Пылающая кожа под ладонью Виктора казалась раскалённым шёлком. Оля лежала на диване в гостиной, её голые ягодицы, уже окрашенные в багровые полосы от предыдущих ударов, были подставлены под тяжёлую, потную руку отчима. Он не торопился. В этом было самое ужасное. Каждый новый удар предварялся долгим, медленным поглаживанием, изучением дрожащей плоти, наслаждением её беспомощностью.

— Ну что, доченька, — его голос, хриплый от возбуждения, звучал прямо у её уха. Он сидел на краю дивана, его огромное брюхо давило ей на бёдра, а свободной рукой он прижимал её поясницу, не давая пошевелиться. — Опять правила нарушила. Одежда не убрана. Слово дерзкое сказала. Думала, я не замечу?

Он не ждал ответа. Его ладонь, широкая и жёсткая, снова обрушилась на её правую ягодицу. Шлёп! Звук был сочным, гулким. Боль, острая и яркая, мгновенно разлилась по всей нижней части тела, но тут же за ней, как предательская тень, поползло тепло. Глубокое, развратное тепло, которое сконцентрировалось где-то в самой глубине, между её ног. Оля вжала лицо в подушку, стараясь заглушить стон. Стыд жёг её изнутри сильнее, чем его рука.

— Видишь, как кожа играет, — прошептал Виктор, и его пальцы снова заскользили по воспалённой коже, теперь уже нащупывая под ней дрожь. — Вся горит. И не только от боли, я думаю.

Он знал. Чёрт возьми, он всегда знал. Его большой палец нажал прямо в промежность между её ягодиц, нащупав через тонкую ткань трусиков уже влажную, горячую точку. Оля вздрогнула всем телом, непроизвольный тихий стон вырвался у неё.

— Ага, — с удовлетворением протянул он и нанёс ещё один удар, на сей раз левой ягодице, выше, почти у самой поясницы. Боль была иной — глубже, отдавая ноющей тяжестью в кости. И снова — волна тепла, пульсирующая, невыносимо сладкая.

Она украдкой взглянула в сторону. Настя стояла у стенки, как и было приказано — бледная, в одной тонкой ночнушке, которая откровенно обрисовывала её маленькие, острые груди и тёмный треугольник между ног. Её руки были заведены за спину, а глаза, огромные от страха, были прикованы к происходящему. Но Оля видела не только страх. Видела, как горло Насти содрогнулось от сглатывания. Как её ноги, стройные и бледные, слегка подрагивали. И как сама ткань ночнушки на её груди чуть приподнялась от того, что соски напряглись и затвердели. Ей тоже. Ей тоже это нравится.

Мысль была как удар ножом. И как освобождение.

Виктор, следуя какому-то своему садистскому ритуалу, отпустил Олю и жестом подозвал Настю.

— Твоя очередь, птичка. Подойди. Стань рядом. Поближе.

Настя, как автомат, сделала шаг вперёд. Виктор потянул её за руку и усадил рядом с собой, на тот же диван. Он обнял её за плечи, прижал к своему толстому боку. Его рука легла на её колено, затем медленно поползла вверх по внутренней стороне бедра.

— Ты видела, как сестрёнка наказана? Видела, как её тело реагирует? — он шептал ей прямо в ухо, а его пальцы уже достигли края ночнушки, заскользили под неё. — Настоящие девушки знают своё место. И получают удовольствие, когда им его указывают.

Его рука исчезла под тканью. Настя зажмурилась, её губы сжались в белую ниточку. Но она не оттолкнула его. Её бёдра сами собой разжались на сантиметр, давая ему доступ. Виктор хрипло засмеялся.

— Умница. А теперь смотри на неё.

Он повернул голову Насти, заставив её смотреть на Олю, которая всё ещё лежала на животе, её задница пылала, а между ног уже было мокро от стыдного возбуждения. Виктор другой рукой снова начал шлёпать Олю, теперь чередуя ягодицы, выстраивая на коже симметричный узор из алых пятен. Каждый удар заставлял Олю вздрагивать и издавать сдавленные звуки. А его рука под ночнушкой Насти тем временем работала — большой палец нашел её клитор, маленький, уже твёрдый от возбуждения, и начал водить по нему медленными, давящими кругами.

Настя застонала. Тихий, прерывистый звук, полный отчаяния и позора. Её рука судорожно вцепилась в колено Виктора, но не чтобы оттолкнуть, а будто ища опоры. Её бёдра начали совершать едва уловимые, непроизвольные движения навстречу его пальцам.

— Вот видишь, — бормотал Виктор, его лицо было красным от напряжения, глаза блестели лихорадочным блеском. — Вы обе... обе одинаковые. Грязные, похотливые сучки. И вам это нравится. Нравится, когда папочка вас наказывает и трогает.

Оля, слушая это, чувствовала, как её собственное возбуждение закипает до точки кипения. Боль от шлепков сливалась с давящим, нестерпимым желанием внизу живота. Она терлась лобком о ткань дивана, ища хоть какое-то облегчение, но это лишь подливал масла в огонь. Она видела, как Настя, уже почти теряя контроль, откинула голову на плечо Виктора, её рот приоткрылся, дыхание стало частым и прерывистым. Видела, как рука Виктора двигается под тканью быстрее.

И тогда он издал командный рык:

— Кончай, птичка. Кончай, глядя на то, как я наказываю твою развратную сестру!

Это было приказание, от которого невозможно было ослушаться. Настя взвыла — высоко, пронзительно, её тело выгнулось дугой, а ноги затряслись в конвульсиях оргазма. Виктор, не прекращая двигать пальцами, смотрел на Олю.

— А ты... ты получишь своё после тренировки. После того, как Игорь с тобой поработает. Будешь ждать. Думать об этом.

Он оторвал мокрую руку от Насти, который вся обмякла и тихо рыдала, и шлёпнул Олю по самой воспалённой части ягодиц — последний, сокрушительный удар.

— Всё. Поднимайся. Одевайся. Через час у Игоря.

*

Зал «Спарты» встретил их ледяным молчанием и запахом металла. Игорь ждал их посередине зала, его мускулистая фигура в чёрной майке и штанах была неподвижна, как скала. Но сегодня в его глазах горел новый огонь — наглый, владетельный.

— Опоздали на четыре минуты, — произнёс он, и его голос, обычно ровный, звучал с оттенком сладкой угрозы. — Значит, разминка будет... интенсивной. Ложись. На спину.

Оля, всё ещё чувствуя жгучую боль в ягодицах, повиновалась. Она легла на прорезиненный мат, чувствуя, как холодок пола проникает сквозь тонкий материал спортивных штанов. Игорь подошёл, встал над ней, поставив ноги по обе стороны от её бёдер.

— Подними ноги. Согни в коленях. Стопы на пол.

Оля выполнила. Это была стандартная позиция для упражнений на пресс. Но Игорь не дал ей команды начинать. Он опустился на корточки, его лицо оказалось прямо над её тазом.

— Виктор говорил, он уже начал с тобой работу, — тихо сказал Игорь, и его рука легла на низ её живота, чуть выше лобковой кости. Его ладонь была горячей и невероятно тяжёлой. — Говорил, что ты очень... отзывчивая. Давай проверим.

Его пальцы нажали, продавливая мышцы, и поползли вниз, к резинке штанов. Он зацепился за неё большими пальцами и, не отрывая от неё взгляда, медленно, сантиметр за сантиметром, стал стягивать штаны вниз вместе с трусиками. Оля замерла. Она видела, как в дальнем углу зала тренируется парочка, но они не смотрели в их сторону. Они были в своей реальности. А здесь, на этом мате, создавалась другая.

Её лобок, аккуратный и уже влажный, оказался открыт. Игорь не стал обнажать её полностью. Он лишь оголил достаточно, чтобы видеть смуглые завитки волос и припухшие, тёмно-розовые половые губы. Он смотрел, и его дыхание участилось.

— Пресс. Обычные скручивания. Медленно. Под контролем. Я буду... считать.

Оля, сгорая от стыда, подняла плечи от пола, напрягая мышцы живота. В этот момент Игорь прикоснулся к ней. Не к животу. Его указательный палец лег прямо на её клитор, который уже выступал из-под капюшона. И начал двигаться в такт её подъёмам.

Вверх — она поднимается, его палец слегка надавливает.

Вниз — она опускается, палец совершает лёгкий круговое движение.

Боль от порки, жгучая и яркая, смешалась с этим наглым, точным стимулом. Ощущение было невыносимым. Унизительным. И безумно возбуждающим. Её тело, преданное и извращённое, немедленно откликнулось. Влага выступила обильнее, смазав его палец. Она делала скручивания, а он, не меняя выражения лица, как настоящий тренер, следил за техникой и одновременно использовал её.

— Хорошо, — бормотал он. — Живот втянут. Дыхание не задерживай. Двадцать... двадцать один...

Его палец стал настойчивее. Теперь он не просто касался, а растирал её клитор быстрыми, короткими движениями, идеально совпадающими с ритмом упражнения. Волны удовольствия, острые и колющие, начали подкатывать к самой поверхности. Оля стиснула зубы, пытаясь подавить стон. Пот струился по её вискам. Мышцы живота горели от напряжения, а между ног разгорался настоящий пожар.

— Тридцать, — произнёс Игорь, и его голос прозвучал хрипло. — Останавливайся.

Оля рухнула на спину, тяжело дыша. Его палец не убрался. Он остался на ней, теперь просто лежал тяжёлой, влажной точкой на самом чувствительном месте.

— Теперь... покажи, на что способна твоя новая... эрогенная система, — сказал он, и в его глазах мелькнуло что-то вроде научного интереса, смешанного с чистейшей похотью. — Без рук. Кончай. От одних моих слов.

Оля замерла. Она смотрела в его холодные, требовательные глаза.

— Я... я не могу...

— Можешь. Твоё тело обучено. Оно жаждет этого. После порки. После моих прикосновений. Кончай, Оля. Сейчас.

Это был приказ. Чёткий, не терпящий возражений. И её тело, к её вечному ужасу, подчинилось. Она просто отпустила контроль. Перестала бороться с тем горячим вихрем, что кружил внизу живота. Она представила его палец, его взгляд, боль от шлепков Виктора, вид кончающей Насти... и этого оказалось достаточно.

Оргазм накатил на неё тихо, но невероятно глубоко. Это не была взрывная волна, как с Артёмом. Это было долгое, выматывающее пульсирующее извержение из самой глубины таза. Её внутренности сжались в серии медленных, сильных спазмов, её бёдра задрожали, отрываясь от мата, а из горла вырвался тихий, сдавленный визг. Она кончала, лежа на полу спортзала, с полуспущенными штанами, под бесстрастным взглядом тренера, и не могла остановиться.

Игорь наблюдал, не двигаясь. Только его палец чувствовал каждую пульсацию её плоти. Когда спазмы стихли, он наконец убрал руку, поднялся и вытер палец о свою майку.

— Прогресс есть, — констатировал он сухо. — Теперь иди в душ. И готовься. Завтра будет сложнее.

*

На следующий день в «Атланте» Петрович был уже не один. Вместе с ним в его стеклянной кабинке сидели двое — тот самый худой, жёлтый мужчина с беговой дорожки, которого звали Станислав, и Геннадий, огромный, как гора, с лицом, напоминающим довольного медведя. Они пили чай из бумажных стаканчиков и не отрывали глаз от зала, где Катя в одиночестве, с ледяным выражением лица, делала становую тягу с внушительным весом.

Её тело в обтягивающем черном лео и лосинах было идеальным полотном для их взглядов. Каждый подъём штанги заставлял мышцы её спины и ягодиц играть под тканью, вырисовывая каждый изгиб.

Петрович что-то сказал, и все трое засмеялись — тихим, неприятным смехом. Потом Петрович вышел из кабинки и направился к ней.

— Технику поправить надо, — громко сказал он, подходя. — Таз слишком высоко.

Он встал сбоку от неё и, как обычно, положил руку ей на поясницу. Но на этот раз его рука не задержалась там. Она скользнула вниз, крепко обхватив всю округлость её ягодицы, и сжала. Сильно. Унизительно. Пальцы впились в упругую плоть через тонкий материал.

Катя замерла на полпути вверх со штангой. Её лицо оставалось каменным, но Оля, наблюдая с другого конца зала, увидела, как по её шее побежала алая краска. И как её руки, держащие гриф, задрожали от напряжения.

— Расслабь, ягодицы, — прошептал Петрович, наклоняясь так, что его губы почти касались её уха. Его другая рука легла ей на живот, низко, чуть выше лобка, и прижала её к себе, чтобы она почувствовала его возбуждение, твёрдый бугорок, упирающийся ей в бок. — А то травмируешься. Мы же не хотим, чтобы такая красивая девочка травмировалась.

Он начал двигать рукой на её ягодице — не просто сжимать, а массировать, растирать, раздвигая половинки через ткань. Его палец настойчиво искал щель между ними, давил на неё. Катя стояла, как вкопанная. Её дыхание стало прерывистым. Она не отталкивала его. Она даже слегка, почти неуловимо, прогнулась в его руке, подставив ему свою спину и зад ещё откровеннее.

Из кабинки за ними наблюдали Станислав и Геннадий. Станислав облизнул тонкие губы. Геннадий что-то пробормотал, поправив свою брючину.

— Вот так, — бормотал Петрович, его дыхание стало хриплым. Он двигал бёдрами, тихо, почти незаметно, имитируя фрикции, трётся о её бок. — Молодец. Чувствуешь, как правильно? Чувствуешь, как тебя видят?

Его палец наконец нашёл то, что искал — узкую полоску ткани, врезавшуюся в межъягодичную складку. Он надавил на неё, просунул кончик пальца под неё, касаясь самой кожи. Катя резко вдохнула. Её глаза, обычно холодные, метнулись в сторону стеклянной кабинки, где сидели двое мужчин, жадно взиравших на эту сцену. В её взгляде вспыхнула такая ярость, такая ненависть, что Оле стало страшно. Но в следующую секунду эта ярость утонула в чём-то другом. В позоре? Нет. В том же самом, что было у всех них.

Катя закрыла глаза. Её тело, всё ещё удерживающее штангу на весу, вдруг расслабилось. Она позволила ему прижиматься к себе. Позволила его руке ласкать её ягодицу. Позволила его пальцу нажимать на ту самую запретную, стыдную точку. И Оля увидела, как бёдра Кати, обтянутые чёрной тканью, начали мелко-мелко дрожать. Сначала почти незаметно, а потом всё сильнее. Её ноги слегка подогнулись в коленях.

Она кончала. Стоя у стойки со штангой в руках, под похабными взглядами двух посторонних мужчин, от грязных прикосновений этого старого похабника. Кончала тихо, беззвучно, но её тело выдавало всё: судорожное сжатие ягодиц, дрожь в ногах, короткий, прерывистый выдох.

Петрович почувствовал это. Его лицо расплылось в победной, масляной ухмылке. Он дал её ягодице последний, шлепающий шлепок и отступил.

— Вот и хорошо. Техника стала лучше. Продолжай.

Он вернулся в кабинку, к своим приятелям. Они что-то сказали ему, и он самодовольно кивнул. Катя медленно, с деревянным лицом, опустила штангу на стойки. Она не смотрела ни на кого. Она взяла полотенце, вытерла лицо, и её движения были точными, резкими, как у автомата. Но когда она проходила мимо зеркала, Оля поймала её отражение. И на долю секунды, прежде чем ледяная маска снова сползла на место, она увидела на лице Кати не только ярость и унижение. Она увидела что-то вроде… гордости. Гордой, чёрной ярости за то, что выдержала. И за тот запретный, мучительный восторг, который её тело, вопреки всему, вырвало у неё на глазах у всех.

*

Автобус был битком. Шесть вечера, люди ехали с работы, уставшие и раздражённые. Оля, Настя и Артём втиснулись в середину салона. Артём, пытаясь оградить девочек от давки, встал перед ними, ухватившись за поручень над головой. Он был близко, его спина почти касалась их тел. Он что-то говорил о новой работе, о том, что в «Атланте» будет ремонт, но его голос тонул в общем гуле.

Настя стояла справа от Артёма, прижатая к его плечу. Оля — слева. И сразу за ней, плотно прижавшись всем корпусом, оказался он. Мужчина. Она не видела его лица, только чувствовала — большого, грузного, от него пахло потом и дешёвым одеколоном. Сначала это было просто тесно. Потом она почувствовала толчок. Намеренный. Его брюхо упёрлось ей в ягодицы.

Оля напряглась. Она попыталась отодвинуться, но сзади была давка. Мужчина придвинулся ещё ближе. Теперь она чувствовала не только давление живота. Чувствовала твёрдый, огромный бугор, упирающийся ей прямо между ягодиц, даже через слои их зимней одежды.

Нет. Только не это. Не при Артёме.

Она бросила панический взгляд на Настю. Та, казалось, почувствовала неладное. Их взгляды встретились на долю секунды. В глазах Насти промелькнуло понимание, а затем — решимость. Отчаянная, испуганная решимость.

— Артём, — вдруг заговорила Настя, её голос прозвучал неестественно громко и оживлённо. Она потянула его за рукав, заставляя развернуться к ней боком. — Ты вчера говорил про того режиссёра... как его... того, с фильмом про космос? Я совсем забыла название!

Артём, отвлечённый, повернул голову к ней.

— Нолан? Кристофер Нолан?

— Да, да! — Настя почти кричала, чтобы перекрыть шум. Её глаза были прикованы к лицу Артёма, она не смотрела на Олю. — А какой его самый первый фильм? Тот, чёрно-белый? Я хотела посмотреть, но не могу найти!

Она сыпала вопросами, цепляясь за любую тему. Артём, удивлённый её внезапной любознательностью, начал объяснять. Он полностью развернулся к Насте, его спина теперь защищала её от основной толпы, но оставляла Олю сзади практически без прикрытия.

В этот момент мужчина сзади начал двигаться. Медленные, ритмичные толчки бёдрами. Его огромный член, теперь явно ощутимый даже через пуховик и джинсы Оли, терся о её ягодичную щель. Он делал это уверенно, нагло, пользуясь тем, что автобус подскакивал на кочках, придавая его движениям видимость естественности. Его руки обхватили её бёдра, не снаружи, а снизу, большие пальцы впились ей прямо в лобок, прижимая её к себе ещё сильнее.

Оля стояла, окаменев. Стыд лился по её жилам ледяной лавой. Артём был в полуметре от неё, увлечённо рассказывая Насте про съёмки «Помни». Настя кивала, задавала новые вопросы, её голос звучал немного истерично, а глаза были полны немой мольбы к Оле: «Держись. Молчи.»

А мужчина тем временем работал. Его толчки стали быстрее, настойчивее. Он приподнял полы её пуховика одной рукой, и теперь она чувствовала давление уже через одни джинсы. Он нашёл промежность и начал тереться именно об неё, имитируя фрикции. Жар разливался от точки соприкосновения по всему её низу. Это было отвратительно. Унизительно. И её тело, проклятое, развращённое тело, снова предавало её. Тепло сменилось знакомым сжатием, пульсацией. Между её ног стало влажно. Она чувствовала, как её собственные мышцы напрягаются в ответ на этот похабный трёп. Нет, нет, нет...

Она закусила губу до крови, чтобы не застонать. Её руки судорожно сжимали поручень. Она видела затылок Артёма, его доверчиво склонённую к Насте голову. И видела лицо Насти — бледное, с лихорадочным блеском в глазах. Настя знала. И помогала. Помогала тем, что отвлекала Артёма, позволяя этому продолжаться.

Мужчина задышал ей в шею, его дыхание было горячим и тяжёлым. Он прижался к ней всем весом, и Оля почувствовала, как его тело напряглось в последней, сильной серии толчков. Он застонал — тихо, сдавленно, и она ощутила, как по её джинсам разливается тёплая, липкая влага. Он кончил. Прямо на неё. В переполненном автобусе.

Потом давление ослабло. Мужчина отстранился, и на следующей остановке, не глядя на неё, выскользнул из автобуса и растворился в толпе.

Оля стояла, не двигаясь. Пятно на джинсах было скрыто тёмной тканью, но она чувствовала его. Жаркое, влажное, позорное клеймо. Настя, увидев, что опасность миновала, резко оборвала свой искусственный поток вопросов.

— Ой, кажется, наша остановка скоро, — сказала она глухо.

Артём, ничего не заметивший, кивнул.

— Да, следующая.

Оля молчала всю оставшуюся дорогу. Когда они вышли на холодную улицу, она шла, пряча глаза, чувствуя, как засохшая влага на джинсах неприятно стягивает ткань. Артём обнял её за плечи.

— Что-то ты какая-то тихая. Устала?

Оля только кивнула. Настя шла рядом, опустив голову. Их молчание было громче любых слов. И в глубине души каждая из них чувствовала не только леденящий стыд, но и остаточные спазмы запретного, мучительного наслаждения, которое уже успело проникнуть в самые потаённые уголки их психики.

*

Окно Кати было тёмным, но Оля знала — она там. Она всегда там, наблюдая. Но сегодня вечером паттерн изменился. Обычно Катя включала свет ровно в девять, садилась за стол, делала вид, что занимается. Сегодня же свет не зажигался. А тень у окна двигалась — резко, порывисто.

Любопытство, смешанное с тревогой, заставило Олю подойти к своему окну и прищуриться, вглядываясь в темноту напротив. И она увидела.

В комнате Кати был не один. Там был её отчим, Сергей Петрович. Огромный, мрачный силуэт, который двигался по комнате, жестикулируя. Катя стояла к окну спиной, её поза была напряжённой, как у загнанного зверя. Сергей Петрович что-то кричал, тыча пальцем в её сторону. Потом он резко шагнул вперёд и схватил её за длинные серебристые волосы.

Оля ахнула, прикрыв рот ладонью. Катя не закричала. Её тело изогнулось назад, следуя за рывком, но она осталась на ногах. Сергей Петрович, не отпуская её волос, другой рукой начал что-то делать у её пояса. Он расстёгивал её спортивные штаны. Катя замерла. Её руки повисли вдоль тела. Она не сопротивлялась. Но Оля видела, как в свете уличного фонаря, падающем в окно, плечи Кати начали дрожать. Не от страха. От сдерживаемой, бешеной ярости.

Сергей Петрович стянул с неё штаны и трусы одним грубым движением. Катя стояла обнажённой по пояс, её стройные, тренированные ноги и округлые ягодицы были прекрасно видны. Отчим зашёл сзади. Он что-то сказал, и Катя, скованно, как марионетка, наклонилась, упираясь руками в подоконник. Её лицо было обращено прямо к окну Оли, но в темноте разглядеть его выражение было невозможно. Только белый овал и тёмные провалы глаз.

Сергей Петрович плюнул себе в ладонь, смазал что-то, а затем, без всякой подготовки, въехал в неё сзади. Не в вагину. Оля поняла это по тому, как резко выгнулась спина Кати, как её рот разинулся в беззвучном крике. Это было анальное проникновение. Жёсткое, карательное.

Он двигался не для удовольствия, а для унижения. Короткие, резкие, глубокие толчки, от которых всё тело Кати содрогалось. Её руки скользили по подоконнику, ноги подкашивались. Но она не падала. Она держалась. Её голова была высоко поднята. Гордая, ледяная маска не упала. Она трещала, Оля видела, как в момент особенно сильного толчка Катя зажмурилась, а её черты исказила гримаса невыносимой боли и... чего-то ещё. Нечто тёмного, яростного, что рвалось наружу.

Сергей Петрович, закончив, просто отступил, оставив её согнутой и дрожащей у окна. Он что-то бросил ей под ноги — скорее всего, одежду — и вышел из комнаты.

Катя осталась одна. Она медленно, с невероятным усилием, выпрямилась. Она не спешила одеваться. Она стояла обнажённой, её тело, прекрасное и сильное, было покрыто мурашками от холода и потрясения. Она повернулась лицом к окну. И в этот момент луч света от проезжающей машины на секунду осветил её лицо.

Оля увидела слёзы. Две молчаливые, яростные слезы, скатившиеся по неподвижным, как из мрамора, щекам. Но больше всего её поразили глаза. В них не было ни страха, ни покорности. В них горел чистый, неразбавленный, всепоглощающий гнев. Ярость, которую сдерживали только тончайшие ледяные оковы. И под этой яростью, глубоко-глубоко, в самом тёмном зрачке, мерцало ещё что-то. Искра. Маленькая, жалкая, но неистребимая искра возбуждения. Позорного, ненавистного, но физиологического отклика на боль и унижение.

Катя встретила её взгляд. Всего на секунду. Она увидела, что Оля наблюдает. И в её взгляде не было смущения. Было холодное, отчаянное понимание. Они были в одной лодке. В одной грязной, тонущей лодке. Затем Катя резко дернула шторы, и окно поглотила темнота.

Оля отшатнулась от своего окна, её сердце бешено колотилось. Она чувствовала тошноту от увиденного. И вместе с ней — странное, грешное единение. Катя, всегда казавшаяся неприступной крепостью, была сломлена. Унижена. И в этом унижении она стала... ближе.

В тишине своей комнаты Оля медленно провела рукой по своим джинсам, нащупывая засохшее, невидимое пятно. Она думала о порке, о пальцах Игоря, о толчках незнакомца в автобусе, о ярости в глазах Кати. И её рука, почти без её ведома, опустилась ниже, нажала на лобок, где всё ещё тлел жар от всего пережитого за день.