Дверь в квартиру открылась со скрипом, который я помнил с детства, но сейчас он звучал как скрип крышки грома. Я переступила порог, и знакомый запах — воска для пола, тушёной капусты и старого дерева — ударил в нос, вызвав приступ ностальгии, тут же подавленный волной тошноты. Я стояла в прихожей, чувствуя, как на мне висит спортивная сумка с жалкими пожитками, выданными в отделении Марго. Одежда, которая теперь была моей.

Из гостиной донеслись приглушённые голоса, потом шаги. На пороге появилась Алёна. Она выглядела уставшей, но её лицо озарила улыбка — тревожная, вымученная.

— Оля, родная, — выдохнула она и двинулась навстречу, но её движение было скованным, будто её сдерживала невидимая нить. Она обняла меня, но это было быстро, почти формально. Её тело, обычно такое мягкое и податливое в объятиях, сейчас было напряжённым, как струна. Её грудь, та самая, что когда-то вызывала во мне столько смешанных чувств, на секунду прижалась к моей — и я почувствовала не вожделение, а лишь острый стыд и неловкость. Она отстранилась, её руки остались на моих плечах. — Как дорога? Всё хорошо?

— Всё... нормально, — выдавила я своим новым, высоким голосом. Он всё ещё резал мне уши.

За её спиной в дверном проёме возникла Настя. Моя сестра. Моя бывшая сестра. Теперь мы выглядели как близнецы. Она была в домашних лосинах и свободной футболке, её волосы собраны в небрежный хвост. Её глаза, круглые и наивные, смотрели на меня с немым изумлением, смешанным с какой-то робкой радостью.

— Привет, Коля... то есть, Оля, — поправилась она, покраснев. — Прости. Я всё ещё путаюсь.

— Ничего, — пробормотала я, опуская взгляд. Я чувствовала её взгляд на каждой детали моего тела: на узких джинсах, обтягивающих теперь уже округлые, но худые бёдра, на футболке, которая хоть и была свободной, но всё равно намекала на наличие груди. Мы были одного роста, одного телосложения. Она — отражение того, кем я был внутри. А я — жалкая пародия на неё снаружи.

— Ну, раз все тут собрались, — раздался из гостиной грубый, хриплый голос, от которого у меня похолодело внутри.

Виктор вошёл в прихожую, занимая собой почти весь проём. Он был в растянутом свитере и потрёпанных трениках. Его лицо, крупное и обрюзгшее, выражало не злобу, а какое-то тупое, самодовольное удовлетворение. Его маленькие глазки медленно поползли по мне, сверху вниз. Это был не тот похотливый, наглый взгляд, который я помнил. Это был взгляд хозяина, оценивающего новую, неожиданную собственность. Взгляд, полный превосходства и... предвкушения.

— Добро пожаловать домой, Оленька, — произнёс он, растягивая слова. В его голосе звучала ядовитая слащавость. — Места, значит, хватило. Хоть и превратилась в девку.

Алёна вздрогнула, но не сказала ничего. Её руки сжали мои плечи чуть сильнее, потом отпустили.

— Виктор, пожалуйста, — тихо сказала она.

— Что «пожалуйста»? — он фыркнул, прошёл мимо нас в кухню, громко передвигая стул. — Факты есть факты. Парень был — стал девка. Но раз уж жив, и раз уж он теперь она, то и порядки в доме будут соответствующие. Под новые реалии.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. «Порядки». Я стояла, сжимая ремни сумки, чувствуя, как ладони становятся влажными. Тепло, предательское и знакомое, начало шевелиться в самом низу живота. Нет. Только не сейчас. Не из-за него.

— Иди разбирай вещи, — бросил Виктор через плечо. — Потом соберёмся. Надо поговорить.

Моя комната. Вернее, теперь наша комната. Пока я была в больнице, Алёна, по словам Насти, сносила вещи Виктора из кабинета обратно в спальню, а мне «выделили» место в комнате Насти. «Так удобнее, вы же теперь сёстры», — сказала она по телефону дрожащим голосом.

Я вошла. Комната была прежней: светло-розовые обои, два стола, две кровати у противоположных стен. Но на одной кровати уже лежали подушки и плед Насти, а вторая, у окна, была застелена свежим, нейтральным бежевым бельём. Для меня. На столе у моей кровати не было ничего. Ни компьютера, ни гирь, ни постеров с бойцами. Пустота.

Я швырнула сумку на кровать и подошла к окну. Напротив, за узким промежутком между домами, было окно Кати. Шторы были полуприкрыты. Никого не было видно. Я вспомнила ту ночь, её тонкий халат, её взгляд... Что она подумает теперь? Увидит в окне не Колю, а какую-то хрупкую девчонку, её бледную копию? Жгучее чувство унижения сжало горло.

— Коля? — тихий голос заставил меня вздрогнуть. Настя стояла в дверях, переминаясь с ноги на ногу. — Можно?

Я кивнула, не оборачиваясь. Она вошла, прикрыла дверь.

— Я... я рада, что ты дома, — сказала она. — Правда. Просто... странно.

— Да уж, — я горько усмехнулась. — Мне тоже.

Она подошла ближе, села на краешек моей кровати. Я чувствовала её взгляд на своей спине.

— Он... Виктор... он сейчас не такой, как раньше, — прошептала Настя. — Пока тебя не было, он... он стал главным. Мама ничего не говорит. Она как будто боится. Или... или ей нравится? Я не понимаю.

Я обернулась. — Что значит «стал главным»?

Настя покраснела ещё сильнее, опустила глаза. — Он устанавливает правила. Говорит, что раз в доме теперь две молодые девушки, а не парень и девушка, то и дисциплина должна быть женской. Что мы должны учиться послушанию. Слушаться его. Он... он купил что-то. Для воспитания.

Лёд пробежал по жилам. — Что именно?

Она просто покачала головой, не в силах выговорить. Её пальцы теребили край футболки. — Он вечером всё объяснит. Сказал, чтобы мы надели... определённую одежду. После ужина.

Предчувствие, тяжёлое и липкое, осело в желудке. Тёплый уголёк между ног, который я пыталась затоптать, вспыхнул с новой силой, посылая по бёдрам слабую дрожь. Что со мной происходит? Это страх. Только страх. Но я знала, что это ложь. Это было то самое, о чём говорила Марго. Стресс, унижение, потеря контроля — всё это преобразовывалось в теле, находившемся в состоянии перманентной гормональной бури, в нечто иное. В готовность. В постыдное, предательское возбуждение.

Ужин прошёл в гробовой тишине. Виктор уплетал жареную картошку с громким чавканьем, изредка бросая на нас тяжёлые взгляды. Алёна сидела, опустив глаза в тарелку, почти не притрагиваясь к еде. Настя ковыряла вилкой еду, её плечи были поджаты. Я пыталась есть, но каждый кусок вставал комом в горле. Тело было настороже, каждая клеточка ждала чего-то.

— Ладно, — Виктор отодвинул тарелку, громко отрыгнув. — По коням. В гостиную. Одежду, как я говорил. Быстро.

Алёна взглянула на него с немой мольбой, но он лишь хмыкнул. — Алёна, ты первая. Подай пример дочкам.

Мы разошлись по комнатам. Настя, дрожа, достала из шкафа два комплекта одежды — простые, светлые хлопковые пижамы, состоящие из коротких шортиков и тонких топиков без рукавов. «Он купил одинаковые, — прошептала она. — Сказал, чтобы не было различий».

Я сняла джинсы и футболку, чувствуя, как холодный воздух комнаты ласкает мою новую кожу. Надевая эти шортики, я чувствовала, как тонкая ткань обтягивает мои ягодицы, как резинка впивается в талию. Топик был чуть велик, но он всё равно подчёркивал изгибы груди. Я посмотрела на Настю. Она была одета так же. Мы стояли, как две послушные куклы, готовые к представлению.

— Пошли, — сказала она чуть слышно.

В гостиной горел только торшер, отбрасывая длинные тени. Виктор сидел в своём кресле, широко расставив ноги. На журнальном столике перед ним лежал предмет, от которого у меня перехватило дыхание.

Это была не просто плётка. Это была классическая, лакированная трость для порки, около семидесяти сантиметров в длину, с тонким, гибким концом. Она лежала на столе, как символ абсолютной власти.

Алёна уже стояла посреди комнаты, спиной к нам. Она была в такой же пижаме, и я видела, как её плечи мелко дрожат. Она не оборачивалась.

— Ну вот, — голос Виктора был спокоен, почти деловит. — Все в сборе. Садитесь на диван, девочки. Вам будет хорошо видно.

Настя схватила меня за руку, её пальцы были ледяными. Мы опустились на край дивана, тесно прижавшись друг к другу. Я чувствовала дрожь, исходящую от неё.

— Алёна, подойди, — скомандовал Виктор.

Она медленно, как автомат, сделала несколько шагов к нему, остановившись в паре метров.

— Раз уж я теперь глава семьи, а семья у нас чисто женская, кроме меня, — начал он, беря в руки трость и небрежно похлопывая ею по ладони, — то и дисциплина будет соответствующая. Старая, добрая, понятная. За проступки — наказание. Чтобы впредь неповадно было. Чтобы знали, кто тут хозяин. А сегодня — первое, ознакомительное наказание. Чтобы все прочувствовали новый порядок. Начнём с тебя, Алёна. За то, что раньше позволяла пасынку распускать руки. За слабость.

— Виктор... — её голос был беззвучным шёпотом.

— Молчать! — он рявкнул, и она вздрогнула всем телом. — Нагнись. Обопрись руками о стул.

Он указал тростью на невысокий пуфик перед своим креслом. Алёна замерла на секунду, потом, с невероятным усилием, наклонилась, упираясь ладонями в сиденье пуфика. Её спина образовала низкую арку. Хлопковые шортики натянулись на её округлых, всё ещё упругих ягодицах. Топик сполз вперёд, открывая часть спины. Она была беззащитна, унизительно выставлена перед всеми.

Виктор медленно поднялся с кресла. В его глазах горел не просто садизм. Горел восторг. Восторг полной власти, смешанный с похотью. Его взгляд пожирал изгибы её тела.

— Считать будешь, — сказал он. — Громко и чётко. Пропустишь удар — начнём сначала.

Он отмерил расстояние, взмахнул тростью. Воздух свистнул.

Шлёп!

Звук был негромким, но очень... отчётливым. Плотным. Алёна взвизгнула — коротко, сдавленно.

— Один! — выкрикнула она, и её голос дрожал.

Настя вжалась в меня сильнее. Я сидела, оцепенев, не в силах оторвать взгляд. Но я смотрела не на Алёну. Я смотрела на Виктора. На его лицо. На то, как оно преображалось. Злоба уходила, сменяясь каким-то блаженным, почти духовным наслаждением. И я чувствовала. Чувствовала всё.

Тепло в моём низу уже не было угольком. Оно было костром. С каждым свистом трости, с каждым сдавленным всхлипом матери, пламя разгоралось. Оно растекалось горячими струйками по внутренней поверхности бёдер, заставляя мышцы непроизвольно сжиматься. Между ног стало влажно. Я чувствовала, как тонкая ткань шортиков промокает насквозь, прилипая к коже. Стыд был чудовищным, всепоглощающим. Но он не гасил огонь. Он лишь подливал масла. Потому что вместе со стыдом пришло осознание: я смотрю на это. И мне это нравится.

Шлёп!

— Два!

Её ягодицы под тонкой тканью заалели. Виктор бил несильно, но методично, один раз в одно и то же место. Он растягивал удовольствие.

Шлёп!

— Три!

Алёна плакала теперь уже беззвучно, её спина вздрагивала. Но что было самым ужасным — её тело тоже реагировало. Я видела, как её бёдра слегка подаются вперёд с каждым ударом, как будто встречая его. Как будто ища больше. Я вспомнила её взгляд в моей комнате, когда она искала крем. Ту смесь стыда и возбуждения. И теперь, под ударами мужа, на глазах у дочерей... она, возможно, испытывала то же самое. Унизительное, запретное наслаждение от собственной беспомощности.

Шлёп!

— Четыре!

Настя тихо всхлипывала рядом, закрыв лицо руками. Но сквозь пальцы она тоже смотрела. Её дыхание было частым, прерывистым.

Шлёп!

— Пять!

Последний удар. Алёна повисла на пуфике, её тело обмякло. Тихие рыдания сотрясали её. На её ягодицах, отчётливо видных через ткань, горели пять алых полос.

Виктор тяжело дышал. Он смотрел на свою работу с видом художника, закончившего картину. Потом его взгляд медленно, тяжело переполз на нас.

— Настя. Твоя очередь.

Настя вскрикнула, замотала головой. — Нет! Папа, пожалуйста, нет!

— «Папа»? — он усмехнулся. — Вот это да. Ласково. Но не поможет. Встань. На то же место.

Она посмотрела на меня глазами полными ужаса и мольбы. Я не могла пошевелиться. Моё тело горело, предательская влага стекала по внутренней стороне бедра. Я ничего не могла сделать.

Настя, рыдая, поднялась и побрела к пуфику. Она была ещё более хрупкой, чем Алёна. Её шортики почти скрывали крохотные ягодицы. Она повторила позу матери, уткнувшись лицом в сиденье. Её тонкая спина и рёбра выпирали.

Виктор подошёл, погладил тростью по её дрожащей пояснице. — За что наказываем, Настенька? За то, что много болтаешь. Рассказываешь братцу все секреты. Теперь братец — сестрица. И секреты ей не нужны. Будем учиться держать язык за зубами. Поняла?

— Да... — простонала она.

Шлёп!

Удар был чуть звонче. Настя вскрикнула громко, её всё тело дёрнулось.

— Один! — выкрикнула она сквозь слёзы.

Я сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. Боль помогала на секунду отвлечься от пожара в промежности, но он тут же возвращался с новой силой. Я смотрела, как её невинная, детская плоть краснеет под ударами. И снова — тот же отклик. Её ягодицы непроизвольно сжимались, но потом расслаблялись, подаваясь навстречу следующему удару. Её ноги слегка дрожали, но не от попыток убежать. От чего-то другого.

Шлёп!

— Два!

Её крик стал выше. В нём было не только страдание. Была какая-то... экзальтация.

Шлёп! Шлёп!

— Три! Четыре!

Он ускорился, бил подряд. Настя завыла, её тело извивалось, но не уходило с места. Её ягодицы пылали.

Шлёп!

— Пять-а-ай!

Последний удар. Она сползла с пуфика на колени, рыдая, прикрывая руками своё пылающее, полосатое задие. Виктор смотрел на неё, тяжело дыша. Потом медленно повернулся ко мне.

Его взгляд был уже другим. Не просто властным. Голодным. Он видел моё состояние. Видел, как я сижу, прижав ноги друг к другу, как дрожу. Видел, наверное, и влажное пятно на моих шортиках в полумраке.

— Ну что ж, Оленька. Самая младшая. Точнее, новенькая, — его голос стал сиплым, низким. — Для тебя — особый подход. Ты ведь и есть причина всех беспорядков. Бывший задира, теперь — самая младшая девчонка в доме. Надо тебя... правильно инициировать. Встань.

Ноги подкосились, когда я попыталась встать. Я еле дошла до проклятого пуфика. Запах страха, пота и чего-то ещё, сладковатого и возбуждающего, витал в воздухе. Я наклонилась, упираясь руками в тот же след от ладоней матери и сестры. Ткань шортиков натянулась. Я чувствовала, как открываюсь ему, как всё моё новое, позорное тело выставлено напоказ. Холодный воздух коснулся влажной кожи между ягодиц.

Он подошёл очень близко. Я чувствовала тепло его тела, запах дешёвого одеколона и пота. Трость легла на мою поясницу, потом поползла вниз, между ягодиц, давя на тонкую, мокрую ткань прямо на самую щель.

— Видишь, как тело-то реагирует, — прошептал он прямо в ухо. Его дыхание было горячим и липким. — Всё понимает. Ждёт. Старая душа, новая оболочка. Сейчас мы её... проучим.

Трость убрали. Я зажмурилась, готовясь к боли.

Но удара не последовало.

Вместо этого я услышала глухой звук — он расстегнул ширинку. И потом — прикосновение. Не дерева. Горячей, жёсткой, голой плоти. Он прижал свой вздыбившийся член к моим ягодицам, прямо к тому месту, где ткань была мокрой от моих же выделений. Провёл им по щели, с силой прижимая к нежной плоти.

Я ахнула. Волна огненного стыда и такого же огненного, невероятного удовольствия ударила в мозг. Всё моё тело вздрогнуло и вспыхнуло. Я почувствовала, как внутри всё сжимается, пульсирует, как влага хлынула с новой силой, смазывая его головку прямо через ткань.

— Ага... — он прохрипел с торжеством. — Такой же шлюшкой оказалась, как и все. Только вид другой.

Он отодвинулся. И тогда ударил.

Шлёп!

Удар был жёстче, чем женщинам. Боль острая, жгучая, разлилась по ягодице. Я вскрикнула.

— Считай! — рявкнул он.

— Один! — выкрикнула я, и мой голос сорвался на визг.

Но боль была лишь верхушкой айсберга. Под ней бушевал океан наслаждения. Каждый нерв в той области, куда пришелся удар, взрывался фейерверком ощущений, которые немедленно сливались с тем самым влажным огнём в глубине. Я почувствовала, как внутри меня что-то сжалось и заныло, требуя больше.

Шлёп!

— Два!

Я зарыдала. Но слёзы были не только от боли. От осознания того, что происходит. От того, что моё тело, моё, предательски ликует под ударами этого животного.

Шлёп!

— Три!

Ягодицы горели. Но ещё сильнее горело между ног. Я непроизвольно подалась бёдрами назад, навстречу следующему удару, ищущая облегчения в этой садомазохистской алхимии боли и удовольствия.

Шлёп!

— Четыре!

Виктор тяжело дышал, его возбуждение было заметно невооружённым глазом. Он видел, как я двигаюсь. Видел моё унижение и мой отклик.

Шлёп!

— Пять-а-ай! — мой крик превратился в стон.

Последний удар. Я повисла на пуфике, дрожа всем телом. Ягодицы пылали, но это был ничто по сравнению с тем вихрем ощущений внизу. Я была на грани. Ещё немного — и я кончу просто так, стоя согнувшись, на глазах у всех.

Но он остановился. Он тяжело дышал, застёгивая ширинку. Потом отступил.

— Всё. Первый урок окончен, — сказал он хрипло. — Убирайтесь. И помните — кто в доме хозяин.

Алёна и Настя, рыдая, помогли мне подняться. Мы, три женщины с пылающими задами, в одинаковых унизительных пижамках, поплелись из гостиной. Я шла последней, и прежде чем выйти, я обернулась.

Виктор стоял, прислонившись к креслу. Он смотрел на нас, на наши отступающие фигуры. И на его лице была не злоба. Была благодарность. Чистое, неподдельное наслаждение. Он получил всё, что хотел. Месть. Власть. И тайное, извращённое возбуждение от зрелища трёх наказанных, возбуждённых женщин. Его рука лежала на ширинке, слегка поглаживая вздыбившуюся плоть.

В нашей комнате мы молча легли на свои кровати, лицом вниз. Ждать, пока боль утихнет, было бесполезно. Она не утихала. Она тлела, смешиваясь с другим, более стойким жаром.

Через час, когда в квартире воцарилась тишина, Настя тихо позвала меня.

— Коля... Оля? Ты спишь?

— Нет, — прошептала я.

— Больно?

— Да.

Она помолчала. — Мне... мне тоже. Но... это ведь неправильно, да? То, что мы... что мы чувствовали.

Я не ответила. Я знала, что она чувствовала то же самое. Предательский зуд, влагу, пульсацию.

— Пока тебя не было, — начала она тихо, как будто боясь, что слова сгорят в воздухе, — со мной кое-что происходило. В транспорте. С тренером.

Я перевернулась на бок, смотря на её силуэт в темноте.

— Какой тренер? — спросила я, хотя догадывалась.

— Игорь. Он тренирует и меня, и Катю по вечерам. Он... он такой. На него все смотрят. Сильный, красивый. Но взгляд у него... цепкий. — Она замолчала, потом продолжила ещё тише. — Однажды после тренировки я ехала домой в автобусе. Было поздно, народу мало. И он... он оказался там. Сел рядом. Сначала просто разговаривал о технике. Потом... автобус трясло. Он как будто нечаянно касался моей руки, плеча. Потом... его рука упала мне на колено. Я не отодвинулась. Мне стало... тепло. И стыдно. Но я не отодвинулась.

Она рассказывала, и её голос становился всё более взволнованным, прерывистым.

— Потом его рука поползла выше. По внутренней стороне бедра. Я сидела, как парализованная. Вся горела. Он говорил что-то тихо, на ухо, о том, какая я гибкая, какая красивая. Что он заметил, как я на него смотрю. А его пальцы... они дошли до самых трусиков. Я была в лосинах. Он стал тереть... там, через ткань. Сначала легко. Потом сильнее. Я не могла пошевелиться. Я смотрела в окно на мелькающие огни и чувствовала, как внутри всё закипает. Как будто я сейчас взорвусь. Люди вокруг спали или смотрели в телефоны. Никто не видел. А он... он тер, и дышал мне в шею. И я... я кончила. Прямо там, в автобусе. Без звука. Просто всё сжалось внутри, и пошла волна... такая сильная, что я чуть не закричала. Он почувствовал, как я дрожу. Убрал руку. И вышел на следующей остановке. Даже не обернулся.

Она закончила, и в комнате повисла тяжёлая тишина, наполненная её стыдом и... гордостью? Возбуждением?

— И ты... ты рассказала об этом кому-нибудь? — спросила я.

— Нет! Конечно, нет! Это же... это ужасно. Но... — она повернулась ко мне, её глаза блестели в темноте. — Но когда я вспоминаю... мне снова становится тепло. Вот и сейчас. От рассказа. И от... от того, что было с Виктором.

Её признание было словно ключом, отпирающим что-то во мне. Стыд отступил, уступив место пониманию. Мы все были в этой ловушке. Алёна, Настя, я. Даже Катя, наверное. Мы ненавидели это. Но наши новые тела, наша новая психология... они жаждали этого. Унижения. Потери контроля. Тайного, запретного наслаждения на грани боли.

— Завтра, — сказала Настя вдруг, — давай куда-нибудь сходим. Выйдем. Я... я хочу показать тебе. Как это. Может, в том же автобусе. Чтобы ты поняла, что ты не одна. Что это... нормально. Для нас теперь.

Её предложение было безумным. Опасно-безумным. Но тлеющий в моей промежности огонь отозовался ликующим всплеском. Да. Да!

— Хорошо, — прошептала я. — Давай.

Утром мы с Настей, одетые в обычные джинсы и кофты (хотя я чувствовала каждый шов на своей новой, нежной коже), вышли из дома. Алёна молча наблюдала за нами, её глаза были пустыми, но на щеках играл румянец. Виктор уже ушёл на работу, оставив после себя тяжёлую атмосферу власти и ожидания следующего «урока».

Мы дошли до остановки. Было около двух дня, народу немного. Я нервничала, чувствуя, как под одеждой уже начинает шевелиться знакомое тепло. Настя была спокойнее, но её пальцы слегка дрожали, когда она брала меня за руку.

— Вот этот маршрут, — указала она на подъезжающий автобус. — Он идёт через весь район, всегда полный.

Мы зашли, прокомпостировали талоны. Автобус был заполнен наполовину. Мы прошли в конец салона, где стояли несколько свободных мест у окна. Мы сели рядом.

Сначала я просто смотрела в окно, пытаясь унять дрожь в коленях. Но с каждым толчком автобуса, с каждым поворотом, моё тело откликалось. Ткань джинсов терлась о соски, и они набухали, становясь твёрдыми и чувствительными. Между ног стало влажно. Я украдкой посмотрела на Настю. Она сидела, прикрыв глаза, но её губы были слегка приоткрыты, а дыхание ровным и глубоким, как будто она сосредоточилась на чём-то.

На следующей остановке зашло несколько человек. Среди них — двое парней, лет двадцати с небольшим. Один высокий, плечистый, в спортивной куртке. Другой — пониже, с хищным, оценивающим взглядом. Они прошли по салону и встали прямо перед нами, держась за поручни над нашими головами.

Я почувствовала, как что-то внутри сжалось. Не от страха. От предвкушения.

Автобус тронулся, и высокий парень, покачиваясь, нечаянно (или нет?) коснулся своей ногой моей коленки. Я не отодвинулась. Через минуту, на повороте, его бедро прижалось к моему плечу. Он извинился, голос был низким, приятным. Я кивнула, не глядя на него.

Но я чувствовала его взгляд. Он смотрел на меня сверху вниз. На мои волосы, на шею, на вырез кофты. Потом его взгляд опустился ниже, к моим джинсам, обтягивающим бёдра.

Он сделал шаг ближе. Теперь его ноги стояли практически между моими. Я могла чувствовать тепло его тела. Его друг, стоящий рядом, смотрел на Настю с таким же голодным интересом.

Потом я почувствовала прикосновение. Сначала лёгкое, через ткань джинсов — его колено прижалось к моему. Потом он как будто потерял равновесие, и его рука, державшаяся за поручень, опустилась и легла мне на плечо. Осталась там.

Я замерла. Кровь ударила в голову. Весь салон, шум двигателя, голоса — всё ушло в фон. Существовало только это прикосновение. Тяжёлая, горячая ладонь на моём плече. Большой палец начал медленно, едва заметно водить по моей ключице, через ткань кофты.

Я посмотрела на Настю. Её глаза были широко открыты, она смотрела на парня перед ней. Его рука уже лежала у неё на колене. И она... она не отодвигалась. Наоборот, её бёдра слегка раздвинулись.

Высокий парень наклонился ко мне, его губы почти коснулись моего уха.

— Ничего, что я так? — прошептал он. В его голосе не было извинения. Была уверенность. — Просто ты... очень красивая. Не могу удержаться.

Я не ответила. Я не могла. Я кивнула, едва заметно. И это было всё, что ему было нужно.

Его рука с плеча медленно поползла вниз, по моей руке. Потом — на бок. Он встал ещё ближе, прижимаясь ко мне всем телом, скрывая движения своей руки от посторонних. Его пальцы нашли нижний край моей кофты, залезли под неё. Коснулись оголённой кожи живота.

Я вздохнула, и этот вздох превратился в стон, заглушённый шумом мотора. Его пальцы были шершавыми, тёплыми. Они поползли вверх, к рёбрам, скользнули по нижнему краю моего бюстгальтера. Потом одна ладонь целиком обхватила мою грудь поверх ткани лифчика, сжала её.

Всё моё тело вспыхнуло. Тепло из промежности превратилось в пожар, который охватил низ живота, грудь, разлился горячими волнами под кожей. Я почувствовала, как на сосках, зажатых между пальцами парня и чашкой лифчика, вспыхнула острая, почти болезненная чувствительность. Я выгнулась навстречу его руке, совершенно не контролируя себя.

Он это почувствовал. Его дыхание участилось. Другой рукой он взял мою руку и положил её себе на ширинку. Там была уже твёрдая, огромная выпуклость. Он прижал мою ладонь к ней, заставил сжать.

— Вот... — прохрипел он. — Видишь, какую ты делаешь...

Я сжимала его член через джинсы, чувствуя, как он пульсирует, как хочет вырваться наружу. Моя собственная влажность стала такой сильной, что я боялась, пятно проступит на джинсах. Я двигала бедрами, слегка потирая их друг о друга, ища хоть какое-то облегчение.

Он снова наклонился, его губы коснулись моего уха, языка. — Кончай, — приказал он шёпотом. — Кончай для меня. Сейчас. Я хочу это почувствовать.

Его слова были последней каплей. Его рука сжала мою грудь сильнее, его член вздыбился под моей ладонью. И внутри меня что-то сорвалось с цепи.

Оргазм накатил не так, как в больничной палате. Там это было исследование, удивление. Здесь это было принуждение. Грубое, публичное, унизительное. И от этого — в тысячу раз сильнее.

Волна сокращений прокатилась из самой глубины, выжимая из меня всю влагу, всю сознательность. Я вскрикнула, но крик потонул в гуле автобуса. Всё тело выгнулось в неестественной судороге, ноги свело, пальцы, сжимавшие его член, впились в ткань. Я кончала, рыдая и стеная прямо в его ухо, а он прижимал меня к себе, его рука замирала на моей груди, ловя каждую пульсацию.

Это длилось вечность. Когда я наконец обмякла, вся в поту и собственных выделениях, он медленно убрал руки. Его друг уже отошёл от Насти, которая сидела, опустив голову, её джинсы в районе промежности были явно темнее.

Парень посмотрел на меня, его глаза блестели торжеством и нескрываемым наслаждением. Он получил то, что хотел. И я... я дала ему это. Более того, я взмолилась об этом всем своим существом.

На следующей остановке они вышли, даже не оглянувшись. Автобус поехал дальше. Я сидела, не в силах пошевелиться, чувствуя, как влажная, липкая ткань трусиков и джинсов прилипла к разгорячённой коже. Между ног всё ещё мелко дрожало.

Настя коснулась моей руки.

— Ну как? — её голос был хриплым. — Понимаешь теперь?

Я кивнула, не в силах говорить. Я понимала. Понимала слишком хорошо. Это было не насилие. Это было сотрудничество. Грязное, постыдное, но добровольное с обеих сторон. Он получал власть и удовлетворение. Я получала... это. Этот всепоглощающий, стирающий личность взрыв, за который моё новое тело было готово заплатить любым унижением.

Мы доехали до конца маршрута и вышли на пустынной остановке. Стояли молча, глядя на проезжающие машины.

— Теперь ты одна из нас, — сказала Настя просто. — По-настоящему.

Она была права. Старый Коля, задира и боец, умер в той аварии. Осталась только Оля — хрупкая, чувствительная, жаждущая подчинения и тайного позора. И самая ужасная часть заключалась в том, что где-то глубоко, под всеми слоями стыда и отвращения, эта новая часть меня... ликовала.