Тени джунглей Пандоры сгущались, поглощая последние лучи солнца, пробивавшиеся сквозь плотный полог листвы. Воздух, густой от запахов влажной земли, цветущих ночных растений и чего-то острого, звериного, вибрировал от далеких криков невидимых существ. Паук стоял, прислонившись к стволу древнего дерева-дома, его худое человеческое тело напряжено, как тетива. В ушах всё ещё звенел металлический шепот клинка у горла, а в глазах плясало бешенство и унижение. Синее лицо Нейтири, искаженное ненавистью, было ярче любого костра. Он чувствовал, как дрожь бессильной ярости поднимается от сжатых кулаков к горлу, сдавливая его.

«Сын, пора домой».

Голос был не звуком, а внезапной, холодной волной в самой сердцевине сознания. Голос Майлза Куорича. Настоящего отца. Не того синекожего самозванца, что смотрел на него пустыми желтыми глазами, пока эта ведьма собиралась перерезать ему глотку. Приемный отец. Ха. Отец не молчит, когда сыну грозит смерть. Отец не позволяет чужачке вонзить нож в семейные дела.

Правда была горькой, как сок коры ядовитой лианы. Он не один из на’ви. Никогда им не был. Он был просто придурком с дредами, мальчишкой, играющим в индейцев в лесу, который всегда будет считать его чужаком, ошибкой, пятном человеческой грязи на своем священном эйве.

«Что ж», — прошептал он себе, и в этом шепоте не было уже ни юношеской наивности, ни надежды. Была только сталь. — «Я уйду. Но сначала... Сначала я оставлю им сувенир на память».

Он оттолкнулся от дерева и растворился в зеленом мраке, двигаясь с тихой, почти звериной уверенностью, которой научили его годы жизни здесь. Джунгли знали его шаги. Он знал их секреты. И он знал, где найти то, что нужно. Бледно-лиловые лепестки йом-тили, что раскрываются только под луной, источая дурманящий, сладковатый аромат. Корень сей-нура, похожий на спутанные черные жилы, от которого немеют пальцы. Ягоды васпи, алые, как капли крови, сок которых вызывает учащенное сердцебиение и прилив жара. Он собирал их методично, без суеты, его движения были точны и быстры. В голове стучала одна мысль: они все это заслужили. Заслужили его месть. Особенно она.

В укромной пещере, где когда-то прятал свои детские «сокровища» — блестящие камни, перья икран — он разжег маленький костерок. В выдолбленной тыкве смешивал ингредиенты, растирал их в липкую, темно-фиолетовую пасту, добавлял несколько капель собственной слюны — символ посвящения, проклятия. Получилось зелье. Мощный, концентрированный афродизиак, рецепт которого он подсмотрел в полузабытых сказаниях старейшин. Оно не должно было причинять боль. Оно должно было развязать то, что сковано. Выпустить наружу всех демонов, что прячутся под маской благородства и традиций. Он хотел, чтобы его выпила Кири. Нежная, странная, чужая среди своих, как и он. Он представлял, как ее огромные, доверчивые глаза затуманятся не пониманием, а желанием, направленным на него. Это была бы красивая, горькая месть — оставить их всех с этой тайной, с этим грехом, пока он исчезнет.

Вернувшись в спящую деревню, он прокрался к общему котлу, где оставалась похлебка из тук-тука на ужин. Аромат мяса и трав щекотал ноздри. Никого. Все либо в хижинах, либо... Он прислушался. Тишина. Джейк, Норм, Ло’ак — они ушли в ночной рейд, патрулировать границы. Отличная новость. Значит, дома только женщины, дети и... Нейтири. Мысль о ней заставила его стиснуть зубы. Пусть ест одна, старая карга. Он высыпал содержимое тыквы в густой бульон, тщательно перемешал длинной ложкой. Фиолетовая субстанция растворилась без следа. Паук огляделся последний раз, бросил взгляд на хижину, где спала Кири, и скользнул обратно в объятия леса. Он забрался на высокое дерево, откуда был виден огонек у котла, и замер, слившись с ветвями, ожидая представления.

Луна поднялась высоко, отбрасывая серебристые блики на крыши хижин. Из своей укрытой завесой лиан хижины вышла она. Нейтири. Высокая, мощная, ее силуэт казался высеченным из сапфирового мрака. Она двигалась с привычной, хищной грацией, но в плечах была тяжесть, в походке — усталость. Она подошла к котлу, налила себе большую чашу, села на корточки у потухающих углей костра и стала есть. Быстро, почти механически, не глядя по сторонам. Воин, выполняющий рутину. Паук, затаив дыхание, наблюдал, как ее горло двигается, глотая порцию за порцией. Он ждал хоть какого-то признака, но она допила, ополоснула чашу, потянулась, издав тихий, усталый стон, и скрылась в хижине.

Разочарование, острое и кислое, заполнило его рот. Ничего. Может, зелье оказалось пустышкой? Может, он все сделал не так? Злость снова начала подниматься в нем, когда из хижины донесся звук. Неясный. Похожий на приглушенный стон. Паук насторожился, прислушался. Звук повторился — длиннее, громче, с явной нотой физического напряжения. Потом еще. И еще. Уже не стон, а что-то вроде рычания, низкого, исходящего из самой глубины груди.

Дверь хижины распахнулась, и на лунный свет вывалилась Нейтири. Но это была не та холодная, собранная воительница. Она шла, пошатываясь, будто пьяная. Ее длинные руки беспомощно висели вдоль тела, голова была запрокинута, рот приоткрыт. Она сделала несколько шагов к центру поляны и остановилась, ее тело вдруг содрогнулось судорогой. Она схватилась руками за живот, издав звук, средний между кашлем и стоном.

— Аааархх...

Потом она упала на колени. Нет, не упала — рухнула, тяжело, всем своим немалым весом. И начала кататься по земле. Сначала медленно, будто пытаясь потушить невидимый огонь на коже, потом все быстрее, отчаяннее. Ее бедра терлись о мягкий мох, спина выгибалась дугой, длинные ноги судорожно сгибались и разгибались. Звуки, которые она издавала теперь, заставили кровь Паука стынуть в жилах, а потом ударить в виски горячим молотом. Это были не крики боли. Это были стоны. Глубокие, хриплые, полные такой неприкрытой, животной похоти, что ему стало стыдно их слышать. Стоны перетекали в бормотание на на’ви, срывающееся, бессвязное: «Жарко... Везде... Пусто... Надо...»

Ее руки, сильные и ловкие, обычно сжимавшие лук или нож, теперь скользили по собственному телу. Она рвала на себе пояс и украшения, отбрасывая их в сторону. Пальцы впивались в мускулистые бедра, царапали кожу, потом резким движением ушли между ног. Тело Нейтири вздрогнуло, выгнулось еще сильнее, и из ее горла вырвался протяжный, вибрирующий вой — «Ууууууххххаааа!» — такой громкий, что, казалось, разбудит всю деревню. Но деревня спала, оглушенная усталостью и, возможно, остатками того же зелья в котле, которое съели другие.

Паук не мог пошевелиться. Он прирос к ветке, его глаза были прикованы к разворачивающейся ниже дикой, непристойной драме. Он видел, как ее таз ритмично, с силой бьется о землю, как мышцы живота напрягаются и расслабляются под синей кожей, испещренной светящимися в темноте узорами. Видел, как ее маленькая, упругая грудь, обычно прикрытая простой тканью, теперь полностью обнажена и подпрыгивает в такт ее яростным движениям. Он ненавидел ее. Боялся ее до дрожи. Но внизу живота у него самого начало разгораться предательское, густое тепло. Он попытался отвернуться, но не смог. Это было завораживающе и ужасно.

Именно в этот момент ее дико метающиеся глаза, затуманенные безумием плоти, нашли его. Они встретились взглядами сквозь листву. В ее взгляде на миг мелькнуло недоумение, затем — осознание. И тут же — яростная, всепоглощающая ярость. Похоть никуда не делась, она сплелась с гневом в гремучую, неконтролируемую смесь.

— ТЫ! — ее рык был подобен раскату грома, разорвавшему ночную тишину. Она не говорила, именно взревела, срывая голос. — ЭТО ВСЁ ТЫ! ТЫ ПОДСЫПАЛ В ЕДУ ЗЕЛЬЕ!

Паук инстинктивно рванулся прочь, его тело среагировало раньше сознания. Он спрыгнул с дерева, побежал, не разбирая пути, лишь бы подальше от этого воплощенного гнева. Но он был человеком, а она — на’ви. И она была разъярена. За два гигантских, мощных прыжка она настигла его. Он услышал за спиной свист воздуха, рассекаемого ее телом, и в следующий миг чудовищный удар в спину сбил его с ног. Он врезался грудью в мягкую, но жесткую подстилку из корней, выдохнув весь воздух из легких. Звезды вспыхнули перед глазами. «Конец», — промелькнуло в голове, холодной и четкой мыслью. Сейчас она добьет. Переломит хребет. Разорвет когтями.

Тяжелое, горячее тело обрушилось на него сверху, придавив к земле. Запах ее — дикий, смешанный с потом, лесными травами и чем-то новым, резким, сладковато-мускусным — ударил в нос. Одной огромной синей ладонью она прижала его лицо к земле, другой рукой... другой рукой она с хрустом разорвала его простые штаны. Холод ночного воздуха коснулся кожи, а следом — ее пальцы, обхватившие его. Он вздрогнул всем телом, не от страха даже, а от шока, от чудовищной нереальности происходящего. Ее рука была сильной, шершавой от мозолей, и движения ее были не ласкающими, а требовательными, яростными, будто она выжимала сок из плода. И, к его вечному стыду и ужасу, его тело откликнулось. Мгновенно и предательски. Под ее грубыми пальцами он затвердел, наполнился кровью, став твердым, как кость дерева.

— Ты! — рычала она ему прямо в ухо, ее горячее дыхание обжигало кожу. — Маленький... гадкий... червь!

Она не прекращала своих манипуляций ни на секунду, ее движения становились все быстрее, отрывистее. Паук лежал, парализованный смесью страха, ненависти и нарастающего, неконтролируемого возбуждения. Его разум кричал, протестовал, а тело архаично, глупо подчинялось биологическому приказу, посланному этой дикой самкой. Он чувствовал, как дрожит, мелкой, частой дрожью, от которой стучат зубы.

Затем давление сверху исчезло. Он успел сделать судорожный вдох, как ее руки впились в его бедра, с силой, способной оставить синяки на стали, и перевернула его на спину. Он увидел над собой ее лицо. Глаза горели желтым огнем, в них не было ничего человеческого — только первобытная, всепоглощающая нужда. Ее ноздри раздувались, обнаженная грудь тяжело вздымалась. Она не стала ничего говорить. Просто нависла над ним, широко расставив свои мускулистые бедра, и одним резким, безжалостным движением опустилась на него.

Боль. Острая, разрывающая. Он вскрикнул — тонко, по-детски. Ее внутренности, горячие, невероятно тесные и уже обильно смазанные ее собственным соком, сжали его с такой силой, что ему показалось, его раздавит. Она была огромна, массивна, и он, худой подросток, буквально утонул под ней. Но боль почти сразу начала трансформироваться, смешиваясь с волнами принудительного, запретного удовольствия, которое посылало его взбудораженное зельем и страхом тело.

— Хххааа! — выдохнула она сверху, и в этом звуке было торжество, месть и чистейшее физическое облегчение.

И она понеслась. Не было никаких нежностей, никакого ритма, кроме яростного, хаотичного стремления к своей цели. Она скакала на нем, как на диком па’ли, вцепившись своими длинными пальцами ему в плечи, впиваясь когтями так, что выступила кровь. Ее бедра хлопали о его с болезненной силой, ее таз работал с мощью поршня. Каждый ее удар вгонял его глубже в землю, выбивая из груди хрип. «Хоть бы таз не переломала!» — пронеслось в голове единственной связной мыслью. Он лежал, беспомощный, наблюдая, как над ним беснуется это синее чудовище. Ее маленькие, крепкие груди прыгали в бешеном, непотребном танце, соски, темные и набухшие, чертили в воздухе круги. Ее хвост, обычно плавный и выразительный, теперь метался по воздуху, как разъяренная змея, хлестая по земле и по его ногам.

Она не смотрела на него. Ее глаза были закачены, рот открыт в беззвучном крике. Стоны, рычания, хриплые выкрики на ломаном языке, смешанные с человеческой бранью, которую она когда-то от него слышала, вырывались из ее глотки непрерывным потоком. «Да!.. Сильнее!.. Маленький человек... чувствуешь?!» Каждое слово было обжигающим углем, падавшим на его растерзанное сознание.

Паук пытался сопротивляться, упираясь руками в ее каменные бедра, но это было как пытаться сдвинуть скалу. Его пальцы лишь скользили по влажной от пота синей коже, испещренной мерцающими в лунном свете вихрями. Он был пригвожден, распят между холодной землей Пандоры и раскаленным телом той, кто хотела его смерти. И самое ужасное — его собственное тело предавало его с каждым движением. Волны вынужденного наслаждения, грязного и острого, накатывали из самого низа живота, сплетаясь с болью и унижением в невыносимый коктейль. Он чувствовал, как внутри нее все сжимается, пульсирует, требуя большего, и он, проклиная себя, отвечал на этот немой зов, непроизвольно двигая бедрами навстречу ее яростным толчкам.

Нейтири, почувствовав его слабый ответ, издала звук, похожий на торжествующий рык хищницы. Она ускорилась, ее движения стали еще более размашистыми, почти неистовыми. Одной рукой она вцепилась ему в волосы, дергая голову назад, обнажая горло — ту самую мишень, куда несколько часов назад был направлен ее нож. Другую ладонь она прижала к его животу, чуть ниже пупка, и стала давить, помогая себе, вгоняя его еще глубже, до самой шейки, от чего у Паука помутнело в глазах, и из груди вырвался сдавленный стон.

— Ага... Вот так... — прохрипела она, ее голос был низким, хриплым от напряжения. — Ты... хотел этого... гаденыш... Получай!

Ее внутренние мышцы вдруг сжались вокруг него судорожной, невероятной силой, будто пытаясь выжать из него все до последней капли. Одновременно все ее огромное тело напряглось, замерло на долю секунды в высшей точке, выгнувшись неестественной дугой. Сухожилия на шее натянулись, как канаты, глаза широко раскрылись, в них отразились и луна, и его перекошенное от смеси боли и экстаза лицо. Из ее раскрытого рта вырвался не крик, а протяжный, дикий, животный рев, который, казалось, сотрясал самые корни деревьев: «УУУУРРРАААААХХХХХ!!!»

Конвульсии оргазма прокатились по ней, заставляя ее трястись, как в лихорадке. Она продолжала бешено двигать бедрами, уже не контролируя силу, просто следуя за спазмами своей плоти. Паук чувствовал, как внутри нее все бурлит, пульсирует, обжигающе горячо, и эта стихийная сила, это полное подчинение инстинкту, несмотря на всю его ненависть, довело и его до края. С подавленным, хриплым всхлипом, больше похожим на плач, он разрядился в ее сжимающуюся глубину, его собственное тело выгнулось, оторвав лопатки от земли. Это была не разрядка наслаждения, а капитуляция, горькое, унизительное поражение на самом примитивном уровне.

Нейтири, почувствовав горячие толчки внутри себя, издала еще один, более короткий, но не менее насыщенный стон. Ее тело на мгновение обмякло, тяжело рухнув на него всей массой, едва не придавив грудную клетку. Он захлебнулся, пытаясь вдохнуть под этой тяжестью, его лицо уткнулось в ее мокрую от пота шею, в дреды, пропахшие теперь еще и их общим грехом.

Казалось, все кончено. Тишина, нарушаемая только их тяжелым, прерывистым дыханием, снова начала сгущаться в джунглях. Паук лежал, беспомощный, ожидая, что сейчас она встанет, отряхнется, посмотрит на него с холодным презрением и, возможно, все-таки прикончит. Но зелье, сварённое им с такой тщательностью, было могущественнее, чем он предполагал. Оно не просто вызывало вспышку желания. Оно разжигало печь, которую нельзя было потушить одним прикосновением. Оно будило глубинные, дремучие инстинкты, которые у на’ви, этих существ плоти и крови, были гораздо ближе к поверхности, чем у людей.

Дыхание Нейтири, только что начавшее выравниваться, снова участилось. Ее тело, лежащее на нем, снова напряглось. Он почувствовал, как ее пальцы впиваются в его бока, не отпуская. Потом она зашевелилась, с трудом приподнялась, откинувшись назад, все еще сидя на нем верхом. В ее глазах, встретившихся с его взглядом, не было ни удовлетворения, ни даже привычной ненависти. Там бушевала та же самая, неутоленная буря. Похоть, смешанная с яростью, не нашла выхода в одном оргазме. Она требовала больше. Другого. Глубже.

С тихим, угрожающим рыком она соскользнула с него. Член, окровавленный и все еще твердый под действием адреналина и остатков зелья, вышел из нее с неприличным, влажным звуком. Паук попытался отползти, воспользовавшись моментом, но ее реакция была молниеносной. Ее длинный, гибкий хвост, который все это время бился в конвульсиях, вдруг ожил с новой целью. Он метнулся, как плеть, и обвил его торс чуть ниже груди, сдавив с такой силой, что у Паука перехватило дыхание. Затем последовал резкий, невероятно мощный рывок.

Мир перевернулся. Он взлетел в воздух, беспомощно болтая конечностями, и тяжело приземлился на мягкий мох — но не на спину. Хвост, не разжимаясь, перетащил его и бросил прямо позади нее. Нейтири уже стояла на четвереньках, ее спина, широкая и мускулистая, была напряжена, а огромные, круглые ягодицы, темно-синие и испещренные светящимися полосами, были подняты в воздух, представляя собой устрашающе откровенную, доминантную картину. Она оглянулась через плечо, и в этом взгляде была первобытная команда.

— Давай, ты, маленький ничтожный человечишка! — ее голос прозвучал хрипло, но уже без надрыва, с ледяной, не терпящей возражений уверенностью. — Или раздавлю!

Угроза была не фигурой речи. Ее хвост, все еще обвитый вокруг него, слегка сжался, напоминая о своей силе. У Паука не было выбора. Выбора не было с самого момента, когда ее клинок коснулся его горла. Он был игрушкой, орудием, вещью для утоления ее отравленного желания. Дрожащими руками, его тонкие, бледные пальцы резко контрастировали с насыщенным синим цветом ее кожи, он уперся ладонями в ее ягодицы. Они были твердыми, как полированное дерево, горячими и влажными. Он с отвращением и странным, извращенным любопытством раздвинул их, обнажив темный, влажный вход, уже растянутый и готовый принять его снова.

Он попытался войти, но поза была неудобной, он едва доставал. Нейтири нетерпеливо рванула бедрами назад, насаживая себя на него с грубой силой. Он вскрикнул — на этот раз от чистой боли. Она была еще теснее, еще неумолимее в этой позиции. Его руки скользили по ее мощным, полосатым бедрам, пытаясь найти хоть какую-то опору. Он полулежал на ней, его ноги, намного короче ее, едва касались земли носками. Но он двигался. Потому что должен был. Потому что ее хвост, обвитый вокруг его торса, начинал сжиматься в такт его неуверенным толчкам, подсказывая ритм — быстрее, глубже.

Он двигался, упираясь лбом в ее спину, вдыхая ее запах, слушая ее прерывистое, хриплое дыхание. Его тонкие, белые руки, цепляющиеся за ее синие бедра, выглядели жалко и беспомощно, будто веточки, прилипшие к стволу великого дерева. Но внутри него, сквозь боль и унижение, пробивалось что-то еще. Ярость. Та самая, что горела в нем у дерева-дома. Она нашла выход здесь, в этом насильственном акте. Каждый толчок становился ударом. По ней. По Джейку. По всем ним. Он вгонял в нее себя, как клинок, представляя, что это он теперь режет, колет, унижает. Его движения стали резче, увереннее, подгоняемые этой черной, кипящей ненавистью.

Нейтири почувствовала перемену. Она издала низкий, одобрительный гул. Ее плоть дрожала от его теперь уже яростных толчков, ее собственные бедра начали встречать его, откидываясь назад, чтобы принять его глубже. Она опустила голову, ее дреды рассыпались по мху. Тихие, похотливые стоны снова потекли из ее губ. Зелье делало свое дело, стирая границы между насилием и страстью, между местью и совокуплением.

Паук, захлебываясь от усилий и собственных темных эмоций, чувствовал, как приближается снова. На этот раз это не была капитуляция. Это было извержение. Взрыв всей накопленной горечи, злобы и извращенного возбуждения. С глухим, сдавленным криком, больше похожим на рык раненого зверя, он кончил во второй раз, его тело судорожно дернулось, впиваясь пальцами в ее бедра так, что под ногтями показалась синеватая кровь.

Он замер, обессиленный, ожидая, что сейчас она наконец отпустит его. Но ее хвост лишь ослабил хватку, но не отпустил. Она медленно, с явным усилием выпрямилась, вытащив его из себя. Потом, прежде чем он успел понять ее намерения, ее руки снова схватили его. Она перевернулась на спину, а его, легкого как перо после всего пережитого, бросила между своих длинных, мускулистых ног. И сжала их, обхватив его бедра своими икрами с силой удава.

— Задушишь... — прохрипел Паук, его голос был сорванным шепотом. Воздух снова стал дефицитом.

Но она его не слушала. Ее глаза блестели в лунном свете лихорадочным блеском. Одной рукой она схватила его член, который, к ужасу Паука, все еще не опал, держась на чистом адреналине и остаточных эффектах зелья, и направила к своему растерзанному, переполненному входу. Другой рукой она обхватила его за спину, прижала к своей груди и начала двигать им, используя его тело, как инструмент.

— Двигайся, тварюшка, — прошипела она ему в ухо. — Или я сломаю тебя.

И он двигался. Потому что сил сопротивляться не осталось. Потому что инстинкт выживания, самый древний, заглушал все остальное. Он лежал на ее огромном теле, его лицо уткнулось в яремную впадину между ее ключицами, его ноги беспомощно свисали по сторонам. Он был крошечным, бледным паразитом на могучей синей воительнице. Но он двигался. Медленно, с трудом, каждый толчок давался ценой невероятных усилий. Он чувствовал, как ее внутренности, горячие, скользкие и бесконечно глубокие, принимают его снова, и в этом не было уже ни боли, ни даже ярости. Было только пустое, механическое выполнение приказа. И странное, отрешенное наблюдение за тем, как его собственное тело, преданное и измученное, продолжает функционировать.

Постепенно, под ее требовательными руками, под ритм ее сжатых бедер, он начал находить какой-то жалкий, автоматический ритм. Она помогала ему, поднимая таз навстречу, ее стоны стали тише, но не прекратились. Казалось, она добивалась уже не просто физической разрядки, а полного, тотального подчинения, стирания его воли в этой бесконечной, унизительной близости.

И он трахнул ее. В третий раз. Не от желания, не от ненависти, а от полного истощения всех ресурсов, от глухой, животной покорности. Это было слабое, последнее движение, после которого он обмяк на ней, не в силах пошевелить ни единым мускулом.

Только тогда железная хватка ее ног наконец ослабла. Ее руки разжались, выпустив его. Она лежала, раскинувшись, ее грудь тяжело вздымалась, глаза были закрыты. На ее синем лице, обычно таком гордом и строгом, было выражение крайней, животной усталости. Она была побеждена — не им, а тем зельем, той бурей, что он сам вызвал в ней.

— Человечишка... — пробормотала она беззвучно, губы едва шевелясь. Голос был хриплым, едва слышным. — Убью... Когда-нибудь... обязательно...

Угроза прозвучала как эхо, лишенное силы. Констатация факта на будущее.

Паук не стал ждать, пока к ней вернутся силы или ясность мысли. Адреналин, словно последний глоток воды в пустыне, ударил в его limbs. Он с трудом оторвался от ее тела, его член вышел из нее с тихим, влажным звуком. Он сполз на землю, его ноги подкосились, но он удержался на них, шатаясь, как пьяный. Штаны были разорваны, тело покрыто царапинами, синяками и следами ее когтей. Он чувствовал себя опустошенным, разбитым, оскверненным. Но живым.

Он бросил последний взгляд на лежащую Нейтири, на ее могучие, теперь безвольно раскинутые формы, на следы их борьбы на земле.

— Привет Джейку! - прокричал он на прощание и дал драла.