Проснулся я от пронзительной, режущей боли. Не в голове, не в теле — везде. Каждая клетка горела, как будто меня изнутри выворачивали наизнанку раскалёнными щипцами. Сквозь слипшиеся ресницы я увидел белый потолок, мерцающие лампы, трубки и провода. Больничный запах — антисептик, лекарства, что-то металлическое. Память возвращалась обрывками: мокрый асфальт, визг тормозов, яркий свет фар, несущихся прямо на меня... и потом — темнота.

Я попытался пошевелиться, и новая волна боли заставила меня застонать. Звук, который вышел из моих губ, был странным — высоким, хриплым, чужим.

— О, ты пришла в себя, — раздался низкий, грудной голос рядом.

Я медленно, с невероятным усилием повернул голову. Рядом с койкой стояла женщина. Очень крупная, массивная. Лет сорока, с тяжёлым, но не лишённым властной красоты лицом, обрамлёнными тёмными, густыми волосами. На ней был белый халат, но сидел он на ней не как на враче, а скорее как мундир на генерале. Её глаза, тёмно-карие, изучали меня с холодным, аналитическим интересом. В них не было ни капли сочувствия.

— Где... — я попытался говорить, и снова этот тонкий, слабый голос. — Что...

— Тише, тише, — она подняла руку. Рука была большой, с коротко остриженными ногтями, но ухоженной. — Ты попала в серьёзную аварию, Оля. Очень серьёзную. Шансов почти не было.

Оля? Меня передёрнуло. Я попытался приподняться на локтях, и одеяло сползло с меня. Я посмотрел вниз.

И мир рухнул.

Под тонкой больничной простынёй и ситцевым халатом открывалось... тело. Но не моё. Совсем не моё. Вместо широкой, мускулистой мужской груди — два небольших, но явных округлых возвышения. Они поднимались и опускались с моим учащённым дыханием. Ниже — плоский, но мягкий живот, узкие, хрупкие на вид бёдра. Я судорожно сдернул простыню, заглянул под халат. Там, где должен был быть член, даже в намёке, была лишь аккуратная, гладкая впадина, а ниже — тонкая щель между сведённых бёдер.

Не может быть. Это сон. Кошмар. Галлюцинация от боли.

Я закричал. Или попытался. Из горла вырвался сдавленный, истеричный визг. Я схватился руками за эту... за эту грудь. Пальцы встретили мягкую, податливую плоть, и под ней — твёрдую, чувствительную точку. От прикосновения по телу пробежала судорожная дрожь, вовсе не похожая на боль. Я отдернул руку, как от огня.

— Успокойся, — голос женщины был твёрдым, как сталь. — Я — Марго. Твой лечащий врач и куратор. Ты находишься в закрытом отделении нейро-эндокринных исследований. Твоё тело было раздроблено, Коля. Мозг — повреждён. Обычная медицина была бессильна. Тебе ввели экспериментальный коктейль — регенеративные наноклетки, модифицированные гормональные активаторы. Они спасли тебе жизнь. Но... стабилизировались в единственно возможной для выживания конфигурации. Женской.

Я уставился на неё, не в силах вымолвить ни слова. В ушах гудело. Коля. Она назвала меня Колей. Значит, она знает.

— Я... парень, — просипел я. — Я Коля. Я не...

— Ты был парнем, — поправила меня Марго, скрестив массивные руки на груди. — Сейчас биологически, анатомически и, по всей видимости, в ближайшей перспективе — ты девятнадцатилетняя девушка. Очень хрупкого, почти детского телосложения. Похожая, кстати, на свою сестру. Генетический отпечаток, ничего удивительного.

На Настю. Ужас медленно, как ледяная лава, заполнял всё моё существо. Я посмотрел на свои руки. Они были маленькими, с тонкими, изящными пальцами и аккуратными ногтями. Никаких жил, никаких мозолей от тренировок. Я сжал кулак — он выглядел жалко, по-девчачьи.

— Нет, — простонал я. — Нет, нет, нет...

Я рванулся с койки, пытаясь встать. Ноги, тонкие и слабые, подкосились сразу. Я рухнул на холодный кафельный пол, и боль, острая и унизительная, пронзила таз, бёдра. Я лежал, раскинувшись, чувствуя, как тонкая ткань халата задирается, обнажая мои новые, чужие ягодицы и бёдра. Я рыдал, но слёзы текли как-то по-другому, обильнее, горячее. Всё тело тряслось в истерике.

Марго не спеша подошла, нависла надо мной. Её тень поглотила меня.

— Первая стадия — отрицание и гнев, — констатировала она без эмоций. — Пройдём. Встань.

— Отстань! — я замахнулся на неё, но моя рушка слабо шлёпнулась по её мощной голени. Она даже не дрогнула.

Вместо ответа она наклонилась, её большие руки обхватили меня под мышки и с лёгкостью, с которой я раньше поднимал гири, поставила на ноги. Я завизжал от неожиданности и унижения. Она держала меня перед собой, как куклу. Я был головой ниже её. Её дыхание, тёплое, пахнущее мятой и чем-то ещё, влажным, коснулось моего лица.

— Смотри на меня, — приказала она. Я не мог не подчиниться. Её взгляд был гипнотическим. — Ты жив. Это — главное. Всё остальное — вопросы адаптации. Твоя семья знает. Они ждут. Но прежде, чем ты их увидишь, ты должна понять, что с тобой. И принять новые правила.

Она отпустила меня, и я, пошатываясь, отступил к койке, хватая воздух. Сердце колотилось где-то в горле, маленькое и частое.

— Какие... правила? — выдавил я.

Марго подошла к тумбочке, взяла с неё небольшое зеркало в пластиковой оправе и протянула мне. — Первое правило — взгляни правде в лицо.

Я с отвращением, но взял зеркало. Поднёс к лицу.

И увидел её. Её.

Это было моё лицо. Но... нет. Черты были моими, но смягчёнными, округлившимися. Широкая мужская челюсть сузилась, стала изящной. Скулы стали выше, нос — более аккуратным. Брови, некогда густые и тёмные, стали тоньше, дугой. Глаза... мои глаза, но теперь они казались огромными на этом маленьком лице, обрамлённые длинными, тёмными ресницами. Губы — полнее, мягче. Кожа — гладкая, почти фарфоровая, без единой щетины. Волосы, коротко остриженные когда-то, теперь были... длиннее. Мягкие, тёмно-каштановые пряди падали на лоб и щёки. Я выглядел... Я выглядела как Настя. Почти её точная копия, только в моих глазах застыл немой ужас, а не детская доверчивость.

Зеркало выпало у меня из рук, разбилось о пол с тихим звоном.

— Второе правило, — продолжила Марго, как будто ничего не произошло. — Ты теперь пациентка этого отделения. Каждый день, в одно и то же время, ты являешься ко мне. Рассказываешь обо всех происшествиях, ощущениях, связанных с твоим новым... статусом. Проходишь тесты. И упражнения. Для интеграции.

— Какие упражнения? — спросил я, вернее, она, моим новым, противным голосом.

Марго улыбнулась. Улыбка не дошла до её глаз. — Понимание своего тела. Контроль над ним. Принятие его... реакций. Твоя нейроэндокринная система перестраивается. Ощущения будут новыми, очень интенсивными. Игнорировать их — вредно. Ты должна изучить их.

Она сделала паузу, её взгляд скользнул вниз, по моей фигуре, и на мгновение в нём вспыхнул тот самый холодный, аналитический интерес, смешанный с чем-то ещё... похотливым? Нет, это было сильнее. Голод.

— Например, — сказала она тише, — ты сейчас в состоянии сильнейшего стресса. Адреналин, кортизол. Но обрати внимание не только на дрожь в руках. Обрати внимание сюда.

Она не указала пальцем. Она просто посмотрела мне в глаза, а потом её взгляд медленно, невероятно медленно опустился вниз, к моему животу, к тому месту между ног.

Я непроизвольно последовала её взгляду. И... почувствовала. Не боль. Совсем другое. Тепло. Смутное, глухое тепло, исходящее из самой глубины таза. Лёгкое, едва заметное пульсирование. Как будто там что-то проснулось и теперь прислушивалось, ждало.

— Что... это? — прошептала я.

— Это твоя новая физиология, — ответила Марго. Её голос стал бархатистым, почти ласковым. — Стресс, страх, ярость — всё это может трансформироваться. В желание. В возбуждение. Твоё тело теперь реагирует иначе. Оно... чувствительнее. Гораздо чувствительнее. Игнорировать это — всё равно что игнорировать голод или жажду. Это навредит психике.

Я отрицательно замотала головой. Нет. Не может быть. Это извращение.

Но тепло не уходило. Оно, наоборот, стало расползаться, как тёплая, тягучая патока, по низу живота, внутрь бёдер. От мыслей о том, что это такое, оно только усиливалось. Мне стало стыдно. Дико, невыносимо стыдно. И от этого стыда... стало ещё жарче.

— Я не буду... — начала я.

— Будешь, — перебила Марго с непоколебимой уверенностью. — Потому что иначе сойдёшь с ума. А сейчас — отдых. Завтра начнём. Семью твою я приглашу послезавтра. Дай себе день. Один день, чтобы побыть наедине с этим.

Она развернулась и вышла из палаты, оставив меня одну. Дверь закрылась с тихим щелчком. Я стояла, прислонившись к холодной стене, дрожа всем телом. Зеркальные осколки на полу отражали свет ламп и мои голые, бледные ноги.

Я медленно, как во сне, подошла к прикроватной тумбочке. Там лежала сложенная одежда. Простые женские трусы, спортивный топ, лёгкие штаны и футболка. Всё маленького размера. Всё — для неё.

Я сняла больничный халат. Он упал на пол бесформенной грудой. Я стояла полностью обнажённая перед холодным воздухом палаты. Мурашки побежали по коже. Я посмотрела на себя. Впервые — целенаправленно, без паники, с леденящим душу любопытством.

Тело было... красивым. Хрупким, как фарфоровая статуэтка. Плечи узкие, ключицы изящно выпирали. Грудь — небольшие, аккуратные холмики с розоватыми, уже набухшими от холода и, возможно, чего-то ещё, сосками. Талия — явный изгиб, бёдра — плавные, округлые, но костистые. Ноги — длинные относительно тела, стройные. И... там, внизу. Я закрыла глаза, потом снова открыла.

Я подняла руку, медленно поднесла её к груди. Кончики пальцев коснулись соска. И снова — тот же электрический разряд, но теперь уже не испуганный, а... любопытный. Я надавила чуть сильнее, провела пальцем по нежной ареоле. По спине пробежала дрожь. Тёплая волна от соска побежала прямо вниз, в тот самый теплящийся очаг между ног, и разожгла его сильнее.

Я ахнула. Звук был удивлённым, почти восхищённым. Что это?

Я опустила руку ниже, скользнула ладонью по плоскому животу. Кожа была невероятно гладкой, бархатистой. Каждое прикосновение отзывалось эхом где-то внутри. Я задержала дыхание. Пальцы медленно, предательски медленно, поползли ниже, к линии бикини. Там, где раньше была основание члена, теперь была лишь мягкая, гладкая выпуклость лобка.

Я коснулась её. И снова — толчок. Более сильный. Я почувствовала, как что-то внутри сжалось, заныло. Не больно. Сладко. Я провела пальцем по складке, едва нащупывая её через нежную кожу. Ощущение было смутным, но невероятно концентрированным. Вся моя нервная система, казалось, сфокусировалась в этой одной точке.

Я отступила к койке, села на край. Ноги сами раздвинулись. Я смотрела в пространство, а моя рука, будто жившая своей жизнью, продолжала своё исследование. Указательный палец нашёл вход — тёплый, влажный, пульсирующий. Я едва прикоснулась к нему, и всё моё тело вздрогнуло. Из груди вырвался тихий стон.

Нет. Это неправильно. Я парень.

Но тело не слушалось. Оно жаждало. Оно помнило что-то, чего я никогда не знал. Оно тянулось к прикосновению, как растение к свету.

Я легла на спину, запрокинула голову. Глаза были закрыты. Я сдалась. Позволила пальцу скользнуть внутрь, всего на сантиметр. Тепло, теснота, невероятная, обжигающая нежность. Я замерла, чувствуя, как моё новое тело обволакивает мой же палец. Пульсация усилилась, стала ритмичной.

Я начала двигать пальцем. Медленно, неуверенно. Ощущения нарастали, как снежный ком. Каждое движение рождало новые волны тепла, которые растекались по животу, бёдрам, груди. Соски налились, стали твёрдыми и болезненно чувствительными. Я коснулась другой рукой одного из них, сжала, и внизу тут же отозвалось яркой, острой вспышкой удовольствия.

Я застонала громче. Мой собственный звук возбудил меня ещё сильнее. Я ускорила движения пальца. Внутри было мокро, скользко, жарко. Каждое трение о нежные, незнакомые стенки посылало в мозг разряды чистого, нефильтрованного наслаждения. Это было не так, как раньше. Раньше было сосредоточенное, локальное удовольствие в члене. Сейчас же всё тело стало эрогенной зоной. Каждый мускул, каждый нерв отзывался.

Я добавила второй палец. Теснота стала приятным давлением. Я выгнула спину, почувствовав, как что-то начало сжиматься в самом низу живота, нарастать, как гроза. Я двигалась быстрее, уже не думая, полностью отдавшись потоку ощущений. Моё дыхание стало прерывистым, хриплым. В голове не было мыслей, только белый шум и нарастающее, неудержимое давление.

Вот оно... вот...

Я вдавила пальцы глубже, нащупала какую-то особенно чувствительную точку внутри. И всё взорвалось.

Конвульсия прокатилась по мне с такой силой, что я вскрикнула, сорвавшись с койки на пол. Но я не чувствовала боли от падения. Я чувствовала только волны оргазма, катившиеся одна за другой, выворачивающие наизнанку. Они исходили из той самой точки и разливались горячими потоками по всему телу, заставляя дёргаться живот, сводить ноги, а пальцы, всё ещё внутри, сжиматься в спазме. Я кричала, рыдала, смеялась — всё вместе, захлёбываясь этим новым, всепоглощающим чувством. Оно длилось вечность. И когда наконец отступило, я лежала на холодном кафеле, вся в поту, дрожащая, с влажными пальцами и пульсирующим, переполненным чувствительности телом.

Я лежала и смотрела в потолок. Стыд пришёл позже. Но он был каким-то... приглушённым. Забитым этим ошеломляющим, физическим воспоминанием. Такого у меня никогда не было. Никогда.

Я медленно поднялась, доплелась до умывальника. Посмотрела в маленькое зеркальце над раковиной. Лицо было раскрасневшимся, губы — припухшими, глаза — блестящими, влажными. В них читалось опустошение, шок... но и что-то другое. Искра. Живая, тлеющая искра чего-то принятого, пусть и ненавистного.

Я умылась ледяной водой. Оделась в приготовленную одежду. Всё сидело идеально, как будто сшито по мерке. Топ мягко обхватил грудь, штаны обтянули бёдра. Я была девушкой. Снаружи — полностью.

Пришла медсестра, принесла ужин. Я ела автоматически. Потом легла. Но сон не шёл. Я ворочалась, и каждое движение ткани по коже, каждое касание простыни к телу отзывалось усиленным, гипертрофированным эхом. Я была как оголённый нерв. Малейший стимул — и по телу пробегала дрожь, а внизу живота снова загорался тот самый тёплый, влажный уголёк.

Я ненавидела это. Я мечтала снова стать парнем, вернуть свои мускулы, свой голос, своё... своё всё. Но в самые тёмные уголки сознания прокрадывалась крамольная мысль: А что, если... нет? Что, если это... не так уж и плохо? Воспоминание об оргазме, в разы более сильном, чем всё, что я знал раньше, жило в клетках, настойчиво напоминая о себе.

На следующее утро пришла Марго. Она осмотрела меня молча, проверила давление, пульс.

— Ну как? — спросила она наконец, убирая стетоскоп.

— Я... — я опустила глаза. — Я сделала это.

— Я знаю, — сказала она просто. — Датчики в палате фиксировали пик активности. Это хорошо. Первый шаг.

Она велела мне лечь на кушетку. Я повиновалась. Она надела перчатки.

— Теперь — тест на чувствительность, — объявила она. — И первое упражнение. Расслабься.

Её большие, но удивительно ловкие пальцы в перчатках коснулись моего живота над тканью штанов. Я вздрогнула.

— Реакция ожидаемая, — пробормотала она. Пальцы поползли ниже, к тому месту, где сходились мои бёдра. Я замерла, сердце заколотилось. — Цель — не вызвать возбуждение. Цель — научиться его контролировать. Чувствовать каждое изменение, но не поддаваться. Поняла?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Её пальцы надавили чуть сильнее, через ткань. Тот самый уголёк вспыхнул с новой силой. Я закусила губу.

— Дыши, — скомандовала Марго. — Глубоко. Чувствуй давление, но не позволяй теплу распространяться.

Я пыталась. Но её прикосновение было слишком... авторитетным. Оно будило во мне не только физиологию, но и что-то глубокое, подспудное — желание подчиниться, отдаться этой силе. Тепло disobeyed моим мысленным приказам и поползло вверх, к груди, вниз, по внутренней поверхности бёдер.

— Слабый контроль, — констатировала Марго, но в её голосе не было разочарования. Было... удовлетворение. — Потребуется время. Много времени. И много... практики.

Она убрала руку. Я выдохнула, чувствуя, как всё тело обмякло.

— Завтра придёт твоя семья, — сказала она, снимая перчатки. — Будь готова. Они видят в тебе Олю. Попробуй не пугать их.

Семья. Мама. Настя. Даже Виктор. Что они увидят? Хрупкую девчонку, копию Насти? Как я буду смотреть им в глаза? Как буду говорить с Максом, Димоном и Артёмом?

Весь день я провела в палате, пытаясь осознать новую реальность. Я ходила, и каждое движение было другим. Центр тяжести сместился. Походка стала более плавной, покачивающейся. Я пыталась ходить по-старому, широко, размашисто — выходило нелепо. Пришлось смириться.

Вечером, лёжа в постели, я снова почувствовала знакомый зов. Тело, единожды познавшее такой интенсивный пик, жаждало повтора. Я сопротивлялась. Я сжимала руки в кулаки, кусала губы. Но воспоминания были сильнее. Картины из прошлой жизни — мать у комода, Катя у окна — теперь проецировались на новое тело. Я представляла, как это было бы сейчас, с этими чувствами, с этой кожей...

В конце концов, я сдалась. На этот раз я была медленнее, исследовательнее. Я изучала каждую складку, каждую реакцию. Я обнаружила, что если тереть не внутри, а снаружи, над самой чувствительной точкой, то ощущения были ещё более острыми, почти невыносимыми. Второй оргазм накрыл меня ещё быстрее, ещё ярче. Я кончила, тихо скуля в подушку, и после этого плакала — но уже не от отчаяния, а от какой-то странной, опустошающей ясности.

Наступил день визита. Меня перевели в обычную, более уютную палату с креслами. Я сидела, одетая в простые джинсы и свободную футболку (всё равно выдававшую округлости груди), и ждала. Внутри всё сжалось в комок.

Дверь открылась. Первой вошла Алёна.

Она замерла на пороге, уставившись на меня. Её лицо было бледным, на глазах — слёзы. Но не шока. Слёзы облегчения. Она увидела живую дочь. Пусть и не ту, которую ждала.

— Коля... — выдохнула она и тут же поправилась, зажав ладонью рот. — Оля... Боже мой...

Она бросилась ко мне, обняла. Её запах, родной, материнский, ударил в нос. Но теперь он воспринимался иначе. Я чувствовала мягкость её груди, прижавшейся к моей, её руки, обнимающие мои теперь узкие плечи. И внутри, предательски, снова зашевелилось тепло. Я застыла, не в силах ответить на объятия.

За ней вошла Настя. Её глаза были круглыми от изумления. Она смотрела на меня, как на своё отражение в кривом зеркале.

— Коля? — тихо спросила она.

Я кивнула, не в силах говорить.

— Ты... как я, — прошептала Настя. И в её голосе прозвучало не отвращение, а... радость? Смущение? — Ты красивая.

Потом вошёл Виктор. Он стоял в дверях, огромный и неловкий. Его взгляд скользнул по мне, и в его маленьких глазках я увидела не привычную злобу или похотливость, а растерянность и даже... страх? Страх перед тем, что он не понимал. Перед тем, что его пасынок, которого он боялся, теперь выглядел как девчонка, которую он, по старой привычке, мог бы захотеть, но которая теперь была чем-то совершенно иным.

— Ну... здравствуй, — пробурчал он и отвернулся.

И тут случилось странное. Видя их — мать, которая смотрела на меня с новой, смешанной нежностью и болью; сестру, которая увидела в мне подругу, почти близнеца; отчима, который был обезоружен и унижен уже самим моим видом — я почувствовала... не радость. Нет. Но что-то вроде тёплого, горького удовлетворения. Они были здесь. Они принимали. В их глазах я была не монстром, а чудом спасшейся. И в этом новом, хрупком теле я была для них... другой. Безопасной? Нет. Но иной. И эта инаковость давала какую-то странную, извращённую власть. Я видела, как Алёна украдкой смотрит на мои губы, на изгиб шеи. Как Настя сравнивает наши руки. Как Виктор избегает смотреть ниже моего подбородка.

Марго, наблюдавшая из угла, поймала мой взгляд и едва заметно улыбнулась. Она понимала.

Когда они ушли, оставив меня с коробкой домашних пирожков и чувством полнейшей опустошённости, я подошла к окну. Палата была на первом этаже, но окно выходило в небольшой садик. Я смотрела на свои отражение в тёмном стекле. Хрупкая девушка с большими глазами.

Я Коля, — упрямо подумала я. — Меня зовут Коля.

Но отражение молчало. И где-то глубоко, под слоями ярости, отрицания и стыда, та самая искра, зажжённая невероятным, новым удовольствием и странным принятием семьи, тлела чуть ярче. Я ненавидела это. Но я не могла отрицать — часть меня, самая тёмная, самая потаённая, была... рада. Рада тому, что случилось. Рада этой новой чувствительности, этой странной власти, этому вниманию. И это осознание было самым страшным из всего.

107     

трансформация