Вечер, как и любой другой, начинался с хлопнувшей двери и голоса, который резал воздух, как тупой нож.

– Никита! Ты, блять, опять сапоги в прихожей поставил, как свинья? – крикнула Ирина Владимировна, даже не оборачиваясь с кухни. Звук её голоса – низкий, хрипловатый от сигарет, намертво вбитый в подкорку – заставил Никиту вздрогнуть, хотя он только-только переступил порог. – Сними, сука, немедленно! И на полотенце! Чтобы ни одной песчинки!

– Я... я сниму, мам, – пробормотал он, уже наклоняясь к шнуркам дрожащими пальцами.

День был дерьмовый. В школе завалил тест по физике, в столовой пролил на себя компот, а на обратном пути его, как и всегда, подкараулил Леха со своей кампашкой. Слова, которые тот говорил сегодня, были особенно мерзкими, от них даже сейчас, в безопасности собственной прихожей, хотелось сжаться в комок и провалиться сквозь пол.

– Видел вчера твою мамку в магазине. Бля, ахуенная у нее жопа. Мясистая, большая. Так и просится на качественный проёб, – шипел Леха, чуть ли не прижав его к стенке, пока его дружки ржали. – Я её, эту твою Ирину Владимировну, на хуй подниму и буду как флаг нести. Прямо в очко натяну ее. А ты снизу смотреть будешь, лошок.

Никита молчал, глотая комок стыда и ярости, который подкатывал к горлу. Сказать что-то в ответ – означало получить по лицу. Промолчать – было ещё унизительнее. Он выбрал второе, как всегда.

– Что встал, балбес? – голос матери снова пронзил его мысли. Ирина стояла в дверном проеме кухни, облокотившись о косяк. Высокая, мощная, в обтягивающих трениках и майке, из-под которой явственно проступали очертания крупной, небрежно прикрытой груди. Впрочем, Никита уже привык к подобной картине. Не имеет значения где находилась Ирина - на работе или дома - одевалась она так, что всегда было видно ее соски( то есть без лифчика)Лицо – красивое, но огрубевшее, с резкими чертами и холодными, будто ледяными, глазами. В руке – сигарета, дым струйкой тянулся к потолку. – Мусор вынеси. Утром просила – нихуя. Посуду утром оставил? Я тебе не уборщица!

– Сейчас... вынесу, – Никита бросил портфель на табурет и потянулся к переполненному ведру.

– «Сейчас»! – передразнила она его тоненький голосок, скривив губы в презрительной гримасе. – Вечно «сейчас». Руки из жопы растут? Уроки сделал?

– Нет ещё...

– А хули ты тогда в школу ходишь, кретин? Чтобы лоботрясничать? Иди садись. Через час проверю. И чтобы я тебя за компом не видела. Или там опять твои «программульки»? Или, может, снова порнушку пытался смотреть? – Она сделала глубокую затяжку, выпуская дым ему почти в лицо. – Я тебе говорила, и запомни сейчас раз навсегда: пока под моей крышей живешь, ни одной голой пизды и жопы на экране. Понял? К тебя мозги и так засраны, а ты их ещё и спермой заливать собрался. Да и цены на тарифы видел? Я блять не у миллионера хуй сосу, если ты не забыл.

Никита покраснел до корней волос. Он один раз, полгода назад, попался. С тех пор это было её любимое универсальное оскорбление. «Спермоголовый», «мелкий дрочер». Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и потащил ведро к выходу.

Вечер тянулся, как размазанная по асфальту жвачка. Он сидел над учебниками, но буквы расплывались перед глазами. Вместо формул он видел ухмылку Лехи. Вместо графиков – его жесты, непристойные, рубленые. «В жопу... В очко...» Слова вертелись в голове, жужжа, как назойливые мухи. На кухне гремела посуда, хлопала дверца холодильника, доносился запах жареного мяса, от которого слегка тошнило. Его не позвали ужинать. Он и не надеялся.

Позже, когда он уже мыл тарелки (его постоянная обязанность после ужина матери), Ирина вышла на кухню, закурив новую сигарету. Облокотилась о стол и смотрела на него оценивающим, тяжёлым взглядом.

– Что с тобой сегодня? – спросила она без предисловий. – Весь беспокойный какой то...в школе чего случилось? Опять двойку схватил?

– Нет, – тихо ответил Никита, оттирая жир с тарелки с таким усердием, будто хотел стереть с неё эмаль.

– Тогда что? Говори, не заставляй меня вытягивать из тебя информацию.

Он молчал. Глаза упёрлись в раковину. Руки дрожали.

– Никита! – её голос грохнул, как удар грома. Он вздрогнул, и тарелка со звоном выскользнула у него из рук, ударившись о дно раковины, но, к счастью, не разбилась.

– Один... один урод, – выдохнул он, чувствуя, как горит лицо и шея. – Он... он говорит...

– Говорит что? – Ирина прищурилась, в её взгляде мелькнул не интерес даже, а скорее азарт, как у хищницы, учуявшей слабость жертвы.

– Что он... что он тебя... – Никита сглотнул, голос сорвался на шепот. – В зад... трахнуть хочет.

Наступила тишина. Только вода журчала из крана. Потом раздался хриплый, откровенно громкий хохот. Ирина закатилась, откинув голову назад, её грудь тряслась под майкой.

– А-а-а, блять! – выдохнула она сквозь смех, вытирая мнимую слезу. – Так это ж твой «дружочек», Лешка-то? Ну конечно, этот мудозвон! Ну, и что? Пусть болтает. У него, у этого сопляка, кроме языка, ничего и не выросло ещё. Расслабься, сынок. Не обращай внимания.

Но Никита не мог «расслабиться». Эти слова, этот смех – они не принесли облегчения, а лишь усилили чувство собственной ничтожности. Она смеялась. Над ним. Над его страхами. Ей было всё равно.

Прошло несколько дней. Унижения в школе продолжались. Леха стал изощреннее. Теперь он не просто говорил, а подробно, смачно описывал, что он будет делать с Ириной Владимировной, как он её «поставит раком», как будет «разбивать её смазанную дыру». Дружки Лехи подхватывали, добавляли свои мерзкие детали. Никита ходил, опустив голову, стараясь стать невидимкой - бесполезно.

В тот вечер у него не было дополнительных занятий. Ирина, как назло, закончила работу пораньше и, встретив его у ворот колледжа, буркнула: «Пошли, поможешь сумки донести». Они шли через двор, мимо гаражей – короткой, но не самой приятной дорогой. Никита шёл чуть позади, волоча её огромную сумку из дешёвого блестящего пластика. Он думал о том, как бы поскорее оказаться дома, спрятаться в комнате.

Ирина шла впереди, уверенной, размашистой походкой, её короткая импортная джинсовая юбка буквально впивались в округлые, мощные ягодицы, ритмично покачивавшиеся при каждом шаге. Она была без куртки, в тугой кофте, обрисовывавшей каждую линию её тела.

Именно в этот момент, из-за угла гаража, донесся тот самый, ненавистный, гнусавый голос, срывающийся на хрип:

– Бляяя... Вот это жопа, пацаны! Смотри-ка! Я б в это очко глубоко засадил!

Никита замер. Кровь отхлынула от лица, потом прилила обратно, заливая щёки, уши, шею горячим, стыдливым румянцем. Он узнал этот голос. Узнал и похабный смех, который его поддержал.

Ирина остановилась. Но не замерла, нет. Она медленно, почти лениво повернула голову в сторону гаража. На её лице не было ни страха, ни гнева, ни даже удивления. Там была... ухмылка. Широкая, нагловатая, растянувшая её накрашенные губы.

– О, – протянула она тихо, с наслаждением. – А вот и наш герой-любовник объявился.

И прежде чем Никита успел что-то понять или сказать, Ирина развернулась и пошла. Не прочь, а прямо на них. Её походка изменилась – стала ещё более вызывающей, покачивание бёдрами нарочитым, почти театральным.

Леха и двое его прихвостней стояли, прислонившись к ржавому газу. Леха – коренастый, жилистый, с колючей короткой стрижкой и вечным выражением тупой бравады на лице. Увидев приближающуюся Ирину, он сначала опешил, но быстро оправился, и его лицо снова расплылось в наглой ухмылке.

– Здрасьте, Ирина Владимировна, – сипло сказал он, оглядывая её с ног до головы таким взглядом, от которого у Никиты свело желудок.

Ирина остановилась в метре от него, скрестив руки на груди. Сигарета всё ещё дымилась у неё в пальцах.

– Здравствуй, мальчик, – сказала она сладким, ядовитым голосом. – Это ты тут про мою жопу рассуждаешь? Про очко? – Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе. – А силенок-то хватит, пацан? Или ты только на словах крутой, а письку ещё толком отрастить не успел? Может, она у тебя, как у щенка, только мочится?

Приятели Лехи зашлись в сдержанном, давящемся смешке. Сам Леха покраснел, но не от стыда, а от злости. Его ухмылка стала ещё шире, глаза блеснули.

– Силенок? – фыркнул он, выпрямляясь. – Да я тебя, Ирина Владимировна, в легкую, на раз-два разъебу. И не только в очко. Всю, сука, переверну, как мешок с картошкой.

Ирина не смутилась. Наоборот, она рассмеялась снова. Громко, открыто, с какой-то дикой, животной веселостью.

– Пятнадцать минут, – сказала она вдруг, перестав смеяться. Голос стал тише, но каждое слово било, как молотком. – Я даю тебе, мальчик, пятнадцать минут. Если продержишься, пока будешь драть меня в задницу, дольше пятнадцати минут – я буду тебе каждый день, как последняя шлюха, сосать. Глотать всё, до капли. А если кончишь раньше... – она медленно выпустила струю дыма ему в лицо, – то извинишься перед моим сыном. И навсегда отстанешь от него. Ни слова, ни взгляда. Понял?

Тишина повисла тяжёлым, гулким одеялом. Даже дружки Лехи перестали хихикать. Леха смотрел на неё, его мозг явственно перемалывал предложение. Риск. Вызов. Азарт загорелся в его глазах, тупой и жадный. Он видел перед собой не мать одноклассника, а тушку, большую, сочную, дерзкую тушку, которую ему предложили на спор.

– Пари? – переспросил он, облизывая губы.

– Пари, – кивнула Ирина. – Сегодня. В двенадцать ночи. Ко мне домой. Посмотрим, на что ты способен. Или ты, как все эти малолетние сопли, только языком чесать горазд?

Леха заржал. Громко, по-лошадиному, выпятив грудную клетку.

– Иди готовь жопу, сука! – выкрикнул он. – В двенадцать, будь уверена, я тебе её наизнанку выверну!

– Такой самоуверенный мальчишка. Ты вообще хоть представляешь с чем будешь иметь дело, пиздюк? - Ирина, на удивление подошла к ним ближе и остановилась.

Она щёлкнула пряжкой на юбке. Звук был резким, металлическим, как щелчок взведённого курка. Витёк и Семён замерли, сглатывая. Леха перестал ухмыляться. Никита чувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он знал, что сейчас произойдёт что-то ужасное. Что-то непоправимое.

Ирина не стала медлить. Резким, почти грубым движением она развернулась к ним спиной. К Лехе, к его дружкам, к застывшему в оцепенении Никите. Её спина, тонкая и гибкая в обтягивающей чёрной водолазке, на мгновение была единственным, что они видели. А потом...

Потом её руки потянулись к подолу той крошечной джинсовой юбки. Пальцы впились в потрёпанный деним. И с силой, от которой даже воздух, казалось, дрогнул, она рванула ткань вверх.

Юбка, и без того короткая, взлетела молниеносно. Она задралась выше поясницы, выше талии, обнажив то, что было скрыто. Ирина не просто приподняла её. Она заломила её наверх, так что тонкая полоска ткани врезалась в её плоскую, напряжённую от позы спину, а вся нижняя часть её тела предстала перед ними во всей своей шокирующей, неприкрытой красе.

И это была картина.

Не просто ягодицы. Это была жопа! Две огромные, невероятно сочные, идеально округлые полусферы, закованные в ажурное чёрное кружево трусиков-стрингов. Ткань была натянута до предела, впиваясь в мясистую, смуглую плоть, образуя глубокие, соблазнительные складки по бокам. Трусики были настолько узкими, что почти исчезали в щели между её ягодицами, оставляя открытыми мощные, выпуклые булки. Кожа на них казалась гладкой, как шёлк, слегка блестящей под светом люминесцентных ламп, и на ней проступал лёгкий, золотистый загар, контрастирующий с белизной полосок от купальника выше.

Но самое гипнотическое было в движении. Когда она резко дернула юбку, эта массивная, тяжёлая плоть затряслась. Сначала это была волна – глубокая, медленная дрожь, пробежавшая от крестца к округлым низам. Потом, когда колебание улеглось, плоть продолжала пружинить – мелкой, частой, живой дрожью, будто желе, по которому ударили. Каждая ягодица независимо колебалась, напрягалась и расслаблялась, демонстрируя свою упругую, податливую структуру. Тонкие кружевные лямки стрингов врезались в глубь межъягодичной щели, подчёркивая её глубину, и вся эта массивная конструкция из плоти и кружева на мгновение замерла в воздухе, представляя собой самую похабную, самую вызывающую демонстрацию, которую только можно вообразить.

Леха ахнул. Не произнесённый звук, а скорее хриплый выдох, как у человека, получившего удар в солнечное сплетение. Его глаза вылезли из орбит, став круглыми и влажными. Витёк и Семён просто застыли с открытыми ртами, их взгляды прилипли к этой трясущейся, монументальной плоти.

Ирина замерла в этой позе на пару секунд, давая им насмотреться. Потом, не опуская юбку, обернула голову через плечо. Её профиль был отточенным, а взгляд – ледяным и насмешливым.

– Ну что, сопляки? – её голос прозвучал грубо, хрипло, с привычной уже похабной интонацией. – Уверен, что осилишь такую задницу? – Она специально растянула слова, вкладывая в них всю мерзость. – Или у тебя, Лешка, глядя на это, уже вся кровь из головы отхлынула в единственное место, которое у тебя хоть как-то работает? А может, и там уже всё сдулось от страха?

Она медленно, с преувеличенным пренебрежением, провела ладонью по своей обнажённой, трясущейся плоти. Шлёпок не прозвучал. Это был шлепок – глухой, сочный, влажный звук, от которого по её ягодице пробежала новая, медленная волна. Плоть затрепетала, приняла удар и отдала его обратно эхом по всему её телу.

– Вы все, пацаны, – продолжала она, обращаясь уже ко всей троице, – вы только и можете, что дрочить на такие жопы в своих вонючих комнатах. Смотреть порнуху, где у таких же, как я, шлюх, всё трясётся, и кончать в тряпку. А когда живая, настоящая, горячая жопа перед вами – вы языки в жопу засовываете. Небось, у всех троих уже в штанах мокро от одного вида.

Она наконец повернула голову дальше, и её взгляд, острый как бритва, упал на Никиту. Он стоял, вжавшись в стену, его лицо было багровым от стыда, а глаза – полными ужаса и какой-то непонятной, запретной фиксации на той самой трясущейся плоти, что принадлежала его матери.

– Правда ведь, сынок? – бросила она ему, и в её голосе не было ничего материнского. Только похабное, циничное подначивание. – Правда, что вы только дрочить и способны? Ты уж точно знаешь. И этот, их предводитель, – она кивнула в сторону Лехи, – думает, что он сейчас меня, такую, возьмёт. Что он своим писюном-спичкой сможет проникнуть в это. – Она снова шлёпнула себя по ягодице, и на смуглой коже остался алый, отчётливый отпечаток ладони.

Никита не мог вымолвить ни слова. Он кивнул, едва заметное, судорожное движение головы. Его мир сузился до этой дрожащей плоти, до этого алого отпечатка, до леденящего голоса матери.

Леха, однако, пришёл в себя. Унижение, смешанное с диким, животным возбуждением, пересилило первоначальный шок. Его лицо исказила злобная, жадная гримаса.

– Осилю, сука, – прохрипел он. – Не сомневайся. Я эту твою спесивую жопу так разъебу, что ты ходить не сможешь. Я в твоё сраное очко въеду, как танк, и буду долбить, пока ты не взвоешь.

Ирина рассмеялась. Это был открытый, громкий, похабный хохот, который заставил оглянуться даже тех, кто старался делать вид, что не слышит.

– Да вы, мелкие мальчишки, пездюки, и пары минут не продержитесь в моей попке! – выкрикнула она так, чтобы слышали все в округе. – Даже пятнадцать – я перегнула. Вы, с вашими-то недоразвитыми семяизвержениями, кончаете, как только головка в тепло попадает. У вас весь пыл – в первых двух толчках. А потом – сопли, слёзы и мокрая простыня. Ты думаешь, ты сможешь держать темп? Сможешь контролировать себя, когда твой хер окажется зажатым в такой плотной, горячей плоти? – Она снова потрясла ягодицами, и они заколыхались, как два отдельных, живых существа. – Ты захлебнёшься собственным счастьем, мальчик. И я буду смотреть на тебя сверху вниз и смеяться, пока ты, красный как рак, будешь пытаться вытащить из штанов своё сдувшееся недоразумение.

Леха побагровел. Её слова били точно в цель, в самое больное место любого юного хвастуна – в страх преждевременной слабости. Его пальцы сжались в кулаки.

– Я тебе не мальчик, сука! Я тебя наизнанку выверну! Ты, Ира, постоянно пиздишь, что у меня спичка! А ахуеешь, когда увидишь мой реальный хуй! Он у меня не спичка, сука, а монумент! Готовь свою жопу, она разорвётся от восторга!

Ирина замерла на секунду. Её насмешливый взгляд дрогнул, в нём мелькнуло нечто похожее на мимолётное, азартное любопытство. Она медленно опустила юбку, но не до конца, так что смуглая, тряская плоть всё ещё была наполовину обнажена.

– Ой, да? – протянула она, и в её голосе впервые появилась лёгкая, едва уловимая нотка сомнения. – Монумент, говоришь? Ну-ну, хвастунишка... Все вы, задиры, про свой инструментбайки рассказываете, а на деле – гулливер в стране лилипутов. Пиздёж чистой воды.

– Это не пиздёж! – заорал Леха, его тщеславие было уязвлено до глубины души. – Давай ещё одно пари, тёть Ир, раз ты такая уверенная! Если у меня, как ты говоришь, не спичка, а серьёзный хуй... если он тебе по размеру придется и ты сама ахуеешь от одного вида... то после того, как я отдолблю тебя в жопу по первому пари, я получаю право ебать тебя в очко когда захочу! В течение месяца! Когда захотел – пришёл и въехал. Без разговоров. А?

Тишина, повисшая после его слов, была оглушительной. Никита почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Его мать торговалась, как на базаре, но товаром было её собственное тело, её задница, и ставки повышались с каждой секундой.

Ирина засмеялась, но этот смех уже не был таким уверенным. В нём слышалась лёгкая, похабная заинтересованность.

– Блядь... – выдохнула она, проводя рукой по волосам. – Ну ты и сука, Лёх... Подловить меня хочешь на азарте. Ладно. Хрен с тобой. Если у тебя и правда хуй не детский, а... внушительный... Если я правда ахую, когда ты его вытащишь... то да. После того, как оттрахаемся в задницу, будешь иметь право на моё очко по своему хотению течение месяца. Но только если выдержишьпервые пятнадцать минут в жопе! Потому что большой хуй – это ещё не повод для победы. Им ещё управлять надо уметь, а ты, я смотрю, управляешь только языком.

Леха засверкал глазами. Он чувствовал, что зацепил её, задел за живое её азартную, рискованную натуру.

– Договорились! – почти выкрикнул он. – Но это ещё не всё! – Его взгляд, полный злобного торжества, переметнулся на Никиту. – Ты, ботан, всё это будешь видеть. И не только видеть. Сегодня в 00:00 я буду ебать твою мамочку в жопу, как я всегда и говорил. А после того, как я выиграю оба пари... эта соска будет делать мне утренний минет, пока ты, сопляк, будешь собирать мне портфель и делать за меня уроки. Понял, тюфяк?

Никита почувствовал, как его лицо заливается жгучим стыдом. Он опустил глаза, не в силах вынести этот взгляд. Но внизу живота, предательски и постыдно, что-то дрогнуло, отозвалось тёплой, липкой волной.

Ирина фыркнула, но не стала ничего возражать. Она лишь покачала головой, и в её глазах читалось странное сочетание презрения и азарта. Ожидания.

– Говна ты кусок, Лёха, – произнесла она уже спокойнее, почти буднично. – Но ладно. Игра так игра. Напоминаю, сегодня в двенадцать ночи. У меня дома. Мой сын будет с секундомером. Всё будет честно. А теперь проваливайте с моих глаз, а то меня тошнит уже от вашего малолетнегонапряга.

Леха ухмыльнулся во весь рот, довольный собой. Он бросил последний, влажный, похотливый взгляд на Ирину, уже представляя, как эта самая жопа будет принимать его. Он толкнул локтями остолопевших Видька и Семёна, и они, пошатываясь, начали отходить, растворяясь в толпе.

Когда они скрылись из виду, напряжение в воздухе не спало, а лишь сменилось другой, более тяжёлой и липкой тишиной.

Они молча шли оставшийся путь. Никита чувствовал, как у него подкашиваются ноги, в ушах звенело. Он слышал этот разговор, каждое слово, каждую похабщину, но его сознание отказывалось это принимать. Это был сон. Кошмар. Мать только что... назначила свидание... его обидчику... чтобы тот... Он сглотнул комок тошноты.

Дома Ирина первым делом скинула куртку и направилась к холодильнику за банкой какого-то энергетика. Открыла с шипением, сделала большой глоток.

– Ну что, сынок, – сказала она, обернувшись к нему, всё ещё стоящему в прихожей, как истукан. – Вечер будет интересный. Ты у меня главный по хронометражу будешь.

– Че... что? – выдавил из себя Никита.

– Ну как что? – она подошла к нему, и от неё пахло сигаретами, дешёвым парфюмом и этой сладковатой отравой из банки. – Стоять будешь рядом. С секундомером. Засекать время, пока он меня... ну, ты понял, да? Пока он в жопу меня ебать. Считай, лабораторная работа по биологии, – она усмехнулась, и в её глазах не было ни капли смущения, только холодный, расчётливый азарт. – Главное – точно засеки. Если проёбышься – пиздец тебе. Понял?

Никита молча кивнул. Слова застряли у него в горле. Он кивнул, потому что не мог сделать ничего другого. Его мир, и без того шаткий и хрупкий, окончательно рухнул, превратившись в какую-то сюрреалистичную, грязную, похабную картину. А в центре этой картины была она. Его мать. С холодными глазами и ухмылкой на губах, назначающая время для собственного унизительного пари, в котором ставкой было... его спокойствие? Её гордость? Или что-то совсем иное, о чём он боялся даже думать?

Ирина, удовлетворённая его молчаливым согласием, хлопнула его по щеке – не ласково, а как бы ставя печать, метку.

– Умница. А теперь иди, уроки доделывай. Или там, в своей комнате, потренируйся секундомер включать. Чтобы не опозорил.

Она ушла в гостиную, громко включив телевизор. Никита остался стоять в прихожей, глядя в пустоту. Где-то за стенами этой квартиры текла обычная жизнь, люди смотрели сериалы, спорили о политике, ложились спать. А здесь, в этой бетонной коробке, готовилось нечто невообразимое. Часы на стене неумолимо отсчитывали время до полуночи. До того момента, когда в эту дверь вот-вот постучит Леха...

Никита все никак не мог успокоиться. Вместо того, что бы хоть как то отвлечься, он лежал на кровати и смотрел в потолок. Его мысли витали. И не просто мысли, а воспоминания. Те самые, от которых ему когда то хотелось плакать. Он закрыл глаза, и зачем то стал воспроизводить один из эпизодов.

•Три месяца назад:

Никита, закутанный в слишком большой для него школьный пиджак, жался у двери, пока Ирина Владимировна с грохотом запирала на все три замка. Она вышла на площадку, резко встряхнув волосами, и он невольно отвел глаза. На ней была узкая черная юбка-карандаш, едва прикрывавшая колени, и светлая блузка, из-под которой откровенно выпирали округлые формы лифа. Каблуки – невысокие, но острые, как стилеты.

– Чего замер, балбес? – бросила она, не глядя, спускаясь по лестнице. – Опоздаешь – сам знаешь, что будет. Я тебе не будильник, ебаный в рот.

Он засеменил следом, чувствуя, как его рюкзак бьет по пояснице в такт шагам. Выход из парадной был для него ежедневным испытанием. Лавка у подъезда, выкрашенная в веселенький синий цвет, была постоянной точкой сбора местной шпаны. И сегодня, как по расписанию, там сидели трое. В центре, развалясь, как хозяин жизни, – Леха. Рядом два его теневых отблеска - Витёк и Семён.

Никита потупил взгляд, надеясь проскользнуть незамеченным. Не вышло.

– Опа-опа! – раздался сиплый, узнаваемый голос. – Народ, вы гляньте! Смотрите кто идет! Ирина Владимировна - жопастая блядь!

Леха присвистнул, длинно и похабно. Его глаза, словно липкие мухи, приклеились к округлостям, ритмично покачивавшимся в обтягивающей юбке с каждым шагом Ирины.

– Вот это я понимаю, на работу собралась, – продолжал Леха, облизывая губы. – В такой юбке только под стол под начальником работать. Или на стол.

Витёк фыркнул, давясь смехом. – Да уж, начальник наверное не выдерживает, глядя на эту тему. Жопа-то как напрягается, гляди-ка.

Семён, самый туповатый, просто мычал от восторга: – М-м-да... Очко, наверное, как персик...

Никита почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки. Он сжался, стараясь стать уже, невидимее. Его ладони вспотели. Сейчас она взорвется, – думал он с отчаянной надеждой. Сейчас обернется и наорет на них. Или, на худой конец, просто ускорит шаг.

Ирина остановилась. Медленно, с преувеличенной неспешностью, повернулась к лавке. На её лице не было ни гнева, ни раздражения. Была... скучающая ухмылка, как у взрослой, уставшей кошки, которую дразнит котенок.

– А, это вы, мои дорогие дебилы, – протянула она хрипловато, делая шаг в их сторону. Никита замер на месте, будто врос в асфальт. – Что, с утра уже вся сперма в башку ударила? Головы пустые, так хоть бы языки за зубами держали.

Леха, ободренный её вниманием, расплылся в ещё более наглой ухмылке. – А мы что, Ирина Владимировна? Правду говорим. Юбка у вас – загляденье. Прям просится, чтобы её задрали.

– Задрать? – Она фыркнула, скрестив руки под грудью, отчего та выпирала ещё вызывающее. – Малыш, чтобы юбку задрать, надо сначала до неё дотянуться. А у тебя, я гляжу, рост – с метр с кепкой( Ирина лукавила. Она видела Лешу достаточно часто, и невысоким его назвать было крайне сложно. Тем не менее она решила сдерзить) Или ты думаешь, на своей вонючей шее ко мне докопаешься? – Она помедлила, её взгляд скользнул вниз, к его поясу, с преувеличенным сомнением. – Хотя... Шея-то, может, и дотянется. А вот что там ниже – большой вопрос. Небось, спряталось, испугалось, как мышь в норку.

Приятели Лехи зашлись в восторженном, давящемся ржании. Сам Леха покраснел, но не от стыда – от злости и азарта. Его наглость лишь окрепла.

– Не бойтесь, Ирина Владимировна, – сипел он, – мой «ниже» как раз для таких... солидных женщин. Чтобы не испугался. Чтоб на всю глубину прочувствовали.

– Ой, да? – Ирина сделала ещё шаг, сократив дистанцию до минимума. От неё пахло резкими духами и свежим табаком. – Ну-ну, хвастай, хвастай, голубчик. На словах-то вы все богатыри. А на деле... – Она наклонилась к нему чуть ближе, и её голос упал до интимного, ядовитого шепота, который, однако, был слышен всем. – На деле, бывает, такой храбрец залезет, пошурудит разочек своей спичкой в печке да и брызнет, даже не поняв, где начало, где конец. Пятнадцать секунд – и герой. Так что береги свою хваленую мощь, детка. А то растратишь по пустякам.

Она выпрямилась, снова окинув его насмешливым взглядом с ног до головы, будто оценивая товар на рынке и находя его явно бракованным. Потом, не добавляя больше ничего, развернулась и пошла прочь, её каблуки отбивали чёткий, презрительный стук по асфальту. Её ягодицы в тугой ткани напрягались и расслаблялись с каждым шагом, будто дразня и приглашая, и одновременно насмехаясь.

Никита, всё это время стоявший как парализованный, с лицом, пылающим от стыда, рванулся за ней, почти спотыкаясь. Он шёл, уставившись в землю, чувствуя, как смех и похабные комментарии с лавки жгут ему спину. Он не понимал. Она не отчитала их, не пристыдила. Она... флиртовала? Нет, не флиртовала. Она играла с ними. Как кошка с полуживыми мышами. И в этой игре не было места его унижению или её защите. Было только её странное, пугающее удовольствие от этой грязной перепалки.

– Чего отстал?– бросила она через плечо, не оборачиваясь. – И не вздумай сейчас хныкать. Мужиком будь, хоть с виду. Хотя бы с виду, блять.

Он молчал. Слова, которые он мог бы сказать, были комом грязи в горле. Он просто шёл, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел.

*****

Вторая ситуация случилась через пару дней, в субботу. Ирина, ворча, что «в холодильнике мышь повесилась», загнала его с собой в местный супермаркет «У дома». Он ненавидел эти походы. Она ходила медленно, придирчиво разглядывая цены, громко ругаясь на «воров-монополистов», и всегда, всегда на ней была какая-нибудь вызывающая одежда. Сегодня – облегающие поношенные джинсы и просторная, но с глубоким вырезом кофта. Джинсы сидели на её полных бёдрах и ягодицах как влитые, подчеркивая каждую округлость, каждую линию.

Они стояли в очереди на кассу. Перед ними были двое парней, чуть постарше Лехиных приятелей. Один, в спортивной куртке, что-то бормотал другому на ухо, постоянно оглядываясь через плечо. Второй, хихикая, кивал.

Никита почувствовал знакомое леденящее предчувствие. Он поднял глаза и поймал взгляд парня в куртке. Тот, заметив, что его «объект» наблюдения смотрит, не смутился, а наоборот, нагло ухмыльнулся и снова наклонился к другу.

–. ..видал, видал, – донесся обрывок шепота. – Вот это я понимаю, наследство. Целое состояние, блядь. На таких... – шепот стал ещё тише, но Никита, напрягшись, всё равно разобрал. –. ..на таких только сзади, и чтобы она...

Другой парень сдержанно, но похабно фыркнул, украдкой бросив взгляд на Ирину, которая в это время копалась в кошельке, выискивая мелочь.

Ирина, казалось, ничего не слышала. Или не хотела слышать. Она достала пачку сигарет, вытряхнула одну, зажала в губах, но не закурила – в магазине нельзя. Этот жест, этот немой вопрос «где бы прикурить?» был частью её образа – вечно неудовлетворённой, вечно ищущей какую-то отдушину.

Парни продолжали свой тихий, мерзкий консилиум, уже не стесняясь. Фразы «раком бы её...», «жопа – огонь», «наверное, шлюха ещё та» висели в воздухе, как запах несвежей рыбы.

Никита стоял, сжимая ручки пластиковой корзинки до побеления костяшек. Его сердце колотилось где-то в горле. Скажи что-нибудь, – умолял он себя мысленно. Хоть слово. Хоть какое-нибудь «прекратите». Хотя бы обернись и посмотри на них с укором. Но его тело не слушалось. Оно было сковано старым, детским страхом – страхом привлечь к себе внимание, стать мишенью. Он был невидимкой. Невидимка не вступает в конфликты.

Ирина, наконец, нашла мелочь и расплатилась. Кассирша протянула ей сдачу и чек. Только тогда, взяв пакет и повернувшись к выходу, Ирина скользнула взглядом по хихикающим парням. Взгляд был пустым, отстранённым, будто она смотрела на мешки с мукой. Затем она толкнула локтем Никиту, заставив его двинуться с места.

– Пошли, – буркнула она, и в её голосе не было ни капли того игривого яда, что был у подъезда. Была лишь усталая раздраженность. – Чего уставился, как баран? Не обращай внимания на этих пидоров. От безделья кора головного мозга в яички спускается, вот и несут хуйню.

Они вышли на улицу. Холодный ветер ударил в лицо. Позади, из магазина, донесся сдавленный, но ликующий хохот. Парни, видимо, сочли её уход за подтверждение своей «победы», своей мужской состоятельности.

Никита шёл рядом, неся самый тяжёлый пакет. Его душила ярость. На кого? На этих уродов? На мать, которая лишь отмахнулась? На себя, самого, на свою трусость?

– Мам... – выдавил он, сам не зная, что хочет сказать.

– Что «мам»? – отрезала она, закуривая на ходу. Дым тут же унёсся ветром. – Учись фильтровать, сынок. Мир – дерьмо. В нём полно таких вот гандонов с пустой башкой и зудящим хером. Будешь на каждого реагировать – с ума сойдешь. Или, того хуже, в обиженку превратишься. А я обиженных не люблю. Они воняют слабостью.

– Но они... про тебя...

– А мне похуй, что они про меня говорят, – холодно и четко произнесла она, остановившись и выпустив струю дыма ему в лицо. Её глаза, серые и острые, как лед, впились в него. – Понимаешь? Совсем, абсолютно, нахуй не сдалось. Пусть говорят. Пусть смотрят. Я не от их слов худею или толстею. А вот ты... – она ткнула пальцем с длинным ногтем ему в грудь, – ты от их слов скукоживаешься, как мокрый котёнок. Вот это – позор. Это – слабость. Меня не унижают их слова, сынок. Меня унижает твоя реакция на них. Ты, блять, своим видом подтверждаешь их правоту. Будто и вправду они могут что-то решить. Так что завязывай с этим. Иди с поднятой головой. Или я сама тебе её оторву и в жопу засуну, чтобы не позорил.

Она развернулась и пошла дальше, её джинсы страстно облегали мощные, упругие ягодицы, которые так восхищали и возбуждали тех самых «гандонов». Для неё это было оружием. Для него – вечным источником стыда. И в этот момент, глядя на её удаляющуюся спину, Никита впервые с жуткой, леденящей ясностью осознал пропасть между ними. Она жила в одном мире – жестоком, грубом, физическом, где всё решали сила, наглость и презрение. Он – в другом, хрупком, где ранили слова, где главным было – не выделяться, не провоцировать. И она всеми силами пыталась вытащить его в свой мир, ломая через колено. Не из любви. Из какого-то своего, извращенного принципа.

Эти два эпизода, как гвозди, вбились в его память. Они были прелюдией, разминкой перед тем главным, невероятным действом, которое должно было развернуться сегодня.

Теперь, сидя в своей комнате за несколько часов до полуночи, он снова переживал их, но уже в новом свете. Её холодная ярость у подъезда, её презрительное игнорирование в магазине – это не были случайные реакции. Это была... тренировка.

Но на этом его мысли не закончились. Остался еще один эпизод. Самый грязный.

•Месяц назад:

Воскресный вечер затягивался в квартире, как болотная тина. Никита сидел в своей комнате, уставившись в монитор, где мигали строки кода. Он не понимал ни одной.

Дверь в его комнату распахнулась без стука, ударившись об стену. В проеме, закутанная в облако сигаретного дыма, стояла Ирина.

– Чего в четырех стенах гноишься, амеба? – её голос, хриплый от курения, прорезал тишину. На ней была только длинная, старая футболка мужа, свисавшая с одного плеча, обнажая гладкую, загорелую кожу ключицы. Нижнего белья, судя по очертаниям крупных, тяжёлых грудей под тонкой тканью, на ней не было. – Весь день, блять как приклеенный.

– Я... работаю, – пробормотал Никита, не отрывая глаз от экрана.

– Работаешь? – она фыркнула и сделала глоток из банки с дешёвым энергетиком, стоявшей у неё в руке. – Над чем? Над своей тоской? Пошли. Одевайся.

Он медленно повернул к ней лицо. – Куда?

– Куда-куда. В кино, блять. В людное место. А то дома сидишь, нихуя не делаешь, кроме как по моим нервам елозишь. Я устала на тебя смотреть, как на плесень. Быстро! – Она резким движением поставила банку на его стол, и капли липкой жидкости брызнули на клавиатуру. – Через пять минут у двери. Не будет – сам знаешь, что получишь.

Она развернулась и вышла, оставив за собой шлейф дыма и запах дешёвых духов. Никита сидел ещё секунду, потом, будто на автопилоте, встал. Спорить было бесполезно. Ослушаться – немыслимо. Он натянул первый попавшийся свитер и джинсы и вышел в прихожую.

Ирина уже ждала. И вид у неё был... Никита подавил слюну, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. На ней была крошечная джинсовая юбка. Не мини, а микро. Клочок поношенного, выцветшего денима, едва прикрывавший верхнюю треть бёдер. Край юбки задрался сбоку, открывая полоску чёрного кружевного белья, врезавшегося в полную, сжатую тканьью плоть бедра. Сверху – обтягивающая чёрная водолазка с высоким воротом, которая, однако, лишь подчеркивала пышные, неспокойные формы груди. На ногах – высокие сапоги на каблуке, доходившие почти до колена. Она стояла, поправляя серьгу в ухе, и её поза, расслабленная и в то же время вызывающая, была воплощением дерзкого, грубого вызова. Она не просто собиралась в кино. Она шла на охоту. Или, что было более вероятно, на демонстрацию.

– Ну что, красавец, готов? – бросила она, окинув его насмешливым взглядом. – Только не хнычь по дороге, что ноги замерзли. Сам виноват, мог бы и нормальные штаны надеть, а не в этих обносках, как бомж, ходить.

Он молча кивнул, опустив глаза. Её ноги в этих сапогах выглядели невероятно длинными, мощными, смертоносными.

Дорога до кинотеатра в торговом центре на окраине была недолгой, но для Никиты она показалась вечностью. Ирина шла впереди, её каблуки отбивали чёткий, громкий стук по плитке, а короткая юбка при каждом шаге задиралась ещё выше, обнажая нижний край кружевных трусиков и соблазнительную, упругую округлость ягодиц, едва сдерживаемую тугой тканью. На них оглядывались. Все. Подростки, взрослые мужчины, пожилые пары. Одни – с вожделением, другие – с осуждением, третьи – с простым любопытством. Ирина же, казалось, наслаждалась вниманием, как королева, принимающая дань. Она шла, слегка покачивая бёдрами, с высоко поднятой головой, и на её лице играла та самая, полупрезрительная, полуазартная ухмылка.

Кинотеатр был переполнен. Вечер воскресенья, дешёвые билеты на какой-то голливудский боевик с трюками и взрывами. В фойе стоял гул голосов и пахло сладким попкорном. Ирина, не глядя на афиши, буркнула: «Бери что попало, только не эту муть про любовь». Он покорно пошёл к кассе, чувствуя, как десятки глаз сверлят его спину, а точнее – ту провокационную фигуру, что стояла позади.

Именно в этот момент, покупая билеты, он услышал за спиной тот самый, ненавистный, гнусавый смех. Смех, от которого кровь стыла в жилах.

– Опа-опа-опа! Какие люди! В храм искусств пожаловали!

Никита медленно, будто скрипя всеми суставами, обернулся. Из толпы, расталкивая людей, к ним пробирались трое. Впереди – Леха, в кожаном пиджаке поверх худи, с вечной ухмылкой до ушей. За ним – Витёк и Семён, уже предвкушающие зрелище. Леха смотрел не на Никиту. Его глаза, маленькие, свиные, блестящие от восторга, были прикованы к Ирине. Вернее, к тому месту, где заканчивалась её юбка и начинались бесконечные ноги в сапогах.

– Ирина Владимировна! – протянул Леха, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. – Вот это да... Кино – это, конечно, круто. Но я бы на вашем месте фильм посмотрел поинтереснее.

Ирина, не меняя позы, медленно выпустила струю ароматного пара изо рта. Её глаза сузились.

– А что, мальчик, – сказала она тихо, но так, что было слышно даже поверх гомона толпы, – у тебя есть что предложить? Кроме своей тупой рожи и пустых разговоров?

Леха рассмеялся, но смех его был нервным, взвинченным. Он подошёл ближе, его дружки – как тени. – Да я, Ирина Владимировна, много чего могу предложить. Например... – он сделал быстрый, развязный шаг вперёд, и его рука, грубая и сильная, врезалась в округлую, плотную плоть её обнажённой, выше юбки, части бедра. Не шлепок, а именно врезалась, с хлюпающим, влажным звуком, от которого у Никиты ёкнуло сердце. –. ..например, на последний ряд пересесть. Там и звук лучше, и... вид.

Ирина не отпрянула. Она даже не вздрогнула. Она просто замерла. Её тело на мгновение окаменело, и Никита увидел, как под тонкой чёрной тканью водолазки на её груди резко, явственно проступили две твёрдые, напряжённые точки. Соски. Они встали, отчётливые и непокорные, упираясь в ткань.

– Сука... – прошипела Ирина, и в её голосе впервые за весь вечер прорвалась не играющая ярость, а самая настоящая, дикая злоба. – Ты, уёбище конченое, руки убери блять! Кто тебе разрешил ко мне прикасаться?

Леха, однако, уже заметил её реакцию. Его глаза, хищные, злые, сверкнули триумфом. Он не отнял руку, а наоборот, оставил её лежать на её коже, палец впиваясь в мягкую плоть.

– Ой, тёть Ир, не кипятитесь, – сказал он сладким, ядовитым тоном. – Видите же – вам понравилось. Гляньте-ка на себя. – Он кивнул в сторону её груди. Вся их компания, включая Никиту, невольно посмотрела туда. Два твёрдых, явственных соска действительно выпирали под тканью, как пуговицы. – Соски встали, – констатировал Леха с похабным удовольствием. – От одного шлепка. Значит, нравится, когда по твоей шлюшьей жопе шлёпают. Признавайся.

Ирина резко, с силой, которой он от неё не ожидал, вырвала свою ногу из-под его лапы. Но отступила не она. Она наступила на него, сократив дистанцию до нуля. Её лицо было искажено такой холодной, беспощадной яростью, что даже Леха на миг оторопел.

– Нравится? – прошипела она, и её дыхание, пахнущее ментолом и чем-то горьким, ударило ему в лицо. – Мне, ублюдок, нравится, когда меня мужики трогают. А не когда сопливые, недоделанные уроды, у которых ещё молоко на губах не обсохло, лезут, куда не просят. Ты думаешь, если у меня тело реагирует, значит, я хочу тебя? Да я от вида тухлой селёдки в магазине больше возбуждаюсь, чем от твоего вида! Это рефлекс, дебил! А ты для меня – даже не селёдка. Ты – дерьмо на подошве, которое я сейчас с тебя сотру!

Она была великолепна в своей ярости. И страшна. Но Леха уже оправился. Его собственная злоба, подогретая её словами и видом её возбуждённого тела, вспыхнула с новой силой. Он оглянулся на своих приятелей, которые замерли в ожидании, потом перевёл взгляд на бледного, трясущегося Никиту.

– Слышишь, Никита? – голос Лехи стал громким, нарочито-весёлым, чтобы слышали окружающие. Несколько человек уже с любопытством поглядывали на них. – Я твою мамочку по жопе шлёпаю, как шлюху, а у неё соски встали. Видел? Вот они, торчат. Значит, ей зашло. Значит, она уже мокрая. – Он снова посмотрел на Ирину, и его лицо исказила похоть, голая и неприкрытая. – А знаешь, что будет дальше? Сейчас мы все вместе пойдём в зал. Сядем на последний ряд. Темно там. И я её, твою мамашу, прямо там, на сиденье, выебу в очко. Нагну, эту спесивую суку, и въеду в неё по самые яйца. А ты рядом сидеть будешь и смотреть!

Он сделал шаг к Ирине, его рука потянулась уже не к её ноге, а к пояснице, намереваясь обхватить и притянуть к себе. В этот момент что-то в Никите щёлкнуло. Не ярость, не отвага. Что-то более древнее, животное – панический, слепой ужас, перешедший в истерическое действие. Он не думал. Он рванулся вперёд, встав между Лехой и матерью, его тщедушное тело стало барьером.

– Нет... – выдавил он, и его голос дрожал, как лист на ветру. – Отстань.

Наступила секунда ошеломлённой тишины. Даже Ирина, казалось, была поражена. Леха смотрел на него, его лицо сначала выражало недоумение, потом медленно расплылось в широкой, блаженной улыбке. Это было именно то, чего он ждал.

– Ого! – протянул Леха. – лошок зашипел. Мамочку защищать решил? Это мило. – Он легко, почти небрежно, оттолкнул Никиту в сторону, так что тот едва удержался на ногах, врезавшись плечом в стену. – Но не волнуйся. Я её не сломаю. Я её просто... хорошенько проучу. За высокомерие. Покажу, где её место.

Ирина, тем временем, пришла в себя. Её ярость не утихла, но в ней появились новые, странные нотки. Она смотрела на Никиту, втиснутого в стену, на его перекошенное от страха лицо, потом на Леху, который уже повернулся к ней, готовый действовать.

Внезапно Никита вернулся в реальность. Сработал будильник. «Ах, уроки, точно...» - подумал он про себя, и встав с кровати, направился к портфелю.

Квартира погрузилась в тяжёлую, звенящую тишину после того, как Никита сел за стол делать уроки.

– Никита! – её голос, резкий и властный, прорезал тишину. – Иди сюда!

Он поплёлся, чувствуя себя псом на поводке. В спальне пахло её духами, табаком и чем-то новым – резким, медицинским запахом. Ирина стояла спиной к нему, уже сняв водолазку и юбку. На ней были только те самые чёрные стринги. На кровати лежали: бутылка с бесцветной жидкостью (лосьон, как он понял) и маленькая баночка с вазелином.

– Смотри, – сказала она, не оборачиваясь, и её голос был лишён эмоций, буднично-деловитым. – До полуночи пара часов. Надо подготовить поле боя. Иначе этот дебил мне всё порвёт, и потом ходить не смогу. А мне, между прочим, на работу завтра вставать.

Она наконец повернулась к нему. Её лицо было сосредоточенным, как у хирурга перед операцией. – Ты будешь помогать. Потому что я до задницы своей не везде могу дотянуться как надо. И потом, это твоя проблема в конце концов. Так что засучивай рукава.

Никита кивнул, глотая комок в горле. Его взгляд невольно скользнул вниз, по её телу, задержавшись на том самом месте, ради которого всё и затевалось.

Она прилегла, уткнувшись лицом в сложенные руки. Её поза была одновременно покорной и вызывающей. Вся её спина, узкая талия и затем – этот внезапный, мощный взлёт бёдер и ягодиц. Стринги, эти две тонкие чёрные ниточки, тонули в глубокой межъягодичной щели, лишь подчёркивая масштаб и форму того, что они якобы прикрывали.

Никита замер у кровати, его дыхание участилось. Он видел эту плоть в движении, дрожащей, пружинящей. Но видеть её в статике, в такой близости, было другим, более интенсивным опытом.

Это была жопа его матери.

Мысль ударила в висок, как молот. Не абстрактная «женская попа», а конкретная, с родинкой чуть левее центра правой половинки. Та самая, на которую он, бывало, украдкой смотрел, когда она наклонялась за чем-то в холодильнике в одних шортах. А теперь она лежала перед ним, обнажённая и беззащитная, и ему предстояло трогать её.

– Чего смотришь? – раздался её хриплый голос из-под руки. – Жопы раньше не видел? Или у тебя уже кондрашка от одного вида? Подгорает, да?

– Нет, – выдавил он.

– Тогда работай. Сначала лосьоном. Обезжирить и очистить кожу. Чтобы потом масло лучше впиталось.

Он взял бутылку с лосьоном, налил немного в ладонь. Холодная жидкость заставила его вздрогнуть. Он медленно, словно боясь обжечься, прикоснулся ладонью к верхней части её левой ягодицы.

Кожа была неожиданно горячей. Гладкой, но не идеально – чувствовались мельчайшие, невидимые глазу неровности, поры. Под его пальцами плоть была плотной, упругой, но при этом невероятно податливой. Он начал втирать лосьон круговыми движениями, стараясь не думать.

Ирина вздохнула, и её тело слегка дрогнуло. – Сильнее, что ли. Ты не картину пишешь. Разомникак следует. Чтобы кровь прилила.

Он усилил нажим. Его пальцы погружались в мягкую, но сопротивляющуюся массу. Он разминал её, как тесто, чувствуя, как под кожей играют мощные мышцы. Каждая ягодица была огромной, сочной глыбой. Он двигался от внешних округлостей к центру, к той самой щели, где чёрная ткань стрингов врезалась в плоть.

– Хорошо, – пробормотала она, и в её голосе послышалась лёгкая, едва уловимая одышка. – Теперь вторую. Не забудь.

Он перешёл на правую. Процесс был гипнотическим. Ритмичные, давящие движения. Тепло, исходящее от её тела. Медицинский запах лосьона, смешивающийся с её естественным, глубоким, женским ароматом. Его собственное возбуждение, тугое и постыдное, упиралось в ширинку спортивных штанов.

Когда он закончил с лосьоном, кожа на её ягодицах слегка порозовела, стала ещё более гладкой и блестящей.

– Теперь масло, – сказала Ирина, и её голос звучал приглушённо. – Но его, блять, мало осталось. Экономь.

Никита взял флакон. Он был почти пуст. Он налил немного масла в ладонь – золотистая, густая жидкость, пахнущая оливками и солнцем. Он снова прикоснулся к ней.

Эффект был мгновенным и другим. Масло было тёплым, скользким. Его ладони теперь не втирали, а скользили по её коже, с лёгким, влажным звуком. Каждое движение оставляло за собой блестящий, маслянистый след, подчёркивая каждую выпуклость, каждую впадину. Он покрывал маслом всю поверхность – от поясницы до самых верхних частей бёдер. Кожа под его руками стала не просто горячей, а горящей, живой, сияющей.

– Бля, – тихо выругалась Ирина, и её бёдра слегка дёрнулись. – Холодное, сука.

– Оно уже не холодное, – пробормотал Никита, не в силах оторвать взгляд от того, как его пальцы скользят по её округлостям, как масло собирается в мелких складочках у края стрингов.

– Мало его, – констатировал он, переворачивая почти пустой флакон. – Наверное, не хватит... чтобы... хорошо всё смазать.

Ирина задумалась на секунду. Потом её плечи дёрнулись в подобии усмешки.

– Похуй. Наружное – это полдела. Главное – внутренняя подготовка. Чтобы он, мало ли, со своим монументом не порвал мне всю кишку. – Она помолчала. – Слушай сюда. Масла не хватит на полноценную растяжку. Значит, надо поработать пальцами. В самой попке. Размягчить, подготовить вход. А то мало ли у него, у этого хвастуна, хуй реально... ну, внушительный, блять. Я не хочу в больницу зашиваться.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и нереальные. Никита замер, его масляные руки застыли на её теле.

– Чего опять? – раздражённо спросила она. – Страшно? Думаешь, задница твоей мамаши тебе руку откусит? Да расслабься, она у меня сегодня будет не моя, а общественная собственность. Так что делай, что говорят. Сними эти тряпки. Ну, стринги имею ввиду.

Дрожащими пальцами Никита зацепил тонкие чёрные лямки, стягивавшиеся в самой глубине межъягодичной щели. Ткань была тёплой, почти горячей от её тела. Он потянул их в стороны, высвобождая то, что было скрыто.

И вот он увидел это во всей полноте.

Межъягодичная щель была глубокой, тёмной складкой между двумя массивными полушариями. Кожа там была более нежной, слегка более тёмного оттенка. А в самом низу, почти у самого начала бёдер, располагался анус.

Никита никогда так пристально не рассматривал анус взрослой женщины, тем более своей матери. Это был аккуратный, тёмно-розовый бутон, плотно сомкнутый, окружённый концентрическими складками. Он выглядел крошечным, хрупким и невероятно неприступнымна фоне окружающей его могучей, маслянистой плоти. Кожа вокруг него была чистой, гладкой, слегка поблёскивала от остатков лосьона.

– Ну что, впечатляет? – ехидно спросила Ирина, словно читая его мысли. – Вот в эту дырочку Леха мечтает свой хуй засунуть. Выглядит, конечно, непроходимо. Но всё меняется с хорошей смазкой и... настойчивостью. Так что не пялься, а действуй. Набери на пальцы того масла, что осталось. Или вазелина из банки.

Никита, двигаясь как автомат, сунул два пальца в банку с вазелином. Холодная, густая масса облепила его указательный и средний пальцы. Он снова посмотрел на тот маленький, сомкнутый бутон. Сердце колотилось так, что звенело в ушах.

– И... и что делать? – прошептал он.

– Что делать, что делать... – передразнила она с раздражением. – Массировать, идиот! Круговыми движениями. Вокруг. Потом... ну, потихоньку надавливать. Чтобы расслабилось. Нежно, блять, но уверенно. Не тычь, как слепой котёнок!

Он прикоснулся. Кончики его пальцев, густо покрытые вазелином, коснулись кожи вокруг ануса. Она была ещё более горячей, чем ягодицы. Он начал делать медленные, круговые движения, надавливая совсем слегка. Под его пальцами крошечное отверстие оставалось плотно закрытым.

– Сильнее, – проинструктировала Ирина, и её голос слегка дрогнул. – Не бойся. Она не фарфоровая.

Он усилил нажим. Его пальцы скользили по складкам, разглаживая их, втирая вазелин. Постепенно, под его настойчивым, маслянистым массажем, мышцы вокруг ануса начали сопротивляться меньше. Он чувствовал, как они поддаются, как то самое крошечное отверстие под его пальцами слегка... подаётся.

– Вот... так, – выдохнула Ирина, и её бёдра слегка приподнялись, инстинктивно подставляясь под его пальцы. – Теперь... одним пальцем. Попробуй.

Никита замер. Одним пальцем. Попробуй. Эти слова эхом отозвались в его воспалённом сознании. Он сфокусировался на указательном пальце, обильно смазанном вазелином. Он приставил подушечку пальца прямо к центру ануса. Тот всё ещё был сомкнут, но уже не так непроницаемо.

– Давай же, – прошептала она, и в её шёпоте послышалась не только нетерпеливая команда, но и что-то ещё – хриплая, тёмная заинтересованность.

Он надавил.

Сопротивление было сильным, упругим. Мышцы анульного сфинктера сжались, не пуская его. Но вазелин делал своё дело, его палец скользил. Он надавил сильнее, упорно, сконцентрировав всю силу в одном пальце.

И вдруг – сдалось.

Кончик его пальца продавил первую, самую тугую мышечную манжету. Он почувствовал, как плотное, горячее кольцо мышц обхватывает его палец, сжимается вокруг первой фаланги. Это было невероятно тесно, невероятно горячо и влажно.

Ирина резко вдохнула, и всё её тело вздрогнуло. Её ягодицы инстинктивно сжались, пытаясь вытолкнуть вторжение, но это лишь сильнее сдавило его палец.

– Бля... – выдохнула она, и в её голосе не было боли, а было нечто вроде удивлённого ощущения. – Во как...Ладно... не двигайся пока. Дай привыкнуть.

Никита застыл, его палец закупоренный в её теле. Он чувствовал пульсацию, ритмичные, судорожные сжатия мышц вокруг него. Тепло было не просто кожным, а внутренним, глубоким, идущим из самой её сердцевины. Он смотрел на то место, где его палец исчезал в её плоти, на растянутый, теперь уже слегка приоткрывшийся анус, обхватывающий его. Его собственная эрекция стала почти болезненной.

– Теперь... – прошептала Ирина, и её голос был хриплым от напряжения, –. ..попробуй... пошевелить. Очень медленно. Вперед-назад. Но немного. Чтобы... растянуть.

Он повиновался. Сначала просто согнул палец внутри. Мышцы тут же ответили мощным, почти болезненным сжатием. Он замер.

– Не останавливайся, – прошипела она. – Привыкает.

Он начал двигать пальцем. Очень медленно, всего на сантиметр вперёд и назад. Движение было невероятно тугим. Каждое продвижение вперёд встречалось сопротивлением упругих, горячих стенок. Каждое движение назад мышцы пытались задержать, словно не желая отпускать. Вазелин смешивался с естественной слизью её тела, делая движение чуть легче, но не менее ощутимым. Он чувствовал каждую складку, каждую неровность внутренней поверхности. Это было интимнее, глубже и грязнее, чем он мог себе представить.

Ирина дышала неровно, её спина вздымалась. Она не издавала звуков, но её тело говорило само за себя. Ягодицы время от времени непроизвольно сжимались, а затем расслаблялись, как будто пытаясь приспособиться к этому неожиданному, но методичному вторжению.

– Нормально... – выдохнула она через какое-то время. – Теперь... попробуй второй. Рядом с первым.

Никита, движимый странной смесью ужаса и азарта, поднёс свой средний палец, тоже густо смазанный, к растянутому, сияющему вазелином отверстию. Кончик пальца упёрся рядом с указательным. Анус теперь был приоткрыт, выглядел растянутым, более тёмным, влажным.

– Вместе, – скомандовала Ирина, и в её голосе впервые прозвучала лёгкая, едва слышная одышка. – Медленно.

Он надавил обоими пальцами одновременно. Сопротивление было яростным. Мышцы сфинктера, уже растянутые одним пальцем, яростно сжались, пытаясь не пустить второго захватчика.

Ааах... – сорвалось с губ Ирины, на этот раз это был не контролируемый выдох, а короткий, приглушённый стон. Её тело выгнулось, ягодицы напряглись до предела, зажав оба его пальца в тисках невероятной, пульсирующей тесноты и жары.

Никита замер, ослеплённый ощущениями. Два его пальца были зажаты в её заднем проходе. Он чувствовал, как их костяшки тесно прижаты друг к другу, как горячие, бархатистые стенки сжимаются вокруг них волнообразно, ритмично. Это была самая плотная, самая интимная хватка, которую он когда-либо испытывал. Запах смешавшегося вазелина, её тела и чего-то глубокого, мускусного ударил ему в ноздри.

– Блять... – выругалась она, уткнувшись лицом в подушку – Тесно, сука... Хорошо тесно... Так, не двигайся... Дай привыкнуть по-настоящему...

Они застыли в этой сюрреалистической позе: мать, раскинувшаяся на кровати с обнажённой, маслянистой задницей, и сын, стоящий на коленях сбоку от кровати, с двумя пальцами, глубоко засунутыми в её анус. Тишину нарушало только их неровное дыхание.

Прошла минута. Две. Мышцы вокруг его пальцев постепенно, очень медленно, начали расслабляться. Напряжение спадало, уступая место другому ощущению – не столько боли, сколько глубокому, непривычному наполнению.

– Теперь... – голос Ирины был приглушённым, но твёрдым, –. ..шевели. Очень медленно. Вместе. Как будто... расширяешь.

Никита начал двигать пальцами. Движение было по-прежнему очень тугим, но теперь уже не таким сопротивляющимся. Его пальцы скользили внутрь и наружу на пару сантиметров, раздвигая упругие, податливые стенки. Он чувствовал, как они обхватывают каждый сустав, как внутренняя поверхность, невероятно гладкая и горячая, ласкает его кожу. Каждое движение вглубь встречало чуть больше пространства, но затем, на обратном пути, мышцы снова мягко сжимались, словно целуя его пальцы на прощание.

Ирина начала тихо, прерывисто дышать. Её бёдра стали слегка подрагивать в такт его движениям. Она не стонала, но время от времени издавала короткие, хриплые выдохи, когда он входил особенно глубоко.

– Нормально... – прошептала она. - Молодец, сынок...готовь мамину попку....

Её слова, похабные и одобряющие, ударили в Никиту с новой силой. Его член, и так тугой, будто готовый лопнуть, пульсировал в унисон с движениями его пальцев внутри неё. Безумие ситуации накрывало его с головой: он, её сын, готовил её анус к тому, чтобы туда вошёл другой мужчина. И делал это с такой тщательностью, с таким погружением в процесс, что это уже переставало быть просто помощью. Это становилось актом.

– Мам... – услышал он свой собственный, хриплый, чужой голос. – А может... для тренировки... япопробую... хуй вставить в тебя?

Тишина, наступившая после его слов, была оглушительной. Даже её дыхание замерло. Его пальцы внутри неё тоже застыли.

Потом Ирина резко дернулась. Её тело напряглось, ягодицы сомкнулись, с силой вытолкнув его пальцы наружу с влажным, неприличным чпоком.

Она перекатилась на бок, а затем села на кровати, отстраняясь от него. Её лицо, секунду назад расслабленное и отрешённое, теперь исказила гримаса яростного, ледяного презрения.

– Ты что, блять, совсем ахуел?! – прошипела она, и каждый звук был как удар хлыста. – Хуй вставить?! Ты про какой хуй, сопляк, говоришь? Про свой писюн-спичку, который от одного прикосновения уже, наверное, мокрый? Ты? В мою жопу? Да ты, мелкий пездюк, вообще себе цену не знаешь!

Она встала с кровати, её грудь тяжело вздымалась под чёрным бюстгальтером. Маслянистые, блестящие ягодицы напряглись.

– Ты думаешь, раз ты пару пальчиков засунул, ты уже освоился? Что ты теперь имеешь право? Да пошёл ты нахуй, Никита! Ты здесь только для того, чтобы помочь и потом секундомер включить! Ты – зритель! Статист! Ничтожество, которое даже в порно не смотрит ничего сложнее миссионерской позы! А я, между прочим, готовлюсь к реальному мужчине, у которого, возможно, хуй в два раза больше чем у тебя! Какая нахуй тренировка с тобой? Ты что, пробку от шампанского мне имитировать собрался? Иди нахуй!

Она говорила быстро, яростно, её матерные тирады хлестали его, как град. Никита отпрянул, его лицо горело от стыда и унижения. Его собственная эрекция, казалось, скукожилась и умерла под этим потоком брани.

– Всё, – отрезала Ирина, тяжело дыша. – Концерт окончен. Ты свою грязную работу сделал. Спасибо, кстати. Жопа теперь действительно в тонусе и готова. А теперь – вали из моей комнаты. Нахуй. Иди в свою конуру и жди. Чтобы в двенадцать я тебя уже видел с секундомером, а не с тупым, испуганным лицом. Понял?

Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его пальцы, всё ещё липкие от вазелина и её внутренней влаги, бессильно повисли вдоль тела.

– Понял?! – рявкнула она.

– Понял, – прохрипел он.

– Тогда свали!

Никита развернулся и почти выбежал из комнаты, хлопнув дверью. Он прислонился к стене в коридоре, его сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди. За дверью он услышал, как Ирина тяжело опустилась на кровать, затем – шуршание, словно она вытирала остатки масла полотенцем.

Никита стоял в коридоре, прислонившись горящим лбом к прохладной стене. За дверью спальни царила тишина, но он чувствовал её – густую, липкую, заряженную тем, что только что произошло. Его член, пристыженный и смятый её яростью, всё ещё пульсировал тупой, навязчивой болью незавершённости. Но под ней, глубоко внутри, тлел уголёк другого чувства – возбуждения. От той невероятной тесноты, которую он ощутил. От её реакции. От всей этой безумной, похабной реальности.

Он слышал, как она двигается за дверью. Шуршание полотенца. Лёгкий стук, возможно, банки с вазелином. Потом – звук открывающегося шкафа, шелест ткани. Она одевалась. Или, может, наоборот, выбирала что-то особенное для... него.

Время, казалось, сжалось в тугой, тягучий комок. Он украдкой глянул на часы в телефоне. 23:32. Оставалось меньше получаса. Двадцать восемь минут. Его сердце ёкнуло.

Он не мог просто стоять здесь. Не мог пойти в свою комнату и ждать, как послушный пёс. Вопросы, грязные и жгучие, роились в голове, вытесняя стыд. Он медленно оттолкнулся от стены и, почти не дыша, придвинулся к её двери. Она была неплотно прикрыта. Он заглянул в щель.

Ирина стояла перед зеркалом в полный рост, спиной к нему. На ней уже не было ничего, кроме чёрного кружевного бюстгальтера и таких же стрингов, но других – ещё более откровенных, почти невесомых. Она изучала своё отражение, а точнее – свою задницу. Её руки скользили по маслянистой, всё ещё блестящей коже ягодиц, ощупывая и оценивая. Она слегка приседала, поворачивалась боком, выгибала спину, заставляя мышцы напрягаться и играть под кожей. Это был не самолюбующийся ритуал, а инспекция. Осмотр товара перед продажей. Или оружия перед боем.

– Мам? – его голос прозвучал хрипло и неуверенно.

Она не обернулась, лишь встретила его взгляд в зеркале. Её глаза были тёмными, нечитаемыми.

– Чего? Не нагляделся? – её тон был спокойным, почти усталым, без прежней ярости.

Он переступил порог, чувствуя себя нарушителем. Воздух в комнате был густым от запахов – её духов, табака, масла, вазелина и того особенного, женского запаха, который теперь был для него не просто абстракцией.

– Осталось... полчаса, – пробормотал он.

– Я в курсе, – она наконец отвернулась от зеркала и села на край кровати, доставая пачку сигарет и электронную зажигалку. – Чего хочешь? Просто констатировать факт?

Никита замер посреди комнаты. Его взгляд упал на банку с вазелином, стоящую открытой на тумбочке. На смятое полотенце с масляными пятнами. На её тело, такое близкое и такое недоступное.

– А... что если он продержится? – выпалил он наконец, и сам удивился своей наглости. – Все пятнадцать минут?

Ирина затянулась, выпустила струйку пара. Уголок её губ дрогнул в подобии усмешки.

– Да хуй там плавал, – отрезала она грубо. – Прожить пятнадцать минут в этой дырочке? Он? Этот сопляк? Ты же сам видел, какая у меня жопа. Тугая. Мышцы, как стальные канаты. Я ими орехи дробить могу, не то что хлипкий хуёк какого-то хвастунишки. Он туда сунет – она его зажует, как удав кролика. Захватит, сожмёт – и через две, максимум три минуты он уже будет хныкать и брызгать, как пацан на первом разе. Всё.

Её слова, такие вульгарные и уверенные, обжигали. Никита почувствовал, как по его спине пробежал холодок, но внизу живота что-то ёкнуло, теплое и предательское.

– Но... а если нет? – он настаивал, как будто хотел услышать самое худшее. – Если он... продержится?

Ирина вздохнула, протянула руку и стряхнула пепел в пустую банку из-под лосьона.

– Ну, если нет – значит, значит, проиграла. Придется, как и говорила, сосать ему каждый день. Утром, перед школой, наверное. Чтобы он бодрым был.

– И ты... будешь сосать? – голос Никиты предательски дрогнул. – И... глотать тоже?

Она расхохоталась – коротким, хриплым, неприятным смехом.

– Да хуле там сосать-то, – сказала она, пожимая плечами. – Я та ещё хуесоска, между прочим. Бывало, и не такое глотала. Пару минут – и он кончит. С такими-то торопыгами это не проблема. А глотать? – Она прищурилась, глядя на него сквозь дым. – Хуй его знает. Вообще не по понятиям не глотать, если сосёшь. Это как полдела сделать. Так что да, наверное, глотну. Ради приличия.

Никита стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Его мать, сидящая напротив в одних кружевных трусиках, спокойно и похабно рассуждала о том, как будет глотать сперму своего сына-одноклассника, его обидчика. В его голове вспыхнули образы: её накрашенные губы, обхватывающие член Лехи, её щёки, втянутые от усилия, её горло, работающее глотком... Его собственная слюна стала горькой.

Ира видела его шок. Видела, как побелели его костяшки, сжатые в кулаки, как задёргалась мышца на скуле. И это, кажется, развеселило её. Глаза её заблестели нехорошим, колючим огоньком.

– Что, сынок, подгорает? – сладко спросила она, затягиваясь. – Представляешь, как твоя мамаша будет на коленках перед этим уродом ползать? Рот открывать, чтоб он свой вонючий хуй ей в глотку пихал? А она ещё и причмокивать будет, да? Смачно так. И глотать. Чтобы ничего не пролилось. Аккуратная я.

– Хватит, – прохрипел он.

– А что? Правда глаза колет? – она не унималась, наслаждаясь его мучениями. – А если он, мало ли, в жопу кончит? Попросит. Скажет: «Ирин, я в твой анус хочу». Ну, я же не откажу, раз пари проиграла. Придется подставлять эту самую, подготовленную попочку, чтобы он её своей кончой, как кремом, заполнил. Горячей такой, густой. А потом ты, может, мыть её будешь за мной? А?

– ЗАТКНИСЬ! – крикнул он, и его голос сорвался на визгливую ноту. Он сделал шаг вперёд, его руки дрожали.

Ирина лишь ухмыльнулась шире.

– Ой, закипел наш мальчик. Защитить мамочку хочешь? Опоздал, сынок. Ты её уже сам пальчиками в самой интимной дырочке поковырял. Так что мораль теперь можешь оставить при себе. Бесхребетное ты говно.

Он сглотнул комок ярости и унижения. Она была права. Он был частью этого. Активным участником. И это знание жгло сильнее её слов.

– А если... – он заставил себя говорить, выуживая из неё самые страшные детали, как заноза из раны, –. ..а если он выиграет не только это пари? Вот... с первого раза. А потом... ну, захочет ещё? Ты же сказала – каждый день. А если он... если у него действительно... большой? И толстый?

Её лицо на секунду стало серьёзным. Она задумчиво выпустила дым.

– Ну, если реально большой и толстый – тогда, блять, пиздец, – констатировала она без эмоций. – Тогда, значит, будет ебать меня и в рот, и в жопу каждый день на протяжении всего месяца. По полной программе. Утром – минет с глотанием, вечером – анал до отказа. А ты, сынок мой любимый, будешь не просто ебланом, которого все засерают, а ещё и сыном шлюхи. Самой настоящей, общаковой шлюхи, которая отрабатывает долги своей попкой и глоткой. Красиво, да?

Каждое слово било точно в цель. Никита почувствовал, как его лицо горит, а в ушах шумит. Картина была нарисована слишком ярко, слишком отчётливо. Он видел это. Каждый день. Унижение, растянутое на недели.

– И что? – выдохнул он. – Тебе... всё равно?

Ирина посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. Потом потушила электронную сигарету, отложила её в сторону.

– Мне похуй, Никита, – сказала она тихо, но так, что каждое слово прозвучало, как приговор. – Совсем похуй. Если хуй большой – ну, и пускай натягивает жопу. Терпеть недолго. Больно – да, будет. Противно – возможно. Но ощущения... интересные. А сосать... – она слегка пожала плечами, и кружева бюстгальтера скользнули по её смуглой коже. – Утренний минет ещё ни одной бабе не помешал. Разбудит получше кофе. Освежит. Да и практика никогда не бывает лишней. Так что не парься. Выиграю я – мы с тобой посмеёмся над этим кретином. Проиграю – ну, значит, месяц поработаю ртом и очком. Жизнь не кончится.

Её цинизм был ледяным и абсолютным. В нём не было ни капли стыда, ни тени сомнения. Она говорила о своём теле, о своей заднице и рте, как о инструментах, о рабочих инструментах, которые можно использовать, а потом вытереть и забыть. И это было страшнее любой истерики.

Никита молчал. Что он мог сказать? Его моральные упрёки разбивались об эту броню пофигизма, как стеклянные шарики о бетон.

Ирина поднялась с кровати. Она подошла к шкафу, достала оттуда что-то шёлковое, чёрное – короткий, облегающий халатик, больше похожий на пеньюар. Накинула его на плечи, но не стала завязывать. Полы распахнулись, открывая бюстгальтер, стринги и всю ту величественную, маслянистую плоскость её живота и бёдер.

– Время-то идёт, – заметила она, глядя на часы на тумбочке. 23:41. – Скоро звезда придёт. Ты готов к своей роли? Секундомер взял?

Он кивнул, не в силах говорить.

– Запомни, – её голос стал жёстким, командным. – Ты стоишь рядом. Но не ближе, чем на метр. Ты смотришь. Ты считаешь. Как только он кончит – ты кричишь время. Громко и чётко. Если пятнадцать минут не прошло – мы выиграли. Если прошло –... ну, ты в курсе. Всё, что будет происходить – не твоё дело. Не стони. Не отворачивайся. Ты – свидетель. Нейтральный. Понял?

– Понял, – выдавил он.

– И ещё. Если у него с первого раза не получится – ну, там, перевозбудился, не встал – время всё равно идёт. Пари – на пятнадцать минут в жопе. Если он за эти пятнадцать минут не сможетеё трахнуть – это его проблемы. Мы выиграли. Так что следи.

Она говорила это со знанием дела, как опытный рефери на подпольном бою. Никита снова кивнул. Его разум пытался обработать эти чудовищные правила, но они увязали, как в трясине.

Ирина прошлась по комнате, поправляя складки на халате. Она была не просто возбуждена – она была собрана. Сфокусирована. Как хищница перед прыжком. Её волнение было не нервным, а рабочим, почти спортивным.

– Страшно? – вдруг спросила она, остановившись перед ним.

Он пожал плечами. Да, было страшно. Но не так, как раньше. Теперь страх был смешан с чем-то другим – с болезненным любопытством, с грязным предвкушением, с жгучим желанием увидеть. Увидеть, как эта женщина, его мать, будет унижена. Или, наоборот, как она унизит другого. Оба исхода казались одинаково порочными и одинаково притягательными.

– Нормально, – пробормотала она, как будто отвечая на его невысказанные мысли. – Всё первый раз бывает. И последний, надеюсь.

Она отошла к окну, отодвинула край шторы, посмотрела вниз, на тёмный двор. Никита видел её профиль – решимый подбородок, прямой нос, губы, сжатые в тонкую линию. В её позе была какая-то уязвимость, которую она тут же скрыла, резко отпустив штору.

– Пойду, наверное, ещё разок подмоюсь, – сказала она больше для себя. – А то масло это... липкое.

Она направилась к двери ванной, проходя мимо него. Он почувствовал исходящее от неё тепло, уловил знакомый теперь запах – смесь парфюма, пота и чего-то глубоко интимного. Его рука дёрнулась – неосознанное движение, как будто он хотел её остановить, коснуться.

Она это заметила. Остановилась. Повернула голову. Её взгляд скользнул по его лицу, потом вниз, к явной выпуклости в его спортивных штанах. Уголок её рта дрогнул.

– Не вздумай, – тихо, но очень чётко сказала она. – Пока я там – ты иди на кухню. Выпей воды. Успокойся. А то с таким стояком ты только смущать всех будешь. Он и так, наверное, обосрётсяот волнения. Не нужно ему конкурентов.

И она скрылась в ванной, притворив за собой дверь. Через мгновение послышался звук льющейся воды.

Никита остался один посреди комнаты, пропитанной её присутствием. Его член, действительно, стоял колом, болезненно тугим, будто вырезанным из дерева. Он посмотрел на дверь ванной, потом на кровать – ту самую, где всего полчаса назад его пальцы исчезали в её теле. На смятые простыни, на банку с вазелином.

Он послушался её. Вышел из комнаты, направился на кухню. Включил свет. Яркий, неоновый, безжалостный. Он налил себе стакан воды из-под крана, выпил залпом. Холодная жидкость не помогла. Мысли кружились, как осы: большой и толстый... будет ебать рот и жопу каждый день... сын шлюхи... утренний минет... зажует, как удав...

Он поставил стакан в раковину, ухватился руками за край столешницы. Его отражение в тёмном окне было бледным, искажённым. Кто ты? – спросил он у своего отражения. Что ты делаешь?

Ответа не было. Был только тяжёлый, горячий груз внизу живота и звонкая, нарастающая тишина в квартире. Тишина, которую вот-вот должен был нарушить звонок.

Он посмотрел на часы на микроволновке. 23:49.

Он вернулся в коридор. Ванная была тихой. Вода перестала течь. Он прислушался – тихие шорохи, звук открывающегося флакона. Она чем-то мазалась. Может, кремом. Или... специальной смазкой.

Он подошёл к своей комнате, зашёл внутрь. Сесть не мог. Стоял посреди беспорядка, слушая, как бьётся его сердце. Его взгляд упал на телефон, лежащий на столе. Секундомер. Он взял его, разблокировал. Нашёл приложение. Запустил. На экране поплыли зелёные цифры: 00:00:00. Он сбросил. Потренировался: запуск, пауза, сброс. Движения были автоматическими. Его разум был где-то далеко.

Из ванной наконец вышла Ирина. Он услышал скрип двери, её шаги по коридору. Она прошла мимо его комнаты, не заглядывая. Он вышел вслед за ней.

Она стояла в гостиной, возле большого дивана. Пеньюар был завязан теперь, но очень слабо, так что глубокий вырез груди и разрез на бедре. Она поправляла волосы перед зеркалом в прихожей. Они были слегка влажными на кончиках, темнее обычного. Она выглядела... готовой. Не просто вымытой, а подготовленной. Лицо было спокойным, почти бесстрастным, но в глубине глаз горел тот же самый азартный, жестокий огонёк, что и в кинотеатре.

– Ну что, сынок, готов к шоу? – спросила она, ловя его взгляд в зеркале.

Он молча показал ей телефон с открытым секундомером.

– Молодец, – сказала она без интонации. – Теперь стой там, у стенки. Чтобы видно всё было, но ты не мешался.

Он занял указанное место – у стены, между книжным шкафом и торшером. Отсюда был отличный вид на диван и пространство перед ним. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет.

Ирина прошлась по гостиной, поправила подушку на диване, смахнула невидимую пылинку. Её движения были плавными, почти ритуальными. Она подошла к окну, ещё раз взглянула на улицу. На её лице мелькнула тень... нет, не нервозности. Нетерпения.

Тишину в квартире прорезал резкий, наглый дверной звонок. Не один, а два раза подряд, как будто кто-то тыкал в кнопку кулаком. Никита вздрогнул всем телом, словно его ударили током. Ирина, стоявшая у окна, лишь медленно выдохнула струйку пара от электронной сигареты.

– Ну, понеслась, – произнесла она спокойно и направилась к двери.

Никита застыл у стены, пальцы судорожно сжали телефон. Он слышал, как щёлкнул замок, как скрипнула дверь.

– Ну привет, шлюха, – раздался знакомый, нарочито грубый голос Лехи.

– Заходи, не задерживайся, – ответила Ирина без тени волнения. – Обувь снимай, гондон.

Послышались шаркающие шаги. В проёме гостиной появился Леха. Он был один. Видимо, Витек и Семён остались ждать на улице или разошлись по домам. Он оглядел комнату наглым, оценивающим взглядом, который задержался на Никите, стоящем у стены, и скользнул по Ирине с ног до головы. На его лице расплылась ухмылка.

– Ну ты и оделась, Ирин... Как шлюха порядочная. Молодец, понимаешь в чём мужикам нравится.

На Ирине был только тот короткий чёрный шёлковый халат, завязанный на один слабый узел. При движении полы расходились, открывая длинные, загорелые ноги и намёк на чёрное кружево между ними. Она не ответила на его «комплимент», лишь подошла к центру комнаты, к дивану.

– Ну что, пацан, готов проиграть? – спросила она, поворачиваясь к нему.

– Я-то готов, – огрызнулся Леха. Он стал расстёгивать свою кожаную куртку, скинул её на ближайший стул. Потом потянулся к поясу джинсов. – Твоя жопа готова принять чемпиона?

Никита наблюдал, как его обидчик, не стесняясь, расстёгивает ширинку и засовывает руку внутрь, поправляя что-то. Его собственный рот пересох. Леха вытащил руку и начал спускать джинсы и боксёрки вместе. Они упали к его ногам. Он стоял теперь в носках и простой футболке, и из-под её подола уже виднелось основание его члена.

– Так, блять, смотрим, что у нас тут, – проворчал Леха, наконец вытаскивая его на воздух.

Ирина, которая до этого сохраняла каменное спокойствие, сделала едва заметный шаг назад. Её глаза, ранее насмешливые и уверенные, расширились. Даже Никита, с его скудным опытом, ахнул мысленно. Хуй Лехи был... огромным. Не просто длинным, а толстым, с мощной, вздутой головкой тёмно-багрового цвета, на которой уже выступала прозрачная капля. Вены пульсировали по всей длине, делая его похожим на какое-то древнее, устрашающее оружие.

– Ёбаный в рот... – вырвалось у Ирины, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучало неподдельное, животное изумление. – Как ты с этим, блять, ходишь?

Леха расхохотался, гордый и довольный её реакцией. Он даже потряс им немного, и тот отдался тяжёлой, мясистой дрожью.

– Вот такой вырос, сучка. Природа не обделила. Че, передумала? Боишься, что твоя тугенькая попочка не справится?

Ирина сглотнула. Быстрый, нервный жест. Её уверенность, казалось, дала первую трещину при виде реального масштаба «проблемы». Но отступать было поздно. Она выпрямилась, и маска холодной дерзости вернулась на её лицо.

– Боюсь, блять, как же, – сказала она с преувеличенным сарказмом. – Сейчас расплачусь. Давай уже, не тяни резину. Чем больше болтаешь, тем быстрее кончишь просто от вида моей жопы.

Леха фыркнул, подошёл ближе. Он даже не смотрел на Никиту, будто того и не существовало. Его взгляд был прикован к Ирине, к узлу на её халате. Он протянул руку, дёрнул за кончик пояса. Узел легко развязался, и шёлковое полотнище соскользнуло с её плеч, упав на пол бесшумным чёрным облачком.

Она замерла перед ним в одном только чёрном кружеве. Бюстгальтер едва сдерживал её полную грудь, а стринги выглядели жалкой ниточкой на фоне пышных, подготовленных, маслянисто блестящих ягодиц.

– Вот это вид... – прошептал Леха, и его голос охрип от вожделения. – Становись, сука. Раком. Хочу видеть, как она раздвигается.

Ирина медленно, с преувеличенной театральностью, повернулась к нему спиной. Она наклонилась вперёд, уперлась ладонями в сиденье дивана. Медленно, очень медленно развела ноги пошире. Мышцы её спины напряглись, а ягодицы, идеальные, округлые, приподнялись, открывая взгляду ту самую тёмную розетку, которую Никита так тщательно смазывал всего час назад. Она выглядела крошечной на фоне её тела и совершенно не готовой принять чудовище, которое нависло над ней.

Леха подошёл вплотную. Он шлёпнул её ладонью по ягодице, звонко, смачно. Белая отметина тут же проступила на загорелой коже.

– Красиво, – усмехнулся он. Он плюнул себе в ладонь, грубо смазал головку своего члена. Потом приставил её к самому центру её ануса. Тёмная, пульсирующая плоть упёрлась в маленькое, сморщенное отверстие. Контраст был чудовищным. – Ну что, лошок, включай таймер! Начинаем отсчёт моего триумфа!

Никита вздрогнул, судорожно ткнул пальцем. Зелёные цифры поплыли: 00:00:01... 00:00:02...

Ирина замерла. Её спина была напряжена в струну. Леха упёрся руками ей в бока и наклонился над ней. Его лицо исказилось гримасой усилия.

– Принимай, шлюха!

Он рванул бёдрами вперёд.

Раздался негромкий, сдавленный стон Ирины. Не от удовольствия. От боли. Толстая головка лишь расплющилась о плотное мышечное кольцо, не входя внутрь. Анус, несмотря на всю подготовку, казалось, сжался ещё сильнее, отчаянно сопротивляясь вторжению.

– Бля... тугая, как обещала, – сквозь зубы процедил Леха. Он отступил на сантиметр и снова двинулся вперёд, уже с большим напором. Мышцы её ягодиц задрожали от напряжения. Головка снова уперлась, деформировалась, но не проходила. Только растягивала входное отверстие в болезненно бледное кольцо.

– Расслабься, сука! – огрызнулся он, шлёпая её снова.

– Я... расслаблена, уёбок! – выдохнула Ирина, но её голос был сдавленным, прерывистым. – Ты... просто... не умеешь!

Леха зарычал от злости и ущемлённого самолюбия. Он отодвинулся, снова плюнул на руку, смазал и себя, и её напряжённое отверстие. Потом снова пристроился, упёрся. На этот раз он не просто толкал, а ввинчивался, делая мелкие, но жёсткие поступательные движения.

Ирина вцепилась пальцами в обивку дивана. Её костяшки побелели. Из её горла вырвался сдавленный, хриплый звук, когда тупая, распирающая боль начала медленно, неумолимо побеждать сопротивление её тела.

Никита смотрел, заворожённый и ужасающийся. Он видел, как тёмная плоть по миллиметру, с трудом преодолевает мышечный барьер. Видел, как анус его матери, этот интимный, табуированный участок, растягивается до невероятных, невозможных размеров, обтягивая чудовищную головку. Зрелище было одновременно отвратительным и гипнотически притягательным.

– Давай... блять... – скрипел Леха, весь в поту. Его лицо покраснело от натуги.

И вдруг – раздался громкий, влажный, неприличный чавк.

Головка исчезла внутри. Всё её огромное основание утонуло в растянутом, дрожащем отверстии.

Ирина вскрикнула – коротко, резко. Её тело дёрнулось, как от удара током. Леха замер, тяжело дыша. Первая, самая сложная часть была пройдена.

Никита машинально глянул на секундомер. 00:02:33.

Всего две с половиной минуты на проникновение.

– Фух... бля... вот это жопа... – прохрипел Леха, ощупывая руками её бока, как бы утверждая свою власть. Потом он медленно, с наслаждением, оттянул бёдра назад, почти до половины вытащив член, и так же медленно вогнал его обратно.

Ирина застонала глубже, на этот раз в её голосе послышались не только боль, но и первые нотки чего-то другого – шока от заполнения, от глубины проникновения. Леха начал двигаться. Поначалу медленно, нерешительно, прислушиваясь к её реакции, к тому, как её тело принимает его. Но с каждым движением он набирал уверенность, темп, силу.

Чавк. Чавк. Чавк.

Звук был откровенным, влажным, неприличным. Он заполнил тихую гостиную, заглушая тяжёлое дыхание обоих. Ирина опустила голову на подушку дивана, её лицо было скрыто распущенными волосами. Но Никита видел, как её плечи вздрагивают в такт толчкам, как её ягодицы, эти великолепные, мощные половинки, отскакивают от ударов его бёдер, принимая их всей своей мясистой массой. Она приподнимала таз выше, инстинктивно подставляясь под более глубокое проникновение, и её анус, уже растянутый до предела, с каждым движением то исчезал, обтягивая входящий ствол, то на мгновение появлялся снова, красный, распухший, сияющий влагой.

Её глаза, которые Никита мог видеть в профиль, закатились, показав белки. Губы были приоткрыты, из них вырывалось прерывистое, хриплое дыхание.

– Ну... сколько там ещё? – выдохнула она, не поворачивая головы. Голос был хриплым, сдавленным.

Никита взглянул на телефон. Его пальцы дрожали. – Блин, мам... только четыре минуты прошло.

На её лице мелькнуло что-то вроде паники. Четыре минуты. А надо было продержать его пятнадцать. Боль была сильной, распирающей, но... терпимой. Однако сам факт, что прошло так мало, а её тело уже отдавалось этой грубой работе, заставил её действовать.

– Ну, раз так... – прошипела она, и в её тоне вновь появилась знакомая, похабная дерзость. – Тогда применяю фирменный приём, уёбок. Держись.

Она глубоко вдохнула, и вдруг её бёдра, её таз пришли в движение. Но не пассивно, от его толчков, а самостоятельно. Она начала трясти задницей. Быстро, мелко, вибрирующе, как профессиональная танцовщица на шесте. Мышцы её ягодиц заиграли под кожей бешеной, независимой пляской. И самое главное – она делала это внутри, работая теми самыми внутренними сфинктерами, о которых так хвасталась.

Чмок-чавк-чмок-чавк!

Звук стал частым, отрывистым, почти барабанной дробью. Её анус, и так туго обхватывающий член, теперь начал массировать его, сжимая и разжимаясь в бешеном, неконтролируемом ритме.

Леха ахнул. Его уверенное, властное выражение лица сменилось шоком, а затем диким, животным удовольствием.

– Вот так, шлюха! Тряси, сучка! Смотри, баклан, – он закричал через плечо Никите, не прекращая движений, – мамочка твоя, блять, трясёт! Я же говорил, что выебу её! Говорил!

Но в его голосе, сквозь торжество, уже слышалась первая нота напряжения. Эта внутренняя, бешеная работа её мышц была невыносимо хороша. Никита видел, как по внутренней стороне её бёдер, из-под тонкой полоски стрингов, по коже побежала первая, прозрачная струйка. Она капала из её киски, которую безумная тряска и глубокие толчки в соседнее отверстие довели до первого, стремительного оргазма.

Ирина затряслась всем телом, её стоны превратились в непрерывный, низкий стон. Её ягодицы на мгновение замерли, сжавшись в тугой, пульсирующий комок, а затем дрожь пробежала по ним новой волной. Она кончила. Молча, почти беззвучно, но её тело выдало всё: расслабление, короткий провал в движениях, затем новая, ещё более влажная волна смазки между ног.

Леха засмеялся, хрипло, победно.

– Уже? От одной жопы кончила, шмара? Ну ничего, сейчас я тебе помогу!

Ирина, отдышавшись, снова подняла голову. На её лице были слёзы – от боли, от унижения, от неконтролируемого удовольствия. Она была вся мокрая, потная, разгорячённая.

– Сколько... блять... ещё? – выдохнула она, и в её голосе уже не было прежней силы, только усталость и раздражение.

Никита, ошеломлённый увиденным, взглянул на таймер. – Ещё... Восемь, мамуль.

– Бляяяяять... – протянула она, но тут же вновь встряхнула головой, как бы отгоняя слабость. И снова, с ещё большим ожесточением, её бёдра пришли в движение. Теперь она не просто трясла, она вращала тазом, описывая восьмёрки, подставляя себя под его толчки так, чтобы они били в самые сокровенные, глубокие точки.

– Ммммм... бляяяять! – застонала она уже громко, без стеснения, её голос сорвался на высокую, почти визгливую ноту. – Ах, да! Хорошо то как, блять! Ох, ебать мой рот! Ох, какой большой, нахуй! Какой... огромный!

Она говорила это, подзадоривая его, наслаждаясь собственным развратом, издеваясь над самой ситуацией. Её слова, грязные и откровенные, были как щёлок на рану для Никиты, но он не мог оторвать глаз. Он видел, как её ягодицы пляшут в такт этим похабным восклицаниям, как её щёлка, открытая, блестящая от смазки и её собственных выделений, пульсирует в такт.

– Кончай уже, сука! Кончай, блять! – через плечо крикнула она Лехе, уже почти умоляюще. В её тоне была не только усталость, но и отчаяние. Она чувствовала, как его движения становятся резче, неритмичнее, как его дыхание сбивается. Он был на грани.

Но Леха, с перекошенным от наслаждения лицом, только зарычал в ответ: – Нихуя, блять! Ещё не!

Он вдруг схватил её за волосы у затылка, резко оттянул её голову назад. Ирина вскрикнула от неожиданности и боли. Её спина выгнулась неестественно, а ягодицы поднялись ещё выше, до предела открываясь. И он начал ебать её с новой, бешеной силой. Короткие, резкие, неистовые толчки, которые заставляли всё её тело биться о диван, а груди выскальзывать из чашечек бюстгальтера и тяжело колыхаться в такт.

– А-а-ах! Бля-я-ять! Ох, еба-а-ать! – её крики стали непрерывными, истеричными. Она больше не контролировала ни голос, ни тело. Глаза снова закатились, слюна тонкой нитью повисла на её губе. – Конча-а-аюююю! Кончаю, блять, сынок! Бляяяять, как же он ебееет! Кончааааюююю!

Её тело затряслось в новой, ещё более мощной судороге. Второй оргазм накрыл её с такой силой, что её ноги подкосились, и она почти повисла на его руке, вцепившейся в её волосы. Внутренние спазмы её ануса, уже и так безумные, стали ещё сильнее, пульсируя вокруг его члена сокрушающим, молочным ритмом.

И в этот момент, когда её крик достиг пика, раздался резкий, пронзительный звон таймера. Пятнадцать минут.

Леха издал дикий, хриплый рёв, похожий на крик раненого зверя. Его тело напряглось в одну сплошную судорогу. Он намертво вогнал свой член в самую глубь её задницы, прижался к ней всем телом, и Никита увидел, как посиневшие от напряжения яички дёрнулись, выстреливая залп за залпом горячей спермы прямо в её сжатые, пульсирующие глубины.

Он продержался. Ровно пятнадцать минут. Не больше.

Леха замер, тяжело дыша, всё ещё держа её за волосы. Потом медленно, с каким-то чавкающим, неприличным звуком, вытащил свой член. Он был мокрым, блестящим, покрытым смесью смазки, её слизи и его же семени. На его основании и головке виднелись густые, белые капли.

Он отпустил её волосы. Ирина беззвучно сползла с дивана на колени, потом на локти, уткнулась лбом в пол. Её спина тяжело ходила ходуном. Из её распахнутого, растянутого ануса, который теперь медленно, лениво закрывался, вытекала густая, белая струйка спермы Лехи. Она текла по промежности, смешиваясь с её собственными соками, и капала на пол между её раздвинутых ног.

Леха, еле стоя на ногах, натянул свои штаны. Он глянул на Никиту, который всё ещё стоял у стены, белый как полотно, с звенящим таймером в руке.

– Ну что, сын шлюхи, видел, как надо ебать твою мамашу? – он хрипло рассмеялся. – Записал время? Ровно пятнадцать, блядь. Ни секундой меньше. Так что, по условиям... Он подошёл к Ирине, которая лежала, не двигаясь, и шлёпнул её по мокрой от спермы ягодице. – Завтра утром, шлюха, жду минет перед школой. Не проспи. А пока... Он обернулся к Никите, порылся в кармане куртки и вытащил смятую тетрадь по алгебре. Швырнул её ему прямо в лицо. Тетрадь ударила по щеке и упала на пол. – ...пока сделай мне уроки. Сын шлюхи должен учиться, а не смотреть, как мамку в жопу ебут.

Он, покачиваясь, направился к выходу, на ходу натягивая куртку. Дверь открылась и захлопнулась. В квартире воцарилась тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая только прерывистым, хриплым дыханием Ирины.

Никита медленно опустил руку с таймером. Он смотрел на мать. Она всё ещё стояла раком, её могучая, прекрасная задница была поднята, обезображенная красными отметинами от шлепков, блестящая от смеси жидкостей. Из её ануса, снова медленно сжимающегося, но всё ещё зияющего, продолжала вытекать сперма. Тягучая, белая, она текла прямо в её раскрытую, влажную щель.

Он наклонился и поднял тетрадь. Руки дрожали. Безмолвно, не в силах произнести ни слова, он развернулся и поплёлся в сторону своей комнаты. На пороге он обернулся и бросил последний взгляд.

Ирина медленно, с нечеловеческим усилием, приподняла голову. Её волосы были в беспорядке, тушь размазана по щекам. Она встретила его взгляд. В её глазах не было ни стыда, ни слёз. Только пустота и ледяная, бездонная усталость.

– Ну что, блять... – прохрипела она, и её голос был похож на скрип ржавой двери. – Пиздец, сынуля. Ебать он меня теперь будет целый месяц, нахуй.

В этот момент её анус, как будто в ответ на её слова, сжался в последней, слабой судороге, и из него выплеснулась новая порция густой, тёплой спермы. Она потекла по её внутренней стороне бедра, оставляя блестящий след.

Никита отвернулся и зашёл в свою комнату, притворив дверь. Он не запер её. Просто стоял посреди темноты, сжимая в руках тетрадь по алгебре, слушая, как в гостиной его мать, медленно и с трудом, поднимается с пола.

•Бонус:

Ирина стояла на локтях, её спина тяжело вздымалась. Белая, густая жидкость медленно вытекала из её растянутого ануса, капая на паркет тёплыми, липкими каплями.

Никита стоял в дверном проёме своей комнаты, сжимая в потных ладонях тетрадь по алгебре. Он видел это. Видел, как её тело, такое могучее и непокорное всего час назад, теперь било мелкой дрожью, как у загнанного зверя. В ушах всё ещё звенел её хриплый крик: «Кончаю, блять, сынок!»

Ирина пошевелилась. Медленно, с тихим стоном, она перекатилась на бок, потом села на пол, прислонившись спиной к дивану. Ноги её были широко раздвинуты, чёрные кружевные стринги порваны и сползли на одно бедро. Она не пыталась их поправить. Её взгляд, мутный и отсутствующий, уставился в пустоту где-то между окном и телевизором.

– Ну что, стоял, смотрел? – её голос был низким, сиплым от крика. Она не смотрела на него.

Никита попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь невнятный хрип. Он кашлянул.

– Я... нет...

– Молчи, уёбок, – отрезала она, наконец повернув к нему голову. Её глаза были пусты, но в уголках губ дрожала знакомая, кривая усмешка. – Видел, как твою мамашу в жопу долбили? Видел, как она кончала, как последняя шалава, от чужого хуя?

Она выругалась с такой простотой, с таким отвратительным, бытовым цинизмом, что у Никиты свело желудок. Это было хуже, чем крики боли. Это было признание. Принятие.

– Мама... – выдавил он.

– Не «мама» я тебе сейчас, сука, – она резко дернулась, пытаясь встать, и зашипела от боли. Лицо её исказилось. – Ах, бляяять... Разъебал он мне всё там, гандон... Она оперлась на диван, поднялась. Белая струйка снова побежала по её внутренней стороне бедра. Она посмотрела на неё, потом на Никиту. – Что, противно? Рвотный рефлекс включается? Иди блевани в туалет, если не можешь смотреть на то, во что твою мать превратили.

Она повернулась и, тяжело переставляя ноги, пошла в сторону ванной. Её походка была странной, раскачивающейся, будто она вот-вот упадёт. Ягодицы, эти великолепные, властные половинки, теперь были покрыты алыми отпечатками ладоней Лехи и блестели на свету смесью смазки, её соков и его спермы.

Никита закрыл глаза. Но образ не исчез. Он горел на сетчатке: её закатившиеся глаза, трясущаяся в бешеном ритме попа, тот чавкающий, влажный звук...

Из ванной донёсся звук душа. Потом – глухой удар, будто что-то упало, и тихое, сдавленное ругательство. Никита сделал шаг вперёд, но остановился. Его ноги словно приросли к полу. Стыд, жгучий и всепоглощающий, сковал его. Стыд за неё. Стыд за себя. Стыд за ту тёмную, липкую искру возбуждения, которая всё ещё тлела где-то глубоко внизу живота, несмотря на отвращение.

Прошло минут двадцать. Вода выключилась. Ещё через несколько минут Ирина вышла из ванной. На ней был тот же короткий шёлковый халат, но теперь он был сухим и завязанным наглухо. Лицо было вымыто, с него исчезли следы туши, но осталась серая усталость под глазами и какое-то новое, жёсткое напряжение вокруг рта.

Она прошла мимо него, не глядя, и направилась на кухню. Никита услышал, как звякнула бутылка, как шипит открываемая банка с чем-то. Потом тишина.

Он не выдержал и осторожно просочился в дверь. Ирина стояла у окна на кухне, спиной к нему. Она курила сигарету, и время от времени поднимала ко рту банку какого-то энергетика. Плечи её были напряжены.

– Мама... – снова начал он, и на этот раз в его голосе прозвучала настоящая, детская растерянность.

– Чего тебе? – она обернулась. В её глазах не было ни капли нежности, только холодная, отстранённая ярость. – Уроки сделал? Мусор вынес? Посмотри на себя – стоишь, трясёшься, как баба после драки. Мужик из тебя, блять, никакой.

Каждое слово било точно в цель, привычно, отработанно. Но сегодня они жгли в тысячу раз сильнее.

– Зачем ты это сделала? – прошептал он.

Ирина затянулась, выпустила клубы пара. Рассматривала его, как странное насекомое.

– А что, по-твоему? Для твоего же блага, уёбок. – Она фыркнула. – Чтобы этот гондон отстал от тебя. Чтобы ты, наконец, перестал бояться своего говняного отражения в луже. Хотя, вижу, не помогло. Всё равно стоишь и сопли жуёшь.

– Но он... он же... – Никита не мог выговорить.

– Он меня выебал? – закончила за него Ирина с похабной откровенностью. – Да, выебал. В жопу. Как блядину. Она сделала глоток из банки. – Он – говно. Которое думает, что, засунув свою толстенную сосиску в женщину, становится богом. А я просто использовала это говно, как инструмент.

Она говорила это с такой леденящей, почти механической логикой, что Никита онемел. В её словах не было ни грана сожаления или стыда. Только холодный расчёт и презрение.

– А завтра? – выдавил он. – Он сказал... минет... перед школой.

На лице Ирины мелькнула тень чего-то – досады? Раздражения? Но она мгновенно взяла себя в руки.

– Ну и что? Пососу. Не впервой. Думаешь, я с твоим-то папашей ртом только суп хлебала? – Она грубо рассмеялась, но смех был пустым, беззвучным. – Это часть сделки, сынок. Ты же слышал. Он отстанет от тебя. Ну, по крайней мере, на время. Да, будет задирать тебя, но не так как раньше. А я... Она пожала плечами. – Я своей жопой отработала. И отработаю ещё, если надо. Ты же хотел, чтобы тебя не трогали? Вот тебе и результат.

Она подошла к нему вплотную. От неё пахло гелем для душа и холодным табачным паром. Она взяла его за подбородок, грубо, как часто делала, заставляя посмотреть на себя. Её пальцы были сильными, цепкими.

– Запомни раз и навсегда, Никита. В этом мире есть два типа людей: те, кто ебут, и те, кого ебут. Ты, по всем признакам, – второй. И единственный способ для таких, как ты, выжить – это найти того, кого будут ебать за тебя. Понял? И сегодня твою мать выебли. Отработала я по полной. Своей жопой, своими криками. В пизду этого уродца Леху, его самолюбие, его детские амбиции. Я хоть отработала для тебя немного спокойствия. Так что не хнычь. Просто прими это как факт.

Она отпустила его подбородок, шлёпнула по щеке – не сильно, но унизительно, как маленького.

– А теперь иди делай уроки. И чтобы я не слышала ни звука. Мне завтра рано вставать – надо горло готовить, чтобы не подавиться тем, чем меня завтра кормить будут.

Она развернулась и вышла с кухни, оставив его одного с гудящей в ушах тишиной и горечью её слов на языке.

Утро в квартире было тихим и напряжённым, как перед взрывом. Никита не спал, он сидел на краю своей кровати, уставившись в пустоту за дверью. В ушах всё ещё стоял влажный звук из прошлой ночи, а в горле застрял ком стыда. Он слышал, как мать двигалась по квартире ещё до рассвета – тяжёлые, неспящие шаги. А потом – тишина. Ожидание.

Ровно в семь тридцать, как по будильнику, раздался тот самый звонок. Не в домофон, а прямо в дверь. Длинный, наглый, будто кто-то вдавливал кнопку костяшкой пальца. Никита вздрогнул. Сердце застучало где-то в висках, предательское и слабое.

Щёлкнул замок. Он услышал её шаги в прихожей.

– А, бля, во сколько ты сегодня встал, пидор? – раздался её голос, хриплый от утра и сигарет. В нём не было ни капли смущения, только привычная, грубая раздражённость. – Или с похмелья не спалось, мечтал, как тебе отсосут?

– А то, шлюха, – в квартиру вкатился весёлый, сытый голос Лехи. – Небось, сама не сомкнула глаз, ждала? Готовилась? Горло полоскала, чтобы мой хуй лучше принять?

– Мечтала, сука, как же, – фыркнула Ирина. – Всю ночь ворочалась, думала, как бы твою хуятину мне глотку в глотку запихнуть. Заходи, не загораживай проход, тут и так духота.

Никита замер, вжавшись в матрас, но знал – это бесполезно. Шаги направились в гостиную, замерли, а потом повернули к его комнате. Дверь, которую он не посмел запереть, медленно отворилась.

В проёме стоял Леха. В свежей, но мятой футболке, тех же потрёпанных джинсах. На лице – та же самодовольная ухмылка. Он что-то вертел в руках. Никита присмотрелся, и желудок ушёл в пятки. Его тетрадь по химии. Неужели он принес еще ему домашнего задания?

– О, а вот и наш умник! – Леха вошёл без стука, оглядев комнату пренебрежительным взглядом. – Уже проснулся? Или всю ночь дрочил, вспоминая, как твою мамашу в жопу долбили?

Никита молчал. Просто сидел, сжимая простыню.

– Че онемел, уёбок? – Леха подошёл и швырнул тетрадь ему прямо в лицо. Бумага шлёпнулась о грудь и упала на колени. – Держи, химию забыл вчера отдать. Сегодня в школе заберу на последнем уроке.

Никита не ответил. Он смотрел на похабные каракули на полях тетради. Унижение было острым и приземлённым.

– Ладно, не буду тебя задерживать, – Леха повернулся к выходу. – У меня тут важная встреча на диване. А ты сиди и думай над уроками.

Он вышел, оставив дверь открытой. Никита сидел, слушая, как в гостиной раздаётся её голос. Спокойный. Слишком спокойный.

– Ну что, пиздюк, где тебе отсосать? На диване вчерашние пятна ещё не выветрились, не хотелось бы в них садиться.

– А ты на колени, сука, – отрезал Леха, и в его тоне зазвенела властная, нетерпеливая нота. – Прямо тут, на ковре. Хочу сверху смотреть, как ты работаешь.

– На колени? – Ирина рассмеялась, коротко и грубо. – Слушай, мальчик, я тебе не собачка. Хочешь, чтобы я тебе отсосала, так хоть на кровать ложись, разваливайся. А я уж как-нибудь сверху управлюсь.

– Че, заёбываешь уже? – Леха зарычал, но в его голосе послышалось любопытство.

– Заёбываю, блять, – откровенно сказала Ирина. – Стоять на коленях – это для твоих ровесниц, дурочек. Я тебе не одноклассница. Я тебя, падлу, по-взрослому обслужить собралась. Так что не тявкай, а иди в спальню. Или ты боишься, что на кровати не справишься?

Молчание. Потом – короткий, злой смешок Лехи.

– Идём, шлюха. Посмотрим, что ты там умеешь.

Шаги направились в спальню Ирины. Никита, движимый каким-то мазохистским гипнозом, поднялся и бесшумно последовал за ними. Он приник к щели приоткрытой двери в её комнату.

Спальня была залита холодным утренним светом. Ирина стояла у кровати, всё в том же коротком чёрном шёлковом халате, который теперь был расстёгнут и лишь накинут на плечи. Под ним – ничего. Только её тело, загорелое, мощное, с полной грудью и округлыми, идеальными бёдрами. Она скинула халат на пол, небрежным движением, будто стряхивая пыль.

Леха, уже скинувший куртку, стоял перед ней, расстёгивая ремень. Его глаза жадно ползали по её фигуре.

– Ну что, красавица? Готова? – он спустил джинсы и боксёрки, вытряхнул из них ноги. Его член, полувозбуждённый, тяжёлый, уже вывалился наружу. Он взял его в руку, несколько раз провёл ладонью от основания к головке, которая начала быстро наливаться кровью, становясь тёмно-багровой.

– Готова, готова, – буркнула Ирина, подходя к кровати. – Ложись, разваливайся. И не дрыгайся, а то откушу твой большой болт.

Леха, с хищной ухмылкой, плюхнулся на край кровати, откинувшись на локти. Его член, теперь полностью стоящий, толстый и жилистый, торчал перед Ириной как дубина.

Ирина не стала опускаться на колени перед кроватью. Вместо этого она поднялась на саму кровать, на колени, и развернулась к Лехе... спиной. Она встала в позу на четвереньках, но не опустила голову. Она осталась на коленях, её спина была прямой, а её шикарная, упругая попа, с двумя бледными половинками и тёмной щелью между ними, оказалась на уровне его лица, развёрнутая в сторону двери. Прямо на Никиту.

– Вот так, сученыш, – сказала она через плечо, и её голос звучал насмешливо. – Любуйся. А я тем временем займусь твоим хозяйством.

И она наклонилась вперед, опустив голову к его паху. Её спина при этом прогнулась, а ягодицы поднялись ещё выше, выставляя напоказ каждую деталь для Никиты, застывшего в дверном проёме. Это был откровенный, унизительный и невероятно эротичный вид: её мощная спина, тонкая талия, и эти два совершенных полушария, слегка подрагивающих от её движений.

Леха ахнул, его глаза расширились от такого ракурса. Он видел её спину, её попу, а внизу – её голову, склонившуюся к его члену.

– Бля... вот это вид... – прошипел он.

Ирина не ответила. Она взяла его член в руку у основания. Её пальцы не сомкнулись полностью – он был слишком толстым. Но хватка была уверенной. Она наклонилась и, не спеша, провела широким, плоским языком от самых яиц вверх, по всей длине ствола, до самой головки. Медленно, чувственно, собирая выступившую каплю предсеменной жидкости.

– Ох, сука... – Леха закинул голову назад.

Ирина обхватила губами только головку. Тёплое, влажное кольцо её рта сжалось. Она сделала первый, неглубокий движок, засасывая только верхнюю часть, и тут же отстранилась с громким, сочным чмоком.

– М-м-м... – она промычала, будто пробуя что-то вкусное. – Ну что, ублюдок, нравится?

– Ещё бы... – выдохнул Леха, его бёдра дёрнулись. – Давай, шлюха, не тяни.

– Куда торопишься, мелкий? – она снова взяла его в рот, на этот чуть глубже, и начала работать рукой. Её ладонь, смазанная слюной, плотно обхватила ствол ниже губ и начала быстрые, отточенные прокрутки. Вверх-вниз. Одновременно с этим её голова ритмично двигалась, принимая в рот ещё пару сантиметров. Звук был влажным, чавкающим, откровенно похотливым. Чмок. Сёрф. Чмок.

Никита смотрел, не в силах оторваться. Он видел, как мышцы на её ягодицах напрягаются и расслабляются в такт движениям. Видел, как между ними, в самой глубине, мелькает розоватый просвет. Его собственное возбуждение, грязное и неконтролируемое, нарастало, давя на штаны.

– Вот так, сука, хорошо сосёшь, – застонал Леха, его руки вцепились в простыни по бокам. – О, да... вот так...

Ирина ускорилась. Теперь её голова двигалась быстрее, рука работала в унисон, создавая двойную стимуляцию. Она издавала эти громкие, нарочито довольные звуки: «Ам-м-м... М-м-да...» Казалось, она получает от этого кайф. Но её слова, которые она выдавливала, когда член на секунду выскальзывал из её рта, были полны грубой брани.

– Давай, кончай уже, залупа бесполезная, – бурчала она, но тут же снова погружала его вглубь, засасывая щёками. – Че размяк, блять? Я тебе не детский сад, чтобы полчаса сосульку сосать.

– Заткнись и работай, шлюха! – огрызнулся Леха, но в его голосе уже слышалось напряжение. Его живот напрягся, яички подтянулись.

Ирина в ответ лишь громко чмокнула, сделала серию коротких, быстрых тычков головой, глубоко забирая его в горло. Она подавилась, и её тело содрогнулось, попа задрожала. Но она не остановилась. Наоборот, её рука заработала ещё быстрее, её пальцы сжали ствол у основания, делая эти стремительные, вихляющие прокрутки, которые должны были свести с ума любого.

– Нравится хуй, шлюха? – прохрипел Леха, пытаясь вернуть контроль. Он приподнялся на одном локте, его свободная рука потянулась к её голове.

Ирина вынырнула, член выскользнул из её слюнявых губ с хлюпающим звуком. Она тяжело дышала.

– Блять, ты всегда так долго не кончаешь? – выдохнула она с искренним раздражением. – Уже челюсть сводит, рот онемел. Ты там вообще живой?

В ответ Леха не сказал ни слова. Он резко двинул рукой, вцепившись ей в волосы у затылка, и грубо притянул её лицо обратно к своему члену. Но не для того, чтобы она продолжила. Он шлёпнул своей твёрдой, мокрой головкой по её губам, потом по щеке. Звук был звонким, унизительным.

– Я кого спрашиваю, сучка? – рявкнул он. – Нравится мой хуй? Да или нет?

Ирина на мгновение замерла. Её спина, такая мощная, напряглась. Никита видел, как сжались её ягодицы. Потом она кивнула. Коротко, почти не заметно.

– Говори! – он дёрнул её за волосы.

– Да, – хрипло выдохнула она. – Нравится, блять. Доволен?

– Вот теперь доволен, – он снова вёл её головой, направляя член ей в рот, но теперь контролировал каждый сантиметр. Он начал ебать её в рот. Медленно, глубоко, держа её за волосы, как за рукоять. Каждый толчок загонял его толщину ей в глотку, заставляя её давиться, издавать булькающие, хлюпающие звуки.

Ирина не сопротивлялась. Её руки упали на матрас, она приняла это, её тело лишь слегка покачивалось от силы его толчков. Но её собственная рука снова потянулась к его члену, обхватывая основание, продолжая те самые быстрые, вихляющие прокрутки ладонью, пока он использовал её рот. Она работала рукой в том же ритме, что и он, усиливая каждое движение, доводя его до края.

Это было слишком для Лехи. Его дыхание стало сбивчивым, прерывистым. Он застонал, низко и животно.

– О, бля... вот сейчас... сука...

Ирина это почувствовала. Она резко отстранилась, вырвавшись из его хватки. Её лицо было мокрым от слюны, губы распухли. Она тяжело дышала, но в её глазах вспыхнул азарт.

– Ну что, мелкий, готов? – она снова обхватила его член у основания обеими руками и, наклонившись, взяла в рот почти целиком. Она не стала ждать. Она начала сосать его с яростной, отчаянной скоростью. Её голова двигалась как поршень, её щёки втягивались, её язык вихлял вокруг головки с каждым движением. Звуки стали громкими, неистовыми: хлюп, чавк, бульк. Она мычала, гудела от удовольствия, которое теперь уже не казалось полностью наигранным. Её тело напряглось, попа застыла в идеальной, соблазнительной позе, подрагивая от усилий.

Леха не выдержал и десяти секунд такого темпа.

– А-а-а-ах, бляяять! – его тело выгнулось дугой, яйца сжались. Он кончил. Бурно, обильно, с сильными толчками.

Ирина не отстранилась. Она приняла первые мощные струи прямо в горло, её глотка судорожно сглатывала. Но потом он дёрнулся, и струи пошли мимо – на её лицо. Тёплая, густая, липкая сперма хлестнула ей по щеке, по подбородку, попала на веки и в волосы. Она зажмурилась, но продолжала держать его член во рту, высасывая последние капли, пока его тело не обмякло.

Она отстранилась наконец, тяжело дыша. Её лицо было залито белыми, тягучими полосами. Она открыла глаза, выплюнула последнее, и тёплая капля упала ей на грудь. Она посмотрела на Леху, который лежал, раскинувшись, с блаженной, пустой улыбкой.

– Ну и ублюдок, – прохрипела она, с отвращением вытирая тыльной стороной ладони щёку. – Всю залил блять!

Леха лишь слабо хихикнул, не открывая глаз.

– Всё, отработала. Теперь иди нахуй, – сказала она, отводя взгляд к окну.

Леха поднялся, потянулся, с наслаждением хрустнув позвоночником. Он подошёл к ней, похлопал по голой, влажной от пота попе.

– Неплохо, сука. Очень неплохо.

– Иди нахуй, – беззлобно бросила она, не оборачиваясь.

Леха засмеялся, подобрал свою куртку и, насвистывая, вышел из спальни. Никита едва успел отпрыгнуть от двери в тень. Он слышал, как Леха прошёл по коридору, как хлопнула входная дверь.

В спальне воцарилась тишина. Ирина стояла спиной к двери, всё ещё обнажённая, вытирая шею краем футболки. Потом она медленно повернулась. Её взгляд упал на дверной проём, где прятался Никита. Их глаза встретились.

*****

Послесловие: действия рассказа происходят примерно в середине 90-ых годов. Я не стал делать на этом большой акцент, но между строк, все же, можно прочувствовать настрой повествования ( например когда мама говорит о том, что не глотать - не по понятиям) Все свои объемные рассказы я пишу не целиком - могу за целый день написать треть публикации, а затем две недели писать столько же. Так что не стоит обращать внимание на возможные небольшие «обрывки».

Ну и напомню про свой обычный телеграм канал, где уже 140 подписчиков, с которыми мы обсуждаем инцест и где я выкладываю рассказы с гиф и аудио - https://t.me/momslutyy. Если по какой то причине ссылка не открывается, то можете написать мне в личку в тг - @yorok_mkr

И напоследок для комментаторов, которые считают что я использую ИИ в своих работах - ребят, зайдите в мой тг канал, гляньте на остальные публикации, прослушайте аудио вставки. Прочтите все мои рассказы. На худой конец можете прочесть мои комментарии. И только после этого смело пишите. Готов хоть каждому в личку скинуть свои заметки/рассказы с 2019 года. Всем спасибо!