Гараж 6. Соска (апгрейд)

Иван вернулся из Ростова усталый, помятый, с тенью семейных забот на лице. Я встретил его на дежурстве, и первое, что бросилось в глаза — он как будто постарел за эту неделю, осунулся, под глазами залегли тени. Но едва мы оказались в гараже в первую же смену, его глаза загорелись знакомым, хищным блеском. Он скинул китель, развалился на диване, потянулся, хрустнув позвоночником, и хлопнул меня по плечу.

— Ну что, — его голос был низким, с хрипотцой, которую я знал так хорошо, — рассказывай, как там наша Драчунья? Справился без меня? Не заскучал?

— Пришлось отдуваться за обоих, — ответил я с той же показной бравадой, хотя внутри всё сжалось от лёгкой неловкости. Я старался, чтобы голос звучал уверенно, но чувствовал, как где-то в груди засела та самая мысль, которую я не хотел произносить вслух. — Тяжело было, но выдержал.

Я начал рассказ, подробно, сочно, как он любил: как Полина ушла, как остались мы с Юлей один на один, как она, сначала робкая, потом всё смелее, ласкала меня своим ртом. Я красочно описал её лицо в момент оргазма — эту смесь удивления и дикого наслаждения. Рассказал про анал — как она застонала, но уже не от боли, а от нового для себя удовольствия, как её тело, сначала напряжённое, постепенно расслабилось и приняло меня. Я говорил про её тело, про её стоны, про то, как в конце она сама, добровольно, подставила своё личико под мою сперму, как она смотрела на меня, когда я кончал, и в её глазах не было страха.

Но я солгал. Умолчал о главном: о её просьбе, о том, что она попросила в следующий раз быть «тет-а-тет». О том, как она смотрела мне в глаза после, с какой-то новой, доверчивой усталостью, как её рука, лежащая на моей груди, казалась не просто прикосновением, а чем-то большим. Эти детали я оставил при себе — они казались слишком личными, почти предательством нашего «гаражного братства». Я чувствовал, как слова застревают в горле, когда я приближаюсь к этому моменту, и каждый раз я перескакивал, уводя рассказ в другую сторону.

Иван слушал, затаив дыхание. Я видел, как его глаза, прищуренные и внимательные, следят за каждым моим словом, как его толстые пальцы барабанят по колену в нетерпеливом ритме. Он пыхтел, как паровоз на подъёме, его взгляд стал мутным от нарисованных картин, и я знал, что он уже представляет всё в деталях, уже чувствует, как его тело откликается на эти образы.

— Вот ведь... — прохрипел он, когда я закончил, и я слышал, как в его голосе звучит глухое, животное желание. — Значит, девчонка ещё не до конца с нами расплатилась! Меня аж колбасит, как хочется по-взрослому, по-нормальному трахнуть этого ангелочка! Без слёз, без соплей! Чтобы она сама просила! Звони Полине, пусть приведёт её! Сейчас же!

— Потерпи, — я постарался сделать голос спокойным, хотя внутри всё сжалось от его нетерпения. Я чувствовал, как его желание, его одержимость начинают давить на меня, и я искал слова, чтобы замедлить его. — Главная дырочка, говорят, должна ещё денёк-другой заживать. Чтобы не испортить. Тогда уж оторвёмся по полной. На двоих.

Он нехотя согласился, но нетерпение сквозило в каждом его движении. Он ворочался на диване, потирал руки, поглядывал на часы. Всё следующее дежурство он только и делал, что вспоминал Юлю, строил планы, гадал, какая она в постели, когда всё заживёт. Его одержимость становилась навязчивой. Он говорил о ней так, будто она была вещью, которую он давно хотел купить, и теперь, когда она почти в его руках, он не мог дождаться. Чтобы как-то сбить этот накал, я предложил компромисс.

— Давай, узнай у Полины, может Юля уже готовая…

Я позвонил Полине. В трубке повисла короткая пауза, потом она сказала, что узнает. Через пять минут раздался звонок — её голос звучал виновато:

— Дяденьки полицейские, Юлька передаёт, что ещё... там немного потягивает. Просит подождать пару дней. Честное слово!

— Ладно, — сказал я, поймав нетерпеливый взгляд Ивана, который уже начал вставать с дивана, готовый к действию. — Тогда ждём тебя. Придётся тебе снять с нас напряжение. Одно за двоих.

— Через полчасика буду! — тут же, с готовностью, даже с радостью согласилась Полина. Я слышал, как в её голосе звучит облегчение, смешанное с привычной игривостью.

***

Она, конечно, приехала не через полчаса, а почти через полтора — с красивыми девушками, как она сама говорила, «такое часто бывает». Я уже начал терять терпение, когда услышал знакомый стук в ворота, и, открыв их, увидел её одну, стоящую на пороге. Она была такой же, как всегда: поношенные узкие джинсы, которые обтягивали её стройные ноги, огромный серый балахон с капюшоном, скрывавший все её изгибы, и потёртые кроссовки. Эта её манера одеваться как пацанка, прятать своё безупречное тело под мешковатой тканью, всегда вызывала у меня лёгкое раздражение и странное любопытство. Казалось, под этой одеждой скрывался какой-то вызов, защита или просто игра, в которую она играла с нами.

У нас было мало времени — через сорок минут надо было начинать патрулирование, и мы не могли позволить себе долгих церемоний. Я чувствовал, как время уходит, как каждая минута становится драгоценной.

— Так, племяшка, — встретил я её, уже снимая китель, чувствуя, как прохладный воздух касается моей кожи. — Давай быстренько, отсосёшь у нас. На выезд скоро.

— Здрасте, дяденьки полицейские! — Она блеснула своей ослепительной, немного бесстыжей белозубой улыбкой, и я видел, как в её глазах загорается знакомый огонёк. — Вам всегда, пожалуйста. Куда же я денусь.

Мы с Иваном расселись на диване, широко расставив ноги, и я чувствовал, как напряжение, копившееся весь день, начинает находить выход. В воздухе витал запах бензина и машинного масла, смешиваясь с нашим дыханием, и я слышал, как где-то за стенами гаража гудит ночной город, напоминая о том, что у нас есть всего сорок минут до выезда. Движения были отлаженные, почти ритуальные — мы делали это уже столько раз, что каждый жест, каждая поза были отрепетированы до автоматизма. Щелчки ремней, шипение молний. Я слышал, как форменные брюки шуршат, скользя вниз по моим ногам, как металл пряжки ударяется о деревянную ножку дивана, издавая глухой, звонкий звук.

Мы приподняли бёдра, помогая стянуть их до колен, и я чувствовал, как прохладный воздух касается моей кожи, обнажая её, делая её более чувствительной. Затем и бельё последовало вниз, и я слышал, как Иван тяжело, с облегчением выдыхает, когда его член, уже налившийся кровью, освобождается от ткани. Полина тем временем опустилась перед нами на колени на мягкий ковёр, и я видел, как она, привычно, как будто делала это сотню раз, вынула изо рта розовый комочек жвачки и, не глядя, прилепила его под сиденье дивана — её странная, бывалая привычка, которая всегда заставляла меня усмехаться. Она устроилась поудобнее, её колени мягко коснулись ворса, и я видел, как её глаза, полуприкрытые, скользят по нашим телам, оценивая, изучая, прикидывая, с чего начать.

Затем её руки — ловкие, уверенные, знающие своё дело — нашли нас. Правая обхватила мой ствол, и я чувствовал, как её пальцы, тёплые и сильные, сжимаются вокруг него, поглаживая, ощупывая каждую вену, каждую выпуклость, как будто она проверяла мою готовность. Её ладонь была шершавой, но её прикосновение было нежным, почти ласковым, и я слышал, как моё дыхание становится глубже, когда её пальцы скользят по моей коже. Левая рука — внушительный, уже наливающийся кровью член Ивана, и я слышал, как он тихо, довольно выдыхает, чувствуя её прикосновение, как его бёдра слегка подаются вперёд, навстречу её пальцам. Её прикосновения были твёрдыми, деловитыми, знающими свою силу — она знала, что мы хотим, и не играла в игры, но при этом в каждом её движении была та самая искра, которая делала её незаменимой. Она смотрела на нас попеременно, и в её взгляде не было ни покорности, ни страха — только знакомый, игривый вызов и какое-то внутреннее знание, что она здесь главная, что именно от её мастерства сейчас всё зависит, что она контролирует этот момент, даже если мы думаем иначе.

Она склонила голову к Ивану, но повернула лицо ко мне, и я видел, как её глаза, блестящие и живые, встречаются с моими. И вдруг, лукаво подмигнув, она показала кончик своего маленького, розового, влажного языка, и я почувствовал, как от этого простого жеста внутри меня пробегает электрический разряд. Потом изящным жестом откинула светлые пряди волос за ухо, чтобы ничто не мешало моему обзору, и я видел, как её шея, длинная и тонкая, открывается моему взгляду. И, не отрывая от меня глаз, губами, сложенными в беззвучный поцелуй, она чмокнула в самую макушку головки Ивана — этот жест был таким неожиданным, таким интимным и одновременно дерзким, что я почувствовал, как воздух в гараже становится плотнее.

Тот дёрнулся всем телом, как от удара током, и я видел, как его бёдра, напряжённые до предела, подались вверх, как его пальцы впились в обивку дивана, оставляя на ней следы, и я слышал, как его дыхание, сначала ровное, стало прерывистым. Я знал, что он уже на грани, что этот простой, игривый жест выбил его из колеи, заставив забыть о контроле, о времени, о том, что у нас есть всего сорок минут. Я слышал, как он скрипнул зубами, как его тело напряглось, и я видел, как его член, уже и без того твёрдый, становится ещё более налитым кровью, пульсируя в её руке.

— Ох, сучка... — прошипел он, и в его голосе звучала смесь ярости и наслаждения, которая заставляла меня усмехаться каждый раз, когда я слышал её. Я знал, что он не злится — это было его способом выразить удовольствие, которое она ему доставляла. И я смотрел на них, на эту картину, и чувствовал, как внутри меня поднимается волна возбуждения, смешанная с предвкушением того, что будет дальше.

Полина, не отпуская моей руки, полностью переключилась на него. Её губы обхватили его толстую, багровую головку, язык заиграл по уздечке, щёки втянулись. Она работала с концентрацией искусницы, с той сосредоточенностью, которая появляется у человека, когда он занимается любимым делом. Иван закинул голову, его глаза закатились, и я видел, как его лицо, обычно грубое и властное, искажается гримасой наслаждения. Его большие, грубые руки поднялись и легли на её голову — сначала ладонями, потом пальцы вплелись в её короткие волосы.

Он не стал ждать, не стал сдерживаться. С тихим рычанием он начал двигать её головой, насаживая её, всё глубже, на свой член, как будто она была просто вещью, просто инструментом для его удовольствия. Полина отдалась этому, лишь слегка помогая движениями головы, её глаза были прищурены, по щекам от натуги и глубины проникновения катились слёзы. Звуки были откровенными, мокрыми, животными: хлюпание, её давящиеся всхлипы, его тяжёлое дыхание, которое заполняло гараж, как звук работающего мотора.

Я наблюдал, сжимая в кулаке свой собственный член, чувствуя, как он пульсирует в моей руке, как внутри меня поднимается волна желания, которая растёт с каждым её движением, с каждым стоном Ивана, с каждым влажным звуком её рта. Картина была невероятно возбуждающей, почти гипнотической: мощное, покрытое волосами тело Ивана, его лицо, искажённое наслаждением, с закрытыми глазами и приоткрытым ртом, и хрупкая, почти детская фигурка Полины между его ног, полностью подчинённая его грубой силе, но при этом — управляющая его удовольствием.

Я видел, как её голова двигается в ритме, который она сама задавала, как её руки, лежащие на его бёдрах, то сжимают кожу, то расслабляются, направляя его, сдерживая, подстёгивая. Она знала, когда ускориться, когда замедлиться, когда вобрать глубже, когда выйти, чтобы дразнить, и я чувствовал, как её мастерство, её опыт превращают этот акт в нечто большее, чем просто минет — в искусство, в танец, в игру, в которой она была главной фигурой. Я смотрел на её пальцы, которые сжимали его яйца, на её щёки, которые втягивались, когда она заглатывала его глубже, и я чувствовал, как внутри меня поднимается нетерпение, смешанное с восхищением.

Иван, видимо, почувствовал приближение развязки. Его тело напряглось, дыхание стало более прерывистым, и я слышал, как его стоны, сначала тихие, становятся всё громче, всё более отчаянными. С силой, почти отшвырнув её голову, он вынул из её рта свой блестящий от слюны член, и я видел, как она вздрогнула от неожиданности, как её глаза, широко раскрытые, смотрят на него с удивлением. Он тяжело дышал, его кулаки сжимались и разжимались, и я видел, как его тело, напряжённое до предела, начинает постепенно расслабляться, как мышцы, сведённые судорогой, отпускают напряжение. Он посмотрел на меня, и в его взгляде было немое указание, которое я прочитал без слов: «Твой черёд. Дай мне отдышаться». Он откинулся на спинку дивана, закрыл глаза, и я слышал, как его дыхание начинает выравниваться, как он приходит в себя после этой бури.

Полина, откашлявшись, вытерла ладонью мокрые губы и слёзы, которые выступили на её глазах от напряжения. Её дыхание было прерывистым, но она не показывала усталости — только ту самую, знакомую мне выдержку, которая делала её такой ценной. Она метнула на меня взгляд — усталый, но полный того же вызова, той же игривой искорки, которая делала её такой неотразимой. И переместилась ко мне, её колени бесшумно скользнули по ковру, и я чувствовал, как её присутствие, её энергия заполняют пространство между нами, как воздух становится плотным от её дыхания.

На этот раз я не стал брать инициативу. Я откинулся на спинку дивана, раздвинул ноги чуть шире и просто смотрел, чувствуя, как её пальцы, всё ещё тёплые и влажные от слюны Ивана, касаются моих бёдер, скользят по внутренней поверхности, дразня, заставляя меня ждать. Она поняла. Её подход был иным — не грубым, не деловитым, а исследовательским, почти нежным, как будто она впервые видела моё тело и хотела изучить его, запомнить каждую его деталь. Она взяла мой член в руку, и я чувствовал, как её пальцы, всё ещё тёплые от прикосновения к Ивану, касаются моей кожи, сжимаются вокруг ствола, ощупывая его, изучая его длину, его толщину, его пульсацию.

Она полюбовалась им, словно дорогой сигарой, и я видел, как её глаза, полуприкрытые, с лёгкой улыбкой на губах, скользят по моему стволу, изучая каждую его деталь, каждую вену, каждый изгиб. Потом она наклонилась и лизнула сбоку, от основания до головки, и я почувствовал, как её язык, шершавый и тёплый, скользит по моей коже, оставляя влажный, горячий след, который, казалось, впитывается в мою плоть. Потом она взяла в рот только головку, её губы сомкнулись вокруг неё, и я почувствовал, как она начинает играть с ней: засасывала, создавая вакуум, от которого по позвоночнику пробегала дрожь; покусывала губами, едва касаясь зубами, дразня и возбуждая; водила кончиком языка по самой чувствительной точке, по уздечке, по кругу, создавая невероятное, почти невыносимое ощущение, которое разливалось по всему моему телу.

Потом, набрав слюны, она стала медленно, с наслаждением, насаживаться глубже, заставляя свой рот скользить по стволу, вбирая меня всё глубже и глубже, пока я не почувствовал, как её горло сжимается вокруг моей головки, принимая меня до самого основания. Я застонал, запрокинув голову, чувствуя, как её язык, её губы, её горло работают синхронно, создавая ритм, в котором я терял себя, забывая о времени, о гараже, о том, что у нас есть всего сорок минут. Я чувствовал, как её пальцы, не переставая, поглаживают мои яйца, массируя их, сжимая, добавляя остроты каждому её движению, и я знал, что этот момент, это её мастерство, её полная отдача останутся со мной надолго.

Но самое гипнотическое началось потом. Она, не выпуская меня изо рта, переложила мой член за щеку. Я почувствовал, как он упирается в её внутреннюю поверхность щеки, как язык прижимает его к зубам. Моя плоть оттопыривала её щёку снаружи, создавая сюрреалистичную, развратную выпуклость. Она повернула ко мне лицо, и я видел, как под её кожей чётко вырисовывается контур моего члена. Она пошевелила челюстью, и он задвигался у неё за щекой. Это было невероятно, извращённо, гениально. Я чувствовал, как её язык, её зубы, её слюна создают это новое, невероятное ощущение.

— Господи... — выдохнул я, чувствуя, как внутри поднимается волна, которую я уже не могу контролировать. Она нарастала откуда-то из глубины, из самого низа живота, разливаясь по бёдрам, по позвоночнику, по всему телу, и я знал, что ещё немного — и я сорвусь, потеряю контроль, кончу. Моё дыхание сбилось, я чувствовал, как пульс бьётся в висках, как капли пота выступают на лбу, как пальцы впиваются в обивку дивана, стараясь найти опору. Я смотрел на неё, на её глаза, которые, не отрываясь, следили за мной, на её губы, которые продолжали свою работу, и я чувствовал, как её язык, её горло, её слюна создают это невероятное, почти невыносимое ощущение, которое захватывало меня целиком.

Потом она переложила его за другую щёку, и я снова увидел, как под её кожей проступает мой контур, как она двигает челюстью, создавая ту же сюрреалистичную картину, которая заставляла меня забывать о времени, о том, где я, о том, что у нас есть всего сорок минут до выезда. Она играла так несколько секунд, и я видел, как её глаза, сверкающие и весёлые, смотрят на меня с тем самым выражением, которое появлялось у неё, когда она наслаждалась своей властью, когда она знала, что делает что-то невероятное, что-то, что запомнится надолго. Её взгляд был смесью вызова и нежности, и я чувствовал, как этот взгляд проникает в меня, усиливая каждое ощущение, делая его более острым, более реальным.

А потом снова принялась за дело, уже с удвоенной энергией, глубоко заглатывая и смачно посасывая, и я слышал, как её голова двигается вверх-вниз в быстром, ритмичном темпе, как влажные звуки заполняют гараж, смешиваясь с моим тяжёлым дыханием и тихими стонами, которые я уже не мог сдерживать. Я чувствовал, как она доводит меня до грани, как её язык, её губы, её горло работают синхронно, создавая невероятный ритм, в котором я терял себя, забывая о контроле, о времени, о том, что я должен сдерживаться.

Я не выдержал и долго. Моё тело сжалось в тугой пружине, и я чувствовал, как каждая мышца напрягается до предела, как воздух с шумом выходит из лёгких, как мир сужается до одной точки — её рта, её языка, её губ, которые продолжали свою работу, не останавливаясь, не замедляясь. Я схватил её за голову, чувствуя, как её волосы, мягкие и влажные, скользят между моими пальцами, и, уже не в силах сдерживаться, начал двигать бёдрами, вгоняя себя в её глотку, чувствуя, как она принимает меня, как её горло сжимается вокруг моей головки, создавая невероятное, почти невыносимое давление.

Спазм накатил волной, сокрушительной и безжалостной, и я чувствовал, как она захлёстывает меня, как я теряю контроль, как моё тело содрогается от каждого толчка. Я зарычал, впиваясь пальцами в её плечи, чувствуя, как мои ногти оставляют следы на её коже, и кончил, мощно, залп за залпом, прямо ей в горло, чувствуя, как её глотка сжимается вокруг меня, принимая всё, что я мог ей дать. Я чувствовал, как горячая, густая сперма вырывается из меня, заполняя её рот, и я слышал, как она глотает, как её кадык двигается в такт моим толчкам, как она принимает каждую каплю, не отстраняясь, не пытаясь выплюнуть.

Она не отстранилась. Она сидела на коленях, и я видел, как её щёки, сначала впалые, раздулись от не вместившейся спермы, как она, не торопясь, собрала её во рту, чувствуя мой вкус, мой запах, моё присутствие внутри неё. Она выпустила мой член, и я чувствовал, как его оставляет тепло её губ, как воздух касается моей влажной, чувствительной кожи, и я смотрел, как она, сложив губы в трубочку, выплюнула в сложенные лодочкой ладони густую, белую, парящую массу, которая тяжело легла на её ладони, поблёскивая в тусклом свете торшера. Она подняла её почти к самому лицу, и я видел, как она посмотрела на меня, её глаза, лукавые и весёлые, встретились с моими, и она медленно, с театральным наслаждением, стала глотать.

Я видел, как её язык скользнул по сперме, собирая её, как она сглотнула раз, потом ещё, и я видел, как её кадык двигается, как она проглатывает каждую каплю, не оставляя ничего. Высунула язык, показав, что он чист, и я видел, как её губы, влажные и блестящие, сложились в довольную, сытую улыбку. Было в этом что-то одновременно отвратительное и бесконечно возбуждающее.

— Хомячок, — хрипло сказал я, проводя рукой по её щеке, чувствуя, как она гладкая и тёплая под моими пальцами, как её кожа, всё ещё влажная от слёз и слюны, отзывается на моё прикосновение. Она улыбнулась мне, и в этой улыбке, усталой и довольной, было то самое выражение, которое появлялось у неё, когда она знала, что сделала всё правильно, что мы довольны, что её работа оценена. Я смотрел на неё, на её глаза, которые блестели в полумраке гаража, и я чувствовал, как внутри меня разливается тепло, смешанное с нежностью.

Но тут Иван, уже отдышавшийся и снова готовый к бою, грубо потянул её к себе. Его движения были резкими, почти агрессивными, и я видел, как его пальцы сжимаются на её плече, притягивая её к себе, не оставляя ей выбора. Его член стоял колом, пульсируя, с натянутой, блестящей кожей, и я видел, как его глаза, голодные и нетерпеливые, впиваются в неё, как будто он хотел проглотить её взглядом. Я слышал, как его дыхание, ещё не до конца успокоившееся, становится более глубоким, более частым, как его тело, напряжённое после короткой передышки, снова готовится к действию.

— Ко мне, соска, давай, — его голос звучал как скрежет, и я чувствовал, как в нём звучит та самая животная сила, которую он не мог сдерживать, которая требовала выхода, требовала её.

Полина мгновенно переключилась. Она не колебалась, не сомневалась — она просто откликнулась на его голос, на его прикосновение, на его желание. Она взяла его в рот с какой-то жадной, почти отчаянной готовностью, как будто это было её призванием, её единственной целью в этот момент. Я видел, как её голова наклонилась, как её губы сомкнулись вокруг его головки, и она начала работать с той же концентрацией, с тем же мастерством, которые делали её незаменимой. Она работала так, будто от этого зависела её жизнь: глубокие, быстрые движения головой, и я слышал, как её дыхание, прерывистое и горячее, смешивается с влажными звуками её рта; руки, сжимающие его яйца, массирующие их, перебирающие пальцами; стоны, которые она издавала, вибрируя вокруг его члена, создавая дополнительное, почти невыносимое ощущение.

Она знала, что ему нравится глубина, и старалась заглотить его как можно дальше, её лицо упиралось в его лобок, и я видел, как её горло напрягается, принимая его толщину, как она борется с рефлексом, стараясь не подавиться, и я слышал, как она давится, но не останавливается, как она продолжает, несмотря на слёзы, которые катятся по её щекам, и кашель, который вырывается из её груди. Она была одержима, она была предана, и я смотрел на это, чувствуя, как внутри меня поднимается что-то похожее на уважение.

Иван кончил быстро, с мощным, животным рёвом, который вырвался из самой глубины его существа. Я слышал, как его голос, низкий и грубый, заполняет гараж, отражаясь от бетонных стен, и я видел, как его тело выгнулось дугой, как он вцепился обеими руками в её волосы, прижимая её к себе, как его пальцы сжались на её затылке, заставляя её оставаться на месте. Его живот судорожно дёргался, и я видел, как он изливает в неё всё, что накопилось, как его сперма, горячая и густая, заполняет её рот, и я слышал, как она глотает, как её кадык двигается в такт его толчкам.

Полина сидела, залитая его спермой, и я видел, как её лицо, её губы, её подбородок покрыты белой, густой жидкостью, которая стекала по её шее, оставляя блестящие следы, падая на её грудь и на ковёр. Она не отстранялась, пока последние спазмы не прошли, пока его тело, напряжённое до предела, не начало постепенно расслабляться, пока его руки, всё ещё сжимающие её волосы, не ослабли. Потом она медленно отодвинулась, и я видел, как её лицо, всё ещё покрытое его семенем, поднимается, как она смотрит на него снизу вверх, с той самой смесью покорности и вызова, которая делала её такой незаменимой. Она сидела на коленях, тяжело дыша, с закрытыми глазами, и эта картина — прекрасное, юное лицо, осквернённое семенем, — была апофеозом нашего разврата, кульминацией нашей игры, нашей власти и нашего общего греха.

Иван, придя в себя, с удовлетворённым видом развалился на диване. Я видел, как он потянулся, как его мышцы, напряжённые до предела, начали расслабляться, как его тело, ещё недавно твёрдое как камень, становится мягким и уставшим. Он закурил, и я слышал, как спичка чиркает, как дым сигареты медленно поднимается к потолку, смешиваясь с запахом секса, пота и наших тел.

— Молодец, Полинка, — произнёс он хрипло, с оттенком нежности, которую он позволял себе только с ней, и я видел, как в его глазах мелькнула тень уважения, которое он редко проявлял к кому-либо. — Ублажила старичка. Настоящая соска.

Он наклонился и, затушив сигарету, провёл большим пальцем по её подбородку, собирая стекающую сперму, и сунул палец ей в рот. Она послушно облизала его, и я видел, как её язык, тёплый и влажный, скользнул по его пальцу, собирая остатки, как она смотрит на него снизу вверх, с той самой смесью покорности и вызова, которая делала её такой незаменимой, которая заставляла нас возвращаться к ней снова и снова.

— Да, я молодец, — прошептала она, и в её голосе слышалась странная смесь гордости и усталости, как будто она только что завершила тяжёлую работу, которая требовала всего её существа, и теперь она могла позволить себе эту маленькую, тихую победу. Я смотрел на неё, на её лицо, на её глаза, которые смотрели на нас с той же смесью вызова и нежности, и я чувствовал, как внутри меня поднимается странное чувство, смешанное с благодарностью и восхищением, которое я редко испытывал к кому-либо в этом гараже.

Я подал ей упаковку влажных салфеток. Она молча, не вставая с колен, начала вытирать лицо, шею, руки. Движения её были медленными, будто после тяжёлой работы, и я видел, как она устало, но сосредоточенно проводит салфеткой по коже, смывая следы нашей похоти. Потом она поднялась и, слегка пошатываясь, направилась в душ. Я смотрел ей вслед, на её хрупкую фигуру, которая исчезла за перегородкой, и я слышал, как вода начинает шуметь, смывая с неё всё, что мы сделали.

— Хороша, — повторил Иван, глядя ей вслед, уже вытирая свой успокаивающийся член платком, и я слышал, как его голос звучит удовлетворённо, почти по-отечески. — Настоящая соска. Умеет!

Когда Полина вернулась, её лицо сияло свежестью, волосы были влажными, и я видел, как капли воды стекают с кончиков волос, оставляя влажные следы на плечах её серого балахона. От недавнего унижения не осталось и следа — только лёгкая усталость вокруг глаз, которая делала её ещё более человечной, ещё более реальной. Она была одета, но мокрая ткань прилипала к её телу, обрисовывая контуры плеч, груди и бёдер. Мы с Иваном были уже полностью одеты, подтянуты, с иголочки — образцовые стражи порядка, готовые к патрулированию.

— Я пойду? — спросила она тихо, и в её голосе уже не было той игривости, которая была в начале.

— Иди, — кивнул я, и я чувствовал, как внутри меня поднимается смесь благодарности и неловкости. — Спасибо. Ты, как всегда, на высоте.

Она уже повернулась к выходу, когда голос Ивана остановил её. Он говорил с той нарочитой значительностью, которая появлялась у него, когда он хотел подчеркнуть свою власть.

— И, Полина! — Он сделал паузу, и я видел, как она замерла, её плечи напряглись. — Не забудь про Юлю. Напомни ей, что она ещё не до конца с нами рассчиталась. Как только... всё заживёт — сразу к нам. Поняла?

Полина обернулась. На её лице мелькнула быстрая, сложная эмоция — что-то вроде понимания, досады и странного покровительства, которое я не мог до конца прочитать. Она смотрела на Ивана, потом на меня, и я видел, как она взвешивает слова, как она выбирает правильный ответ.

— Хорошо, дяденьки полицейские, — сказала она своим обычным, уже бойким тоном, но в нём не было той игривости, которая обычно звучала. — Приведу. Как только можно будет.

И выпорхнула из гаража, оставив за собой лёгкий шлейф дешёвых духов и запах секса. Я смотрел, как ворота закрываются за ней, и я чувствовал, как внутри меня поднимается странное чувство, смешанное с облегчением и тревогой. Иван ещё раз, уже про себя, выдохнул, глядя на захлопывающиеся ворота, и я слышал, как его голос, низкий и довольный, произносит:

— Хороша соска...

Продолжение следует

Александр Пронин

2025 - 2026