Солнце Пандоры, пробиваясь сквозь вечный полог джунглей, освещало поселение Оматикайя не ласковым утром, а сцену самого эпического и похабного скандала за всю его историю. Суматоха царила повсеместно. Обычная размеренная жизнь клана была взорвана новостью, которая распространялась быстрее, чем сплетни о неудачной охоте.

Нейтири, с лицом, выражавшим смесь ярости, смертельного унижения и остаточного, дикого блеска в глазах (последствия зелья еще полностью не выветрились), стояла перед Джейком Сулли. Она говорила. Громко, отрывисто, жестикулируя так резко, что ее хвост хлестал по воздуху, как плеть. Она опускала детали, но суть — «этот человеческий червь, сын твоего врага, опозорил меня, использовав колдовскую грязь!» — была донесена со всей страстью оскорбленной воительницы и, как ни странно, женщины.

Джейк слушал, его собственное синее лицо постепенно меняло цвет от обычного сапфирового к оттенку грозовой тучи, а потом к болезненно-фиолетовому. Его большие желтые глаза сузились до щелочек. Разумом он понимал: Нейтири — жертва. Паук — мерзавец, которого надо найти и... и что? Выгнать? Наказать? Но в груди, под ребрами, клокотало что-то другое, примитивное, глупое и невероятно мощное. Ревность. Глупая, абсурдная, дикая ревность самца. Картинки, которые его мозг, предательски услужливый, тут же начал рисовать на основе скупых слов жены, были яркими, подробными и невыносимыми. Его Нейтири. И этот... этот щенок! Его руки сжались в кулаки так, что костяшки побелели.

— Я... я всё понял, — выдавил он наконец, голос звучал хрипло и неестественно. — Мы найдем его. Разберемся.

Но «разберемся» прозвучало так, будто он собирался разобраться не только с Пауком, но и с половиной леса. И, возможно, с самим собой за эти дурацкие чувства.

А вокруг уже кипела жизнь. Новость облетела деревню быстрее, чем стая виперов. И реакция была... неожиданной. Трагедии никто не увидел. Увидели пищу для самого сочного, неприличного и веселого пересуда за многие луны.

Ло’ак, пытаясь сохранить серьезность и сочувствие к матери, в углу хижины давился беззвучным смехом, пока его плечи тряслись как в лихорадке. Группа молодых охотников, всегда отличавшихся грубоватым юмором, уже вовсю упражнялась в остроумии.

— Слышал, наш маленький скья (чужак) оказался не таким уж маленьким! — гаркнул один, хлопая себя по бедру. — Сумел оседлать самую строптивую икранью в лесу!

— Да не оседлал, а его самого оседлали, как я слышал! — парировал другой, изображая скачку. — Эй-я-яй! Прямо как на диком па’ли!

— Интересно, — философски заметил третий, почесывая затылок, — если он теперь... гм... «познал» мать нашего Оло’ейктана, не считать ли его нам отчимом?

Это была уже слишком. Джейк, стоявший неподалеку, издал звук, похожий на рык загнанного зверя. Казалось, от стыда и ярости он вот-вот начнет светиться в темноте, как люминесцентный гриб.

Нейтири же перешла от ярости к состоянию, близкому к космической ярости. Ее терпение лопнуло. Вместо того чтобы отвечать на шутки, она издала такой вопль, от которого смолкли даже птицы в кронах. Без единого слова, схватив свой лук и длинный нож, она ринулась прочь из деревни, в зеленую чащу. Ее цель была проста и кровожадна: найти Паука и превратить его в очень мелкий, кровавый фарш.

Джейк, видя, как его разъяренная супруга исчезает в листве, рванул за ней. Его мотивы были смутны даже для него самого. То ли остановить ее, то ли помочь, то ли... тоже приложить руку к экзекуции. Он сам не знал.

А за ними, как веселая, галдящая свора, помчались остальные. Молодые воины, несколько подростков, даже пара старейшин, прихрамывая, но с горящими любопытством глазами. Это было лучше любого представления у костра! Крики поддержки и новые шутки летели им вслед:

— Не забудьте проверить кусты, Джейк! Мало ли где ваш новый «сынок» прячется!

— Нейтири, оставь ему хоть одну руку, чтобы мог объясняться жестами!

— Эй, может, он теперь член клана? Через «посвящение», так сказать?

Но энтузиазм преследователей быстро начал угасать, столкнувшись с суровой реальностью пандорской экологии, а именно — с полным и абсолютным отсутствием у на’ви понятия «туалет». Мудрый народ, живший в полной гармонии с природой, считал саму идею отхожего места чудовищной людской выдумкой, оскорблением Великой Матери Эйвы. Зачем куда-то ходить, когда весь лес — твой дом, а священную почву нужно удобрять? Поэтому под каждым папоротником, за каждым стволом, на каждой тропинке и мягкой кочке лежали аккуратные, дымящиеся на утреннем солнце кучки самых разных размеров и степеней свежести. Лес был щедро, обильно, тотально удобрен.

Именно по этой причине на’ви жили на деревьях и любили передвигаться по ним. Потму что по земле невозможно.

Запах, стоявший в воздухе, был густым, сложным и всепоглощающим. Он перебивал все остальные ароматы — цветов, влажной земли, и следов Паука. Нейтири, полагаясь на свое тонкое обоняние, безнадежно кружила на месте, ее нос морщился от отвращения. Она то натыкалась на «подарок» гигантского зверя, то чуть не поскальзывалась на чем-то более свежем и человекообразным. Джейк, шедший за ней, спотыкался и бормотал проклятия на английском. Охотники позади них больше не шутили, а осторожно перепрыгивали с кочки на кочку, как по минному полю.

Поиски быстро превратились в бестолковое, комичное рыскание по кругу, где главным врагом был не хитрый Паук, а повсеместное, благолепное дерьмо.

А сам объект всеобщей охоты в это время находился в месте, куда ни Нейтири, ни Джейк даже мысли не допускали. В укромном, скрытом пещерой гроте недалеко от священных деревьев Вок, там, где любила уединяться Кири.

Паук, грязный, оборванный, в разорванных штанах и с синяками по всему телу, сидел на камне, съежившись. Перед ним, возвышаясь почти до потолка грота, стояла Кири. Ее огромные, лучистые глаза, обычно полные тихой печали и мудрости, сейчас метали молнии. Она не кричала. Ее голос был низким, шипящим, и каждое слово падало на Паука, как удар хлыста.

— Как ты мог? ТЫ и НЕЙТИРИ? Ты совсем спятил, сын Куорича? У тебя в голове опилки вместо мозга? Она же тебя убить хотела! Или... — тут ее голос дрогнул, в нем прозвучала странная, горькая нотка, — или ты считаешь её... красивой?

Паук, ожидавший чего угодно — презрения, страха, отвращения — но только не этого, растерянно заморгал.

— Что? Нет, я... это была месть, я...

— Месть? — Кири фыркнула, ее хвост нервно дернулся. — Месть через... это? Ну и как она? — вырвалось у нее, и она тут же смутилась, но было поздно. Любопытство, жгучее и неподдельное, взяло верх. — Её... её «бездонная дыра»? Твоему... "прутику" понравилось? Её хвост, он... он красивее, чем мой? А сиськи? Они больше или меньше?

В этот момент в голове у Паука, над всеми страхами, болью и унижением, зажглась маленькая, яркая, торжествующая лампочка. Он уставился на Кири, на ее раскрасневшееся от эмоций лицо, на сжатые кулаки, на ревнивый блеск в глазах. И он просиял. Широкая, дурацкая, счастливая улыбка растянула его губы.

— Кири... ты ревнуешь.

Она замерла, словно ее поймали на краже священных плодов. Ее рот открылся, чтобы что-то возразить, но звук не вышел. Паук не стал ждать. Он вскочил с камня, и, пользуясь тем, что она застыла в нерешительности, встал на цыпочки, схватил ее за лицо и притянул к себе, закрывая ее губы своими в порывистом, неумелом, но искреннем поцелуе.

Кири издала неопределенный звук — «Ммпф!» — и на мгновение напряглась. Потом напряжение ушло. Ее огромные руки медленно, неуверенно обняли его худую спину. Она ответила на поцелуй. Нежно, с той странной, инопланетной грацией, что была ей свойственна. Поток ругани прекратился, сменившись тишиной, нарушаемой лишь их дыханием.

За этим последовала попытка заняться любовью. Попытка эпически нелепая, полная комичных неудач. Разница в росте была катастрофической. Паук, даже встав на самый высокий камень, доставал ей примерно до груди. Первая позиция, которую они инстинктивно попробовали — он перед ней — закончилась тем, что его лицо уткнулось ей в живот, а член тыкался куда-то в район колена.

— Подожди, — пробормотала Кири, ее хвост беспокойно вилял. Он инстинктивно потянулся к Пауку, ища его хвост для традиционного цахейлу — соединения нервных окончаний, но, конечно, не нашел ничего, кроме пояса от рваных штанов. Хвост завис в воздухе в растерянности.

Они попробовали лечь. Но Кири была слишком тяжелой, а Паук слишком легким. Когда она легла на спину, он, пытаясь взобраться на нее, походил на муравья, штурмующего синий холм. Когда он лег, а она сверху, он едва не исчез под ее массой полностью, испуганно пискнув: «Я еще нужен!»

Со стороны это выглядело бы до смешного нелепо: крошечный, бледный человечек и величечная, синяя дочь Эйвы, неуклюже толкающиеся, спотыкающиеся, путающиеся в конечностях и хвостах, смущенно хихикая и бормоча извинения. Это была не страсть, а скорее живая иллюстрация к проблемам межвидового скрещивания.

Но упорство и то странное, теплое чувство, что витало между ними, сделали свое дело. Методом проб, ошибок и нескольких неожиданно удачных находок (оказалось, край каменной плиты — отличная опора для разницы в росте) они все же нашли свою, уникальную, неловкую, но работающую позицию.

Кири села, спиной к стене пещеры. Она взяла Паука за бёдра и поставила его перед собой на колени. Так их лица оказались почти на одном уровне. Она была всё равно намного шире, массивнее, но теперь он мог смотреть ей в глаза.

Она сама направила его член к своему входу, всё ещё пульсирующему и залитому соком. Кончик коснулся складок, скользнул, и тогда она, положив руки ему на ягодицы, притянула его к себе, одновременно подавшись навстречу бёдрами.

И когда наконец все сошлось, когда Паук вошел в нее, а она обняла его своими длинными руками, прижав к груди, комедия сменилась чем-то другим. Нежностью, странной и новой для них обоих, смешанной с чисто физическим удивлением от того, что это работает.

Он вошёл. Медленно, преодолевая невероятную, обжигающую тесноту. Он застонал, уткнувшись лицом в её шею. Она была ещё плотнее, чем Нейтири, но здесь не было насилия. Было взаимное усилие, борьба с анатомией, которая в итоге увенчалась успехом. Он был в ней. До самого основания.

— Двигайся, — прошептала она ему в ухо, её губы коснулись его мочки.

И он начал двигаться. Сначала медленно, неуверенно, привыкая к новым ощущениям. Её руки лежали на его бёдрах, не толкая, а просто направляя. Его собственные руки обнимали её шею, он цеплялся за неё, как утопающий. Каждый толчок загонял его глубоко в её синюю плоть, каждый уход почти до конца заставлял её издавать тихий, похотливый вздох.

Постепенно ритм ускорился. Он нашёл удобный упор, упираясь коленями в мох между её ног, и начал трахать её по-настоящему. Уже не робко, а с той самой яростью и обидой, что копились в нём. Но теперь эта ярость находила выход не в разрушении, а в соединении. Он вбивал себя в неё, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него в ответ на каждый толчок, как её горячее дыхание обжигает его плечо.

Кири отвечала ему полной мерой. Её бёдра встретили его яростный ритм, она начала двигаться навстречу, её таз поднимался и опускался, принимая его всё глубже. Она склонила голову и впилась зубами в его плечо, не до крови, но достаточно сильно, чтобы оставить marks. Это был её способ цахейлу, соединения, когда нервные хвосты не могли найти друг друга. Боль смешалась с наслаждением, сделав его ещё острее.

Её хвост, который всё это время беспокойно извивался, наконец нашёл своё применение. Он обвился вокруг его поясницы, потом сполз ниже, обхватив его ягодицы, и начал ритмично сжиматься, подталкивая его вперёд в такт движениям. Это было невероятно, странно и невыносимо эротично — чувствовать эту сильную, живую петлю, помогающую ему, усиливающую каждый толчок.

Звуки их соития наполнили пещеру: шлёпки кожи о кожу, хриплое, прерывистое дыхание, стоны Кири, переходящие в низкое рычание, и сдавленные крики Паука. Он чувствовал, как нарастает давление внизу живота, как шарик закипает в основании позвоночника. Он пытался сдержаться, продлить это, но её хватка внутри и снаружи, её зубы на его плече, её дикие, одобряющие шёпоты сводили его с ума.

— Кончай, — прошептала она, словно почувствовав его состояние. — Внутри меня. Я хочу это почувствовать.

Это было последней каплей. С рёвом, в котором смешались все его эмоции — боль, гнев, нежность, торжество, — он достиг пика. Его тело затряслось в спазме, и он выплеснул в её сжимающуюся, горячую глубину всю свою ярость и всю свою надежду. Волны оргазма прокатились по нему, вымывая из сознания всё, кроме ощущения её тела вокруг и под ним.

Кири, почувствовав горячие толчки внутри, издала свой собственный, долгий, дрожащий стон. Её внутренности сжали его в последнем, мощном спазме, выжимая из него последние капли. Её хвост ослабил хватку, но не отпустил.

Они замерли так, слившись воедино, тяжело дыша, облитые потом. Постепенно реальность вернулась. Паук, обессиленный, медленно выскользнул из неё и рухнул рядом, на спину. Кири опустилась рядом, её рука легла ему на грудь, чувствуя бешеный стук сердца.

Долгое время они просто лежали, придя в себя. Комизм ситуации, вся нелепость их размеров и видовой принадлежности, куда-то испарились, сожжённые чистым, животным жаром того, что только что произошло. Это было не «занятие любовью» в романтическом смысле. Это был дикий акт, отчаянный и невероятно интенсивный секс, в котором они нашли общий язык, преодолев все барьеры телом, а не словами.

Наконец Кири нарушила тишину, её голос был хриплым, но спокойным:

— У нас... получилось.

Паук, глядя в тёмный свод пещеры, на котором играли отблески её светящихся узоров, выдавил из себя уставшую, но искреннюю улыбку.

— Любовь побеждает всё, — пробормотал он пафосно.

И, решив, что на сегодня подвигов достаточно, практически мгновенно заснул, уткнувшись носом в ее бок. Кири улыбнулась, обняла его покрепче и тоже закрыла глаза.

В это же время, в стерильной, холодной тишине командного центра базы «Адские Врата», полковник Майлз Куорич в своем аватаре скрестил руки на груди и смотрел на большой экран. Картинка, передаваемая с высотного дрона с усиленным инфракрасным и лидарным сканированием, была кристально четкой. Особенно в тепловом спектре. Две фигуры в пещере, их переплетенные тела, процесс, а затем и мирное послесловие — все это было как на ладони.

Лицо Куорича, и так мало выражавшее человеческие эмоции, стало напоминать гранитную глыбу. В его глазах, холодных и расчетливых, мелькнуло что-то, что могло сойти за самое настоящее, неподдельное отцовское отвращение и ужас.

— Мой сын, — проговорил он наконец, и каждый звук был похож на лязг затвора. — Моя плоть и кровь... трахает синежопых дикарей. — Он сделал паузу, переваривая эту кошмарную, с его точки зрения, реальность. — Никогда. Этого не должно продолжаться. Надо его оттуда вытаскивать. Поскорее. И желательно с дезинфекцией.

А в джунглях комедия ошибок продолжалась. Нейтири, окончательно выведенная из себя сочетанием неудачи, запаха и насмешливых криков сзади, остановилась посреди небольшой поляны. Ее грудь тяжело вздымалась, но теперь в ее глазах горел не только гнев, но и ледяная, расчетливая ярость. Она поняла: так Паука не найти. Нужен другой способ.

Джейк, подойдя к ней, попытался положить руку ей на плечо.

— Нейтири, может, хватит? Мы...

— Молчи! — она отстранилась от его прикосновения, и в этом движении была такая боль и горечь, что Джейк отпрянул. Она смотрела на него, и ее взгляд был подобен острию ножа. — Ты здесь чтобы помочь? Или чтобы убедиться, что твой человеческий щенок не причинил твоей собственности слишком много вреда?

Это было ударом ниже пояса. Джейк побледнел (насколько это возможно для на’ви).

— Что? Нет! Я...

— Ты ревновал, — отрезала Нейтири, ее голос был низким и злым. — Я видела твое лицо. В тот момент меня оскверняли, а ты думал не о моем позоре, а о том, что кто-то коснулся твоей вещи!

Она повернулась к собравшимся вокруг охотникам, которые сразу притихли, почуяв, что шутки закончились.

— Все! Достаточно! — ее рык заставил содрогнуться листву. — Возвращайтесь в деревню. Скажите старейшинам... скажите, что я иду на долгое уединение. Чтобы очиститься. От грязи.

Последнее слово она бросила явно не только в адрес зелья. Не оглядываясь, она шагнула в чащу, но теперь не бежала, а шла с мерной, решительной поступью — не охотницы, а воина, отправляющегося на свою личную войну. Джейк сделал шаг за ней, но остановился. Ее слова повисли между ними невидимой, колючей стеной. Он остался стоять посреди поляны, чувствуя себя последним дураком, под смешки и покачивания головой уходящих соплеменников.

А в пещере Паук мирно спал, истощённый до предела. Кири ещё какое-то время лежала, слушая его ровное дыхание, чувствуя липкость его семени между своих бёдер. На её лице не было улыбки. Была задумчивость, смешанная с тревогой. То, что между ними вспыхнуло, было сильным, как лесной пожар. Но пожары редко заканчиваются чем-то хорошим. Они оставляют после себя пепел.