Предисловие. Начало истории, знакомство с персонажами. Всё самое интересное начнется со 2й главы.

Жара в городе стояла невыносимая, липкая, обволакивающая. Воздух в квартире был тяжёлым и неподвижным, словно выдохшимся. Коля, стоя у окна в своей комнате, чувствовал каждую каплю пота, скатывающуюся по напряжённым мышцам спины. Он был без майки, только в спортивных шортах, и его тело, вылепленное годами тренировок, дышало скрытой силой. Взгляд его, однако, был прикован не к пыльным улицам, а к окну напротив.

Там, за тонкой занавеской, мелькала тень. Серебристые, почти белые волосы, собранные в высокий хвост. Катя. Она делала растяжку, плавно и грациозно, её спортивная фигура вырисовывалась силуэтом на фоне светлой стены. Холодное, непроницаемое лицо, которое он видел днём на улице, сейчас, в уединении её комнаты, казалось, было сосредоточено на чём-то внутреннем. Коля чувствовал знакомый укол внизу живота, горячий и настойчивый. Он ненавидел эту свою слабость, эту тайную одержимость. И соседкой, и... другим, гораздо более запретным объектом.

Дверь в комнату скрипнула. Он резко обернулся, приняв глупую позу человека, застигнутого на месте преступления.

— Коля, ты не видел мой... — на пороге стояла Алёна.

Его мать. Тридцать четыре года, но выглядела она, с его точки зрения, на все двадцать пять. Маленького роста, стройная, в лёгком домашнем платье из тонкого ситца, которое облегало её изгибы без намёка на вульгарность. Добрые, чуть уставшие глаза смотрели на него с лёгким недоумением. Запах её — чистого тела, едва уловимых духов и чего-то родного, материнского — ударил в нос, смешавшись с его собственным возбуждением.

— Что? — буркнул он, отводя взгляд обратно к окну, но Катя уже скрылась.

—Крем для рук. Никак не найду, — голос у неё был мягким, ласковым. Она вошла в комнату, её взгляд скользнул по его обнажённому торсу, и он поймал в нём что-то... мимолётное. Неловкость? Что-то ещё? Она быстро опустила глаза. — Опять у окна стоишь. Духота же.

— Ничего, — пробормотал он.

Она подошла к комоду, начала перебирать вещи. Платье приподнялось, обнажив стройные, загорелые икры. Коля сглотнул. Его взгляд прилип к её ногам, к плавному изгибу бёдер под тонкой тканью. Он представлял, как эти ноги обвиваются вокруг... Он резко прервал ход мыслей, чувствуя, как шорты становятся тесными. Чёрт. Своя же мать. Больной, конченный.

Но тело не слушалось разума. Оно помнило утренние картины. Каждый день, пока он притворялся спящим, Алёна и Настя занимались гимнастикой в гостиной. Пижамные штаны, обтягивающие топы. Гибкие, почти идентичные из-за маленького роста и хрупкого телосложения фигурки, повторяющие движения. Мать, сконцентрированная, с капелькой пота на шее. Сестра, доверчиво копирующая каждое движение. А он, приоткрыв дверь, наблюдал, и его рука сама находила себе работу под одеялом, тихо, яростно, с чувством глубочайшего стыда и невероятного, запретного кайфа.

— Вот же он, — Алёна нашла тюбик. Обернулась. Её взгляд снова встретился с его. Задержался. В комнате повисло молчание, густое, наполненное невысказанным. Она первая отвела глаза, и на её щеках проступил лёгкий румянец. — Спасибо. Не забудь, Виктор вечером вернётся. Постарайся... не конфликтовать.

— Он первый лезет, — сквозь зубы процедил Коля.

— Я знаю, — она вздохнула, и этот вздох, полный беспомощности и какой-то странной усталости, снова заставил Колю сглотнуть. — Просто... будь умнее.

Она вышла, тихо прикрыв дверь. Коля выдохнул, прислонился лбом к прохладному стеклу. Будь умнее. Легко сказать. Его отчим, Виктор, был грубым, похотливым быком, который с первого дня смотрел на Алёну как на кусок мяса, а на него — как на помеху. Конфликт был неизбежен. И Коля ждал его. Жаждал, даже. Чтобы доказать. Кому? Матери? Себе? Всем.

Мысли его прервал звук ключа в замке. Настя. Его сестра вернулась с вечерней тренировки.

Она влетела в квартиру, как маленький вихрь. Восемнадцать лет, но выглядела почти ребёнком — хрупкая, изящная, с большими доверчивыми глазами. Спортивная сумка через плечо, лосины, облегающие каждую косточку, мокрый от пота топ.

— Привет! — её голос звенел, как колокольчик. — Ой, Коль, тут такое сегодня было!

Она скинула сумку и, как обычно, устроилась на краю его кровати, готовая выложить все события дня. Это был их ритуал. И его тайная пытка.

— Ну? — он сел в кресло напротив, стараясь смотреть ей в лицо, а не на капли пота, скатившиеся в ложбинку между её маленькой, но упругой грудью.

— Тренер сегодня... ой, — она покраснела, заёрзала. — Он всё время поправлял меня. Руками.

Колю будто током ударило. Тренер. Сергей Петрович. Мужик лет сорока, с глазами хамелеона и вечными «профессиональными» прикосновениями. Коля видел его разок, когда забирал Настю. Взгляд того скользил по девушкам в зале, как по товару.

— Как это — поправлял? — его собственный голос прозвучал хрипло.

— Ну, когда я мостик делала, он... поддерживал за поясницу. А потом, когда шпагат, он нажимал на плечо, чтобы глубже... — Настя говорила, смущённо опустив взгляд на свои руки. — У него руки такие... большие. Грубые. И пахнет он потом и каким-то лосьоном. Мне... неловко было.

Но в её голосе, как уловил Коля, не было отвращения. Было смущение, даже какая-то детская заинтригованность. Она не понимает, пронеслось у него в голове. Она наивная, доверчивая дурочка. А этот тварь...

— А Катя? — резко спросил он, чтобы перевести тему с опасных мыслей о том, как он сломает тренеру все кости.

— Катя? — Настя оживилась. — Она сегодня вообще молчала. Делала всё идеально. Тренер к ней даже не подходил, только смотрел. А она смотрела в пол, лицо каменное. Но я видела, как она потом в душе... долго стояла под водой. И дышала как-то странно, прерывисто.

Коля представил это. Катя под струями воды. Серебристые волосы, прилипшие к спине. Вода, стекающая по тренированным, гибким мышцам. Её холодное лицо, за которым кипит буря. И тренер, который смотрит. И, возможно, не только тренер. У Кати тоже был отчим. Похотливый, как и Виктор, если верить обрывочным слухам.

Его возбуждение, немного притупившееся после разговора с матерью, вернулось с новой силой, но теперь оно было смешано с яростью. Яростью беспомощности. Он хотел защищать. Настю. Катю. Даже мать. Но от кого? От взглядов, от прикосновений, от их же собственных тайных, неосознанных реакций?

— В общем, ничего особенного, — Настя встала, потянулась. Её поза была невинно-соблазнительной. — Пойду, душ приму. Весь липкий.

Она вышла, и Коля остался один со своими мыслями и растущим напряжением в шортах. Он решил выйти. Пройтись. Выпустить пар.

Улица встретила его тем же удушающим зноем. Он направился к старой заброшенной промзоне, где обычно тусовался с друзьями. Трое парней, таких же, как он, — Макс, Димон и Артём. Макс — здоровяк, силовик. Димон — хитрый, с быстрыми руками. Артём — самый спокойный, но беспощадный в драке. Они были его отдушиной, его бандой. Против другой банды — шести местных отморозков во главе с Гришкой по кличке «Кость». Конфликты с ними были регулярными и всегда заканчивались одним: Коля и его ребята легко побеждали. Боевые искусства против уличной грубой силы. Но сегодня друзей на месте не оказалось.

Коля, раздражённый, пошёл назад, решив сократить путь через парк. И тут он увидел их.

Настя и Катя шли от остановки. Видимо, Катя тоже задержалась где-то. Они были погружены в разговор, не замечая ничего вокруг. А вокруг, в переполненном людьми автобусе, из которого они только что вышли, и теперь в толпе на тротуаре, было полно мужчин. Взгляды, как липкие мухи, садились на них. На Настю — с её детской невинностью и обтягивающей спортивной одеждой. На Катю — с её холодной, почти инопланетной красотой и спортивной, соблазнительной фигурой.

И тут Коля заметил одного. Мужик лет пятидесяти, потный, в мятой рубахе. Он шёл прямо за девушками, почти вплотную. Его глаза были прикованы к округлостям Насти, мелькавшим в обтягивающих лосинах с каждым шагом. Он пристраивался так, чтобы в толчее у входа в парк прижаться к ней.

Коля замер, сжав кулаки. Инстинкт кричал броситься и вырвать этому ублюдку глотку. Но что-то удержало его. Что-то порочное, любопытное.

Настя, казалось, почувствовала прикосновение. Она вздрогнула, обернулась, встретилась взглядом с незнакомцем. И... не отпрянула. Её глаза расширились, в них мелькнул испуг, но тут же — что-то ещё. Смутное любопытство? Её губы приоткрылись. Она быстро отвернулась, ускорила шаг, прижалась к Кате. Но её щёки горели румянцем.

А мужик, удовлетворившись этим кратким контактом, с торжествующей, похотливой ухмылкой растворился в толпе.

Но это было ещё не всё. Рядом с Катей, с другой стороны, пристроился другой. Моложе, в дорогой куртке, с наглым взглядом. Он «случайно» провёл рукой по её бедру, когда обходил якобы препятствие.

Катя замерла на месте. Её лицо, обычно непроницаемое, исказила судорога. Не отвращения. Нет. Это было что-то дикое, животное. Её глаза метнулись в сторону, она сжала кулаки так, что костяшки побелели. Она не оттолкнула его. Она вдохнула глубоко, грудь её высоко поднялась под тонкой футболкой. Парень, ободрённый её реакцией (или тем, что её не последовало), прошептал что-то на ухо. Катя резко дёрнула головой, но это было похоже не на отрицание, а на сдерживаемый порыв. Она шагнула вперёд, почти побежала, увлекая за собой смущённую Настю.

Коля стоял, как вкопанный. Его член был твёрд, как сталь, болезненно пульсируя в шортах. Он видел это. Видел тайное удовольствие. В испуганных, но заинтересованных глазах Насти. В яростном, подавляемом трепете Кати. Они ненавидели это? Боялись? Да. Но что-то внутри них... отзывалось. Пробуждалось. И это знание сводило его с ума.

Он шёл домой в каком-то тумане, образы смешивались в голове: мать у его комода, сестра на кровати, Катя у окна, похотливые взгляды незнакомцев... Он ненавидел всех этих мужиков. Ненавидел их желания. И в то же время понимал, что его собственное желание ничем не лучше. Оно было таким же грязным, таким же запретным.

Дома пахло едой. И перегаром. Виктор вернулся.

Отчим сидел за кухонным столом, раскинувшись на стуле. Крупный, толстый, с красным от алкоголя и жары лицом. Рубаха расстёгнута, открывая заросшее волосами брюхо. Перед ним стояла почти пустая бутылка пива.

Алёна суетилась у плиты, её спина была напряжена. Настя уже переоделась в домашнюю футболку и шорты и пыталась незаметно проскользнуть в свою комнату.

— А, герой наш пришёл! — прохрипел Виктор, уставившись на Колю мутными глазами. — Где шлялся? Девок щупал?

Коля промолчал, проходя к холодильнику за водой.

— Я с тобой разговариваю, пацан! — голос Виктора стал громче, агрессивнее. — В своём доме я требую уважения! Ты что, рожу воротишь?

Алёна обернулась, её лицо было бледным. — Виктор, пожалуйста, не надо. Он только зашёл.

— Молчать! — рявкнул он на неё, не отводя взгляда от Коли. — Я тут хозяин! Всё понимаешь? Хозяин! А ты — сопляк, который на шее сидит. И на мамку свою пялиться перестань, а то я тебе глаза...

Он не договорил. Что-то щёлкнуло в Коле. Все накопленные за день ярость, frustration, сексуальное напряжение — всё это слилось в один чистый, холодный импульс.

Он медленно поставил бутылку с водой на стол. Повернулся к Виктору.

— Что? — выдавил отчим, поднимаясь со стула. Его тучная фигура казалась грозной. — Вызов принял?

Коля не ответил. Он сделал шаг вперёд. Виктор замахнулся для грубого удара кулаком. Это было так медленно, так предсказуемо...

Коля легко уклонился, его рука, будто пружина, выстрелила вперёд. Не кулаком. Открытой ладонью, с отточенным, жёстким движением. Ребро ладони со всей силой, накопленной в мускулистых плечах и спине, пришлось Виктору точно в основание шеи, чуть выше ключицы.

Раздался негромкий, но сочный хруст. Не хруст кости, а хруст пережатых мышц, нервов. Виктор ахнул, не крикнул, а именно ахнул, как мех, из которого резко вышёл воздух. Его глаза округлились от непонимания и дикой боли. Он схватился за шею, пошатнулся и рухнул на колени, давясь хриплым, свистящим звуком. Он не мог вдохнуть. Удар временно парализовал диафрагмальный нерв.

Коля стоял над ним, дыша ровно и глубоко. В его жилах горел лёд. Он посмотрел на мать.

Алёна стояла, прижав ладони ко рту. В её глазах был ужас. Но не за Виктора. За него, за Колю. А ещё... глубже, в самых тёмных глубинах её расширенных зрачков, мелькнула искра. Быстрая, как вспышка. Исчезла. Но он её поймал. Искра облегчения? Триумфа? Её муж, этот грубый животный мужик, лежал у её ног, беспомощный и жалкий. А её сын, её плоть и кровь, стоял сильный, непобедимый. Главный.

Она ничего не сказала. Просто смотрела.

Коля перевёл взгляд на Настю. Та застыла в дверном проёме своей комнаты. На её лице был испуг, но и восхищение. Чистое, детское восхищение силой брата. И, возможно, что-то ещё... смутное осознание того, что в этом доме теперь всё иначе.

Потом Коля посмотрел на Виктора, который, сипя, начал наконец хватать ртом воздух.

— Встань, — тихо сказал Коля. — И сядь. И больше никогда не повышай на мою мать голос. Понял?

В его голосе не было крика. Была абсолютная, неоспоримая уверенность. Уверенность хозяина.

Виктор, держась за шею, кивнул. Унизительно, по-собачьи кивнул. В его глазах не осталось злобы. Был только животный страх.

Коля развернулся и пошёл в свою комнату. Он чувствовал на себе взгляды. Матери. Сестры. Даже побеждённого отчима. Он зашёл, закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Его тело дрожало от выброса адреналина. А внизу живота по-прежнему стоял колом, пульсируя в такт бешено стучащему сердцу.

Он подошёл к окну. На улице уже сгущались сумерки. В окне напротив зажёгся свет. И там, в золотистом квадрате, появилась она. Катя. Она стояла, тоже у окна, и смотрела прямо на него. Как будто знала. Как будто чувствовала только что произошедшее.

Она была в одном тонком халатике, под которым угадывались очертания её тела. Халат был не завязан. Она медленно, очень медленно развела полы.

Под ним не было ничего.

Коля перехватило дыхание. Он видел всё. Идеально сложенную, тренированную фигуру. Небольшую, но упругую грудь с тёмными, налитыми сосками. Плоский живот. И ниже... аккуратно подстриженный светлый треугольник.

Она не улыбалась. Её лицо оставалось холодным, непроницаемым. Но её руки поднялись. Одна медленно скользнула по шее, потом по ключице, остановилась на груди. Пальцы сжали сосок, покрутили его. Её голова слегка откинулась назад. Вторая рука поползла вниз, по животу, исчезла внизу.

Она смотрела прямо на него через окна, через разделяющее их пространство. И её пальцы начали двигаться. Медленно, с нарастающим давлением. Её бёдра слегка задвигались. Рот приоткрылся, она провела языком по губам.

Коля, заворожённый, не мог оторваться. Его собственная рука потянулась к ширинке. Он расстегнул шорты, освободил свой напряжённый, готовый взорваться член. Он обхватил его, застонал тихо, почти беззвучно. Его движения были резкими, отчаянными.

А она продолжала свой медленный, почти ритуальный танец. Её пальцы ускорялись, её тело изгибалось. Она знала, что он смотрит. И это знание, эта демонстрация, это тайное, публичное, но скрытое от всех остальных действо — было сильнейшим афродизиаком.

Он видел, как её ноги слегка дрожат, как живот напрягается. Видел, как её свободная рука впилась в подоконник. Её лицо наконец исказила гримаса — не боли, а невероятного, сдерживаемого наслаждения. Она закусила губу. Её бёдра затряслись в быстром, коротком ритме.

И Коля понял, что тоже близок. Образы смешались: мать с румянцем на щеках, Настя с горящим взглядом, Катя с её тайной бурей... Он стиснул зубы, его рука задвигалась быстрее.

В окне напротив Катя вдруг резко выгнулась, её рот открылся в беззвучном крике. Её тело напряглось в дуге, потом обмякло, опершись о стекло.

Это зрелище добило его. Волна жара накатила от самого копчика, взрывная, всесокрушающая. Он кончил, судорожно, с тихим хрипом, наблюдая, как струи падают на пол его комнаты. Его колени подкосились, он ухватился за подоконник.

Когда он поднял взгляд, в окне напротив уже никого не было. Свет погас. Был только тёмный квадрат.

Коля, тяжело дыша, опустился на пол. Липкость, стыд, опустошение — и дикая, животная удовлетворённость. Он показал, кто главный. Он увидел тайны. И сам выдал свою.

Из-за двери послышались тихие шаги. Потом — едва уловимый звук. Как будто кто-то прислонился к двери с другой стороны и замер. Он почувствовал это. Может, мать? Может, Настя? Они слышали? Чувствовали?

Он не шевелился. Просто сидел на полу в потёмках, слушая, как его сердце постепенно успокаивается, а в доме воцаряется новое, напряжённое, полное невысказанных желаний и тайных удовольствий молчание.

Продолжение следует.. .