Новогодняя ночь растворилась в утреннем тумане, оставив после себя лишь тишину в моей съёмной квартире и приятную усталость. Пять моих друзей и восемь однокурсниц разъехались по домам, унося с собой смех, музыку и шепот полуночных игр. Наступал новый день, а с ним и обыденность уборки.

Именно тогда, в прихожей, я нашёл их — маленький, забытый пакет. Внутри, словно затаившееся дыхание того праздника, лежала пара туфелек. Не новых, но от этого лишь более драгоценных. Коричневый замшевый бархат, острый носок, изящный каблучок — в них читалась целая история, не моя, но от этого не менее манящая. Чьи же ноги, ступавшие в них, оставили этот невидимый, но ощутимый след? Наталия? Мария? Но их туфли были других цветов. А эти... Эти могли принадлежать любой из шести очаровательных девиц, чьи имена кружились в голове: Алёна, Софья, Вера, Анна, Полина или... Регина.

Я поставил находку перед собой. Солнечный луч, пробившийся сквозь штору, ласкал их мягкую кожу. И в тишине опустевшей квартиры родилась странная, прекрасная фантазия. Я — не студент, а принц из старой сказки, обречённый искать свою Золушку. Я представлял, как преклоняю колено перед каждой из них, как бережно беру в руки хрупкую ступню, чтобы обуть потерянный башмачок. И если он придётся впору... О, тогда я осмелюсь поднять взгляд и попросить её руки. А в награду за согласие — прикоснуться губами к её ноге, что казалось тогда вершиной всех возможных радостей и наивысшим проявлением обожания.

Я был романтиком и мечтателем, чьи грезы о безоговорочном поклонении Прекрасной Даме находили выход лишь в фантазиях. И вот сама судьба подарила мне символ — эти туфли. Я встал и опустился перед ними на колени, будто перед алтарём. Так подобало обращаться с реликвией, принадлежавшей Женщине. Рассматривая их пристальнее, я заметил, как стелька хранит лёгкий отпечаток пятки. Место, где касалась её кожа! Сердце забилось чаще. Мысленно испросив прощения у неведомой хозяйки за свою дерзость, я прикоснулся губами сначала к носку, потом, бережно взяв туфельку, — к тому самому тёплому следу внутри. Восторг и благоговение охватили меня.

Два дня они были моей тайной святыней. Я преклонялся, кланялся, ставил их на стол, как на пьедестал, и осыпал поцелуями — сотни нежных, трепетных прикосновений к замше, каблучку, подошве. Каждый был тихим обетом, мечтой о той, чей образ постепенно сливался в моём воображении с образом идеальной, достойной поклонения Госпожи.

Но каникулы кончились. И хозяйка нашлась. Ею оказалась Регина — та, что всегда держалась с холодноватым, царственным величием, затмевая всех своей гордой красотой. Она подошла ко мне на перемене, и её голос прозвучал не просьбой, а мягким, не терпящим возражений повелением: «Кажется, я оставила у тебя старые туфельки. Привези завтра».

Её тон не обидел, а, наоборот, восхитил меня. Вот она — истинная Владычица. Прощаясь с туфельками в тот вечер, я целовал их с особым чувством: теперь они вернутся к своей законной королеве, унося с собой частичку моего тайного обожания.

«Принёс!» — её звонкий голос отозвался в пустом коридоре на следующий день. Она увела меня в свободный класс.

«Вот, забирай», — протянул я пакет.

«Молодец. Надеюсь, не примерял?» — её глаза смеялись.

«Не мой размер», — парировал я, пытаясь сохранить лёгкость.

«Спасибо!»

«И тебе спасибо», — вдруг вырвалось у меня.

«За что?» — она искренне удивилась.

«За возможность хранить такую красоту. Не каждой день в гостях забывают столь прекрасные туфли столь прекрасной девушки».

Лёгкий румянец тронул её щёки. «Галантно. Может, в благодарность и руку поцелуешь?»

«С радостью. Но, по правде, я больше рассчитывал на ногу... Всё-таки туфли, а не перчатки».

Она рассмеялась, но в смехе промелькнуло любопытство. «Ты что, правда не против? Я бы, пожалуй, не возражала, если бы мне иногда целовали ноги».

«В этом нет сомнений», — заметил я.

«Почему?»

«Ты держишься, как царица. Да и имя твоё — Регина — говорит само за себя. Королева».

«Цезарица Регина!» — снова рассмеялась она, явно польщённая. «Ну, если так, то твоя логика подсказывает, что сейчас ты должен опуститься на колени».

Моё сердце замерло. «С такой логикой не поспоришь», — тихо сказал я и, не отрывая от неё взгляда, опустился на колени.

Она на миг застыла, удивлённая, но решила довести игру до конца. «Ну, тогда... окажи почтение!» — и она, слегка кокетливо, выдвинула вперёд ножку, обутую в аккуратный ботинок.

Я склонился и прикоснулся губами к её носку. Легко, почти невесомо.

«Всё, достаточно!» — вдруг порывисто воскликнула она и, словно испугавшись собственной смелости, выпорхнула из аудитории.

После этого мы избегали встреч глазами, пока однажды вечером, когда лекция задержалась и аудитория опустела, её шаги не отозвались за моей спиной. Она спускалась ко мне по ступеням амфитеатра, и в полумраке её фигура казалась ещё более значительной.

«Подожди. Мне нужно поговорить».

«Я слушаю, Регина».

«Я всё думала о том... что было тогда. Это была шутка?»

«Нет».

«Тогда что? Любезность? Или... может, признание?»

«Преклонение», — выдохнул я. «Я верю, что мужчина может находить высшее счастье в том, чтобы преклоняться перед женщиной. Особенно если она этого достойна и... позволит».

«А я разве позволила?» — в её голосе звучала не тревога, а жажда понять.

«Ты сказала, что хочешь этого».

«Это было образно!»

«Прости, я воспринял тебя буквально».

Пауза повисла, между нами, наполненная биением наших сердец.

«В том-то и дело... — наконец произнесла она шёпотом. — Что мне... мне это понравилось».

«Я счастлив, что смог доставить тебе удовольствие».

«И ты мог бы... повторить?»

«В любой момент, когда ты пожелаешь. Всегда».

«Вот как? — её глаза заблестели. — А если я прямо сейчас прикажу тебе встать на колени?»

«Я исполню твоё желание с радостью».

«Становись».

И я снова опустился перед ней. Мир сузился до пола аудитории, до её стройных ног в изящных туфлях и до её лица, озарённого внезапно открывшейся силой.

«Любопытно... На что ещё ты способен?»

«На всё. Я хочу служить тебе. Распоряжайся мной».

«Даже если я попрошу переписать конспекты? Или сделать курсовую? Ты же отличник».

«Сделаю. Всё сделаю... в надежде на твою милость».

«На какую?»

«Позволишь поцеловать руку».

«И всё?»

«И всё».

«Ты удивительный. Руку... — она прищурилась. — А может, всё-таки ногу?»

«Как повелишь».

«Повелеваю: будешь делать за меня работы, а наградой тебе будет... моя нога. По-королевски. Договорились?»

«Договорились, моя королева».

«Вот тетрадь. Завтра — с конспектами!» — она положила свою тетрадь мне в руки, и, звонко стуча каблуками, скрылась за дверью.

Так началась наша странная, тайная миссия. Я стал её верным пажом в учёбе: конспекты, чертежи, подготовка к экзаменам — всё это было для меня лёгким и радостным трудом, ведь наградой были те редкие минуты украдкой в пустых кабинетах, когда я, преклонив колени, касался губами её ступни или каблука. Со стороны это, конечно, смотрелось как самый обычный, даже немного старомодный роман. Все видели, как я ношу её сумку, как весной, не задумываясь, очищаю от грязи её сапоги у лужи. Шептались о будущем «подкаблучнике». Но они не знали главного: у нас не было ни поцелуев, ни объятий. Я был всего лишь слугой, а она — моей неприкосновенной Владычицей.

Пока однажды она не влюбилась. В старшекурсника, красивого и самоуверенного. Моя служба не прервалась — я по-прежнему писал ей работы, но теперь её мысли и губы принадлежали другому. Моим же уделом оставались тихие поцелуи в её сапожок, пока она рассказывала о своих свиданиях. Мне было больно, но и в этой боли была странная, горькая сладость верности.

И вот тот день настал. Она пришла ко мне, сияющая, счастливая, с тем же пакетом в руках.

«Поздравь меня, — сказала она, и в глазах её горели звёзды. — Я стала женщиной».

Мир рухнул беззвучно. Ноги сами подкосились, и я опустился перед ней.

«Верно. Поцелуй мои ноги. Обе. На прощание».

Я целовал её ступни, её лодыжки, впитывая память об их форме и тепле в последний раз. Это были уже не ноги моей Госпожи, а другой, счастливой женщины.

«Ты же понимаешь... теперь всё иначе. Он будет ревновать. Но я не хочу быть жестокой. Я дарю тебе их. Те самые, с которых всё началось. Они старые, но для тебя, думаю, ценности не потеряли».

Она достала из пакета те самые, коричневые замшевые туфельки и поставила их на пол перед моими коленями.

«Пусть они напоминают тебе. Чтобы не забывал».

И, развернувшись, ушла, навсегда оставив в моей жизни лишь тишину и легкий запах её духов. Я поднял туфельки, прижал к сердцу. В их мягкой ткани оставалось эхо её шагов, отзвук её смеха, тень её власти.

«Спасибо тебе, Цезарица Регина, — прошептал я в пустоту. — За твой царственный подарок. И за то, что позволила мне хоть немного послужить тебе».