила наконец подойти и познакомиться.

— Я Рэйчел Йорк, — добавила она, протягивая руку, — владелица этой скромной забегаловки, а также шеф-повар и уборщица.

— Очень приятно, Рэйчел, — сказал я, поднимаясь и пожимая её руку — она легла в мою так, словно была для этого создана. — Фрэнк Райан, сотрудник местной полиции. Зашёл однажды в поисках преступников — и обнаружил, что у вас лучшие яйца Бенедикт в городе.

Хотя меня некоторое время не было, заглядываю сюда с момента возвращения — исключительно в поисках злоумышленников, заметьте. Яйца Бенедикт — лишь прикрытие для сбора разведывательных данных. В полицейской школе нас учили не привлекать к себе лишнего внимания во время слежки.

— Боюсь, в этом вы потерпели неудачу, — ответила Рэйчел. — Я вас заметила. Вы никогда не думали о том, чтобы немного изменить внешность? С таким лицом вы слишком бросаетесь в глаза. Кстати, как вы отличаете плохих парней от хороших?

— Непросто, — ответил я. — Нужно много практики. Среди ваших посетителей я уже заметил пару подозрительных типов. Но не хочу торопиться с выводами — надо собрать побольше информации, прежде чем брать их в оборот. Так что в ближайшие месяцы ждите меня здесь регулярно.

Я потянулся было поманить её поближе, чтобы шепнуть кое-что на ухо — и только тут заметил, что всё ещё держу её за руку. Она, судя по виду, не возражала. Я тоже.

— Только не оборачивайтесь, — негромко сказал я. — Но вам будет приятно узнать, что джентльмен, который только что вошёл, из списка подозреваемых исключён.

Она не удержалась и тут же обернулась посмотреть на шестидесятилетнего бизнесмена, который заказывал кофе навынос.

— Это Дэйв Джеймс, — сказала она со смехом. — Он приходит сюда каждое утро за кофе с тех самых пор, как я открыла это заведение два года назад. Он банкир, женат, у него трое взрослых детей и куча внуков. Менее вероятного злодея мне трудно себе представить.

— Именно поэтому я его и исключил. Но я человек обстоятельный. Большинство по-настоящему плохих парней на плохих парней совсем не похожи.

Возьмите меня, к примеру. Я редко повышаю голос, никогда не смотрю на людей свысока, помогаю старушкам переходить оживлённые улицы. Но некоторые из моих подчинённых считают меня человеком без принципов. Я их, впрочем, не переубеждаю — это заставляет держать их в тонусе.

Рэйчел начала было смеяться, но из кухни раздался звук колокольчика, возвещая о готовом заказе.

— Похоже, ваш маскировочный завтрак готов, — сказала она, неохотно высвобождая руку из моей.

Я не мог не смотреть ей вслед, пока она шла обратно на кухню.

Когда она вернулась с завтраком, я с огорчением обнаружил, что на ней теперь был надет фартук до колен с логотипом кафе, прикрывавший брючный костюм спереди и сзади.

С тех пор «Rose Cafe» стало моим первым пунктом назначения каждое утро. Иногда я успевал застать Рейчел до того, как она надевала фартук, иногда нет. Постепенно у меня сложилось ощущение, что она намеренно со мной заигрывает. Мне это совсем не раздражало. Больше того — я решил подыграть: наведался в театральный магазин и купил несколько явно фальшивых усов, выпирающих зубов, причудливых шляп, кепок и прочих маскарадных атрибутов, которые порой надевал на завтрак. Это неизменно веселило Рэйчел и постоянных посетителей, с которыми я успел познакомиться во время своих визитов в кафе.

Тем не менее, несмотря на её намёки и мои переодевания, мне понадобилось три месяца, чтобы решиться пригласить её на ужин. Хотя я уже ходил на чисто платонические свидания с женщинами, знавшими о моей ситуации, мне всё ещё было трудно принять, что мой брак закончен и я волен встречаться с кем угодно.

Пожалуй, единственным, что меня удерживало, было отсутствие бумаги, которая подтвердила бы мою свободу после двадцати восьми лет с одной женщиной. Я никак не мог понять, с чем именно борюсь — с психологическим или с моральным барьером.

На нашем первом свидании — ужин и спектакль в городском театре, местная постановка «Как важно быть серьёзным» [«The Importance of Being Earnest» — пьеса Оскара Уайльда] — я узнал, что Рэйчел сорок лет, она вдова горного инженера, погибшего при обрушении шахты около пяти лет назад. Страховые выплаты освободили её от долгов и обеспечили безбедное существование.

Детей у них с мужем не было, и, не желая сидеть без дела, она решила вложить часть денег в кафе. За годы, пока муж работал по специальности — большую часть времени отсутствуя неделями и месяцами, — она работала в ряде ресторанов и кафе и прекрасно знала, что работает, а что нет.

Разработав бизнес-план, она отказалась от идеи открываться в центре города, где пришлось бы конкурировать с полудюжиной заведений, и нашла место с просторной парковкой, где можно предложить столики как внутри, так и на улице. Решила сосредоточиться на завтраках и обедах, оставив ужины для редких особых случаев.

— «Rose Cafe» оказалось успешнее, чем я рассчитывала, — рассказывала она за ужином. — Оно не только обеспечивает мне хороший заработок, но даёт возможность достойно жить шестерым моим сотрудникам. Сейчас дела идут настолько хорошо, что я могу позволить себе взять выходной, когда захочу.

Пока она говорила, я пытался понять, что именно меня в ней привлекает. Её фигура — как я уже успел убедиться — стоила того, чтобы обернуться второй раз; круглое лицо, губы бантиком и пронзительные голубые глаза были прекрасны. Но в ней было что-то ещё. Какая-то внутренняя красота, которая притягивала меня к ней.

Лишь в середине мая, на нашем четвёртом свидании, я решился рассказать ей свою историю. Я видел, что она хочет двигаться дальше, но замечала, что я колеблюсь. Я и сам хотел выйти за рамки короткого поцелуя на ночь, когда подвозил её домой после наших свиданий — поцелуя, который с каждым разом становился длиннее и страстнее, — но чувствовал, что обязан рассказать ей, во что она ввязывается, прежде чем делать следующий шаг.

Вместо танцев после ужина в тот вечер я отвёз её в парк у реки и нашёл скамейку, где можно было поговорить без посторонних. Она знала, что я живу раздельно с женой и что расставание было далеко не из приятных, но никогда не просила меня рассказать подробности. Мне казалось, она понимала, что я сам всё расскажу ей в своё время. Это время настало. Я знал, что мы не сможем двигаться дальше, если не будем откровенны друг с другом. Опасность заключалась в том, что мы, возможно, не сможем двигаться дальше, и после моего рассказа.

Спустя час она знала всю историю лжи, обмана и предательства Шивон.

— И ты ни о чём не подозревал? — спросила Рэйчел.

— Ни о чём. Почему я должен был подозревать? Вплоть до вечера нашего ужина по случаю двадцать шестой годовщины я верил, что у меня есть всё, о чём мужчина может мечтать. Конечно, с менопаузой наша жизнь стала сложнее, но я доверял ей безоговорочно.

Вся моя работа — это подозревать кого-нибудь в чём-нибудь. Я наивно полагал, что могу разделить рабочую и домашнюю жизнь, что члены моей семьи — вне всяких подозрений. Я считал, что дом — единственное место, где можно отключиться от службы. Единственное чистое убежище от той клоаки, в которой я барахтаюсь каждый день.

— О, ты бедный, бедный человек! — воскликнула Рэйчел, бросившись мне в объятия. Я чувствовал, как её слёзы просачиваются сквозь рубашку. Их было немало за всё время рассказа. Я был уверен, что мои попытки нарушить идиллию между Шивон и Лонгманом вызвали бы у неё смех, — но этими деталями я не поделился. Лучше держать мрачные подробности при себе — вдруг её когда-нибудь попросят рассказать о наших разговорах. Я был уверен, что Лонгман пустит в ход все средства, если мы когда-нибудь встретимся в суде.

— Что ты собираешься делать? — спросила она.

— Подам на развод, как только истечёт установленный срок раздельного проживания. Она ушла тридцатого июня прошлого года — значит, документы будут вручены в начале июля. Думаю, четвёртое июля — наша настоящая годовщина свадьбы — было бы и уместно, и иронично.

Но вручение бракоразводных бумаг создаёт ещё одну проблему. Лонгман пригрозил уничтожить меня, если я на это решусь. По его логике, это равнозначно брошенной перчатке — вызов его власти над Шивон, его покорной рабыней, и надо мной, её рогоносцем.

Пока что он меня не трогает, но вручение Шивон искового заявления о разводе всё изменит. Именно поэтому я тебе это всё и рассказываю сейчас. После четвёртого июля жизнь моя станет «интересной» — и не в хорошем смысле. Я примерно представляю, какие тактики он применит, и есть большая вероятность, что он может добиться успеха.

За то время, что мы друг друга знаем, у меня к тебе возникли сильные чувства, и я не хочу, чтобы ты попала в его макиавеллиевские интриги. Думаю, лучше всего поставить на паузу то, что между нами развивается, пока всё не уладится.

— На паузу? Ты в своём уме?! — воскликнула Рэйчел. — Может, ты и испытываешь ко мне «сильные чувства», но я влюбилась в тебя. Ничего подобного я не чувствовала с тех пор, как начала встречаться с Ричардом — мужчиной, ставшим моим мужем.

После его смерти я не жила монахиней, но любовь я узнаю, когда она бьёт меня по лицу. Так что, если только ты не скажешь мне убираться, потому что не разделяешь моих чувств, тебе лучше пересмотреть свои планы, дружок.

Я, возможно, проглядел все сигналы Шивон, но стараюсь учиться на ошибках. Было видно, что Рэйчел набирает обороты. Надо было её успокоить.

— Я не могу сказать, что не влюбился в тебя, дорогая, — произнёс я мягко. — Именно поэтому и предлагаю взять паузу. Не хочу, чтобы ты оказалась в самом центре бури, которая обрушится на меня, когда я помашу красной тряпкой перед носом быка-осеменителя моей бывшей жены.

— Что он может тебе сделать? — спросила она. — Ты высокопоставленный сотрудник полиции с отличной репутацией и хорошими перспективами.

— Пока что да, — ответил я. — Но к тому времени, как он со мной закончит, всё может быть иначе. Как ты отнесёшься ко мне, если услышишь, что меня называют коррумпированным копом?

— Я думаю, что узнала тебя достаточно хорошо — даже за такое короткое время — чтобы не поверить в это, — ответила она. — И уверена, твои коллеги и начальство думают так же.

— Может быть. А может, и нет. Но допустим, что они не поверят ему. Им всё равно придётся провести расследование — верят они или нет. То же самое, если меня обвинят в причастности к распространению наркотиков.

Хорошо, допустим, ты готова меня поддержать при таких обвинениях. Но как ты отнесёшься ко мне, если меня обвинят в педофилии? Или в причастности к детской порнографии?

— Ты ведь не...

— Вот видишь. Уже закрадывается сомнение. Ты знаешь меня недостаточно долго, чтобы быть полностью уверенной.

Но отвечая на твой вопрос: нет. Я не коррумпированный полицейский и не наркоторговец. И к детской порнографии и педофилии не имею ни малейшего отношения. Но именно такие обвинения Лонгман и выдвинет — открыто или исподтишка. И даже если они окажутся беспочвенными и недоказуемыми, одних только этих обвинений хватит, чтобы уничтожить мою карьеру.

Затронуто будет не только моё имя. Все, кто окажутся рядом, будут измазаны той же грязью. Уже одного факта нашего знакомства будет достаточно, чтобы разрушить твою репутацию и твой бизнес.

А к тому времени, как я докажу свою невиновность — если это вообще окажется возможным, — от любых чувств ко мне не останется и следа.

— Откуда ты знаешь, что всё это случится? — спросила Рэйчел. Она была совершенно подавлена.

— Потому что он уже так делал. По крайней мере трижды, что я знаю. Может, и больше.

Не забывай: в глазах широкой публики есть восприятие и есть реальность. Они скорее поверят в историю о грязном полицейском-наркоторговце, увлечённом детской порнографией, чем в историю о честном копе, преодолевшем ложные обвинения и доказавшем свою невиновность. Первый сценарий выглядит убедительно — высокий мак срубили [tall poppy — австралийское выражение: «высокий мак», т. е. успешный человек, которого толпа хочет «срубить»], а второй — смахивает на сюжет боевика.

— Ты дал мне много пищи для размышлений, Фрэнк, — сказала Рэйчел через несколько минут. — Думаю, тебе лучше отвезти меня домой.

С огромным слоном на заднем сиденье, поездка от парка до её дома прошла в тишине. Она не стала ждать, пока я обойду машину, чтобы открыть ей дверь, а выскочила раньше, чем колёса окончательно остановились. Долгого страстного поцелуя в тот вечер тоже не было.

Прошло много времени, прежде чем я снова увидел Рэйчел. Скучал по ней — гораздо сильнее, чем ожидал. Гораздо сильнее, чем по Шивон. Дело было не только в том, что я влюбился — чего совсем не ожидал так скоро после того, как Шивон вырвала у меня сердце, — но и в том, что между мной и Рэйчел успела завязаться настоящая дружба. Она была для меня не только слушателем, но и человеком, которому я мог сказать то, что не мог сказать никому другому.

Впрочем, так было лучше. По крайней мере, теперь, когда её не было рядом, Лонгман не сможет использовать её против меня, когда нанесёт удар. Беспокоиться мне останется только о себе.

Само собой, я перестал заходить в «Rose Cafe» на завтрак по дороге на работу каждое утро. Я скучал не только по Рэйчел. Я скучал по её восхитительным яйцам Бенедикт. И по компании постоянных посетителей, с которыми успел познакомиться за время своих завтраков.

И еще пара слов от переводчика

Просто хотел ещё раз поблагодарить всех, кто читал мои (и не совсем мои) переводы и ставил оценки. Как-то неожиданно оказался в топ-100 авторов сайта. Спасибо всем большое!

И еще, после перевода третей части, мне нужно будет пока сделать паузу в экспериментах с языковыми моделями — мне напомнили, что я давно обещал несколько переводов. Так что временно оставляю эту плодородную почву, сдобренную пеплом «сожжённых сук», другим переводчикам. Помимо перевода «The The Florida Trip», параллельно буду работать над переводом «As You Wish» от автора MsCherylTerra. 

Вот такой маленький анонс.

Спасибо всем, кто прочитал и ставил оценки!

Make love not war!