Илья проворочался в постели больше часа. Жара, стоявшая днем, к ночи не спала, а лишь сменила качество — из сухого пекла превратилась в густую, влажную духоту, пропитавшую одеяло и простыню. Илья скинул одеяло на пол, лежал в одних трусах, но легче не становилось. В животе неприятно ныло — то ли от жирного борща, то ли от вечернего волнения. Мысли крутились, как белка в колесе: странный взгляд деда за ужином, маслянистый блеск в его глазах, напряженная спина матери.

Он встал, потянулся. Пол под босыми ногами был теплым, почти горячим. Нужно было сходить попить. Илья вышел из комнаты в темный коридор. Из-под двери в гостевую комнату, где спал дед, свет не пробивался. На кухне тоже было темно и пусто. Он зашел, нашел на столе почти полную пластиковую бутылку с водой, отхлебнул из горлышка. Вода была тепловатой, но утолила жажду. Поставив бутылку, он прислушался. Тишина была густой, но не абсолютной. Где-то за стеной ехал лифт, с далекой улицы доносился гул редкой машины. А еще... еще был какой-то другой звук. Не извне, а из квартиры.

Он замер. Звук доносился из-за двери родительской спальни. Дверь была прикрыта, но из щели снизу лился узкий, желтый луч света. И звук — неясный, прерывистый. То ли шорох, то ли приглушенный стон, то ли сдавленное бормотание. Потом — четкий, низкий женский вздох, обрывающийся на полуслове, будто его зажали ладонью.

Сердце у Ильи застучало где-то в висках, сухо и часто. Он медленно, стараясь не скрипеть половицами, подошел к двери. Остановился в шаге от нее. Из-за двери теперь ясно слышались голоса, шепот, перебиваемый тяжелым дыханием.

—.. .не надо так... Петр... — донесся сдавленный, дрожащий голос матери.

— Тихо, тихо... все хорошо, — ответил густой, хрипловатый бас деда. — Расслабься... вот так...

Послышался звук, похожий на шлепок по голой коже — не громкий, но сочный. И тут же короткий, заглушенный вскрик.

Илья почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Любопытство, острое и жгучее, смешалось со страхом. Он опустился на корточки. Замочная скважина в старой деревянной двери была достаточно широкой. Он прильнул к ней глазом.

Сначала увидел лишь размытый желтый круг света от настольной лампы на тумбочке. Потом зрение сфокусировалось.

Он увидел кровать. Большую двуспальную кровать родителей. На ней, на спине, раскинувшись, лежала мама, Наталья. Она была полураздета. Ее ситцевый сарафан был собран в складки на талии, открывая полностью голое тело ниже груди. Сама грудь, большая, белая, с темными, набухшими сосками, была обнажена. Ее ноги были широко раздвинуты, согнуты в коленях, ступни упирались в простыню. Лицо ее было повернуто в сторону двери, глаза закрыты, но веки подрагивали. Губы были приоткрыты, из них вырывалось короткое, прерывистое дыхание.

Над ней, нависая, сидел на корточках между ее ног дед, Петр Павлович. Он был голый. Его клетчатая рубашка валялась на полу вместе с майкой. Его торс, жилистый, с седыми волосами на груди и впалым животом, был смуглым и морщинистым. Темные брюки и нижнее белье были сброшены и валялись на кровати. Илья, широко раскрыв глаза, увидел то, от чего у него перехватило дыхание.

Между ног у деда, в гуще седых, жестких волос, стоял огромный, напряженный член. Он был не просто большим. Он был огромным, толстым, с мощными, вздувшимися венами. Цвет его был темно-красным, почти бордовым, а крупная, будто луковица, головка имела темно-лиловый оттенок и была полностью обнажена, блестя от влаги. По размерам он и правда напоминал толстую, спелую колбасу-салями, но был живым, пульсирующим, устремленным вверх.

Дед держал его одной рукой у основания, а другой, кажется, водил пальцами между маминых ног, потому что она вздрагивала и тихо постанывала. Потом он придвинулся ближе, наклонился, и Илья увидел, как тот темно-красный, огромный член коснулся того места между маминых бедер, которое всегда было скрыто. Наталья резко вдохнула, ее тело напряглось.

— Легче... ох... — простонала она.

— Сейчас, сейчас, родная, — прошептал Петр Павлович, и начал медленно, с явным усилием, входить в нее.

Илья сквозь тонкую дверь услышал отчетливый, влажный, хлюпающий звук. Мама закинула голову назад, ее шея вытянулась, вены на ней набухли. Руки ее сжали простыню по бокам от тела.

— Уххх... Петр... — вырвался у нее долгий, стонущий выдох. — ПодожАААХ... не сразу... весь не влезет...

Но дед не останавливался. Он подавал бедрами вперед, медленно, но неумолимо, и его член, казалось, исчезал в ней, поглощался ее телом. Натальино тело затряслось мелкой дрожью.

— Кончаю... — зашептала она, и голос ее сорвался на визг. — Сейчас кончаААхн, с самого начала... ох!

Ее бедра задергались в непроизвольном, быстром ритме, она закусила губу, но стоны прорывались наружу. Казалось, все ее тело охватила судорога наслаждения.

— Тихо, тихо ты, — прошипел дед, продолжая свои глубокие, размеренные толчки. Его лицо было красно, на лбу выступил пот. — Илюша спит. Веди себя потише, а то разбудишь.

— П-прости меня! — всхлипнула Наталья, и по ее щекам, Илья это ясно увидел, покатились слезы. Но это не были слезы горя. Ее лицо выражало что-то иное — крайнюю степень переполняющего ее чувства. — Я не могуу! Он там... он такой большой... всю насквозь...

Петр Павлович в ответ лишь глухо крякнул, удовлетворенно, и ускорил движения. Теперь он двигался уже увереннее, быстрее, его бедра шлепались о ее плоть с мягкими, влажными ударами. Звуки стали громче: хлюпанье, сопение, прерывистое дыхание. Стоны Натальи, несмотря на его просьбы, уже не получалось сдерживать: протяжное, низкое «ооооо», сдавленное «ааах» при каждом его глубоком входе, короткие, всхлипывающие выдохи. Она обвила ногами его поясницу, притягивая его к себе еще ближе, ее пятки уперлись ему в спину.

Они двигались так несколько минут, и комната наполнилась этой странной, животной музыкой. Потом дед приподнялся выше, упираясь прямыми руками в матрас по бокам от ее тела. Он замедлил темп, и с громким, сочным, откровенно влажным звуком вынул из нее свой блестящий, покрытый слизью член. Он стоял по-прежнему твердо и угрожающе. Наталья бессильно опустила ноги на кровать, ее живот и внутренняя поверхность бедер были влажными, лоснящимися.

— Переворачивайся, — скомандовал Петр Павлович отрывисто, но без злобы. Голос его был хриплым от напряжения. — Зад ко мне. Живо. Хочу по-другому.

Она, не говоря ни слова, лишь кивнула, послушно перекатилась на живот. Ее большая, круглая попа, белая и упругая, приподнялась в воздухе. Она уткнулась лицом в подушку, сгребя ее под себя руками, скрыв лицо. Петр Павлович встал на колени позади нее, между ее раздвинутых ног. Он взял себя за основание члена, потянул кожу, направил темно-лиловую головку к ее сжатому, влажному от предыдущего акта отверстию и, прицелившись, одним уверенным, сильным движением вошел в нее сзади.

Наталья громко, сдавленно вскрикнула в подушку, ее тело вздрогнуло от удара, спина выгнулась. Илья снова услышал те же хлюпающие, шлепающие звуки, но теперь они были глуше, ритмичнее, словно кто-то хлопал мокрыми ладонями. Дед взял ее за широкие, мягкие бедра, его узловатые пальцы впились в плоть, и задвигал ими быстрее, задавая новый, более энергичный ритм. С каждым его мощным толчком ее тело подавалось вперед по кровати, а попа отпрыгивала

назад, принимая его в себя полностью.

— Ах, какая же ты шлюшка, Наташка, — сказал Петр Павлович, его дыхание стало прерывистым, свистящим, как у паровоза. Он приостановился на секунду и шлепнул ее ладонью по ягодице — звонко, сочно, с явным удовольствием. На белой, подрагивающей коже тут же проступил четкий розовый отпечаток ладони. — Вся течешь. Гляди-ка, мокро все, как в болоте. Наследила, дура.

— Это ты... это ты виноват... — прорыдала она в подушку, ее голос был приглушенным тканью, но слова были ясными. Она даже слегка приподняла таз, подставляясь ему еще больше. — Добился меня... весь вечер глаз не сводил... вся изнутри разомлела... теперь доволен?

Дед в ответ засмеялся — коротко, грубо, животно.

— Разомлела, говоришь? Щас я тебя окончательно разомну.

Он снова шлепнул ее, уже дважды подряд, и резко ускорил темп до предела. Его бедра задвигались с такой неистовой силой и частотой, что вся кровать затряслась и начала биться изголовьем о стену с ритмичным, нарастающим, гулким стуком. Пружины громко скрипели в такт. Стоны Натальи превратились в сплошной, высокий, прерывистый, почти истеричный вой, который она уже и не пыталась сдерживать. Ее тело затряслось в новой, еще более сильной судороге, она забила пятками по простыне.

— Ой! Ой-ой-ой-ой! — закричала она, оторвав лицо от подушки, впиваясь пальцами в покрывало. Слюна тонкой ниткой стекала с ее угла рта. — Петр! Петр! Я снова... ой, все, кончаю, пусти! Все!

Ее спина выгнулась неестественно, попа замерла, напряглась, как камень, а затем ее всю, с головы до ног, затрясла мелкая, бешеная дрожь, будто через нее пропустили ток. В тот же миг, будто почувствовав это, Петр Павлович с громким, хриплым, победным рычанием «Дааааа!» выдернул из нее свой пульсирующий член. Он был бордовым, лоснящимся, с набухшими венами. Дед схватил его рукой, сделал несколько резких, коротких движений от основания к головке, и из узкой прорези на кончике хлынули густые, белые, горячие струи. Он кончил ей на спину и поясницу, пятна и полосы спермы растеклись по ее влажной, вздрагивающей от последних конвульсий коже, затекая в ложбинку позвоночника.

Наталья с глухим, долгим стоном повалилась на бок, а потом на спину, раскинув руки. Грудь ее вздымалась и падала, как у загнанного зверя. Глаза были закрыты, на щеках — следы слез и слюны, волосы прилипли ко лбу и вискам. Илья, застывший у замочной скважины, увидел, как из ее растрепанной, влажно блестящей киски, между все еще слегка подрагивающих и сведенных ног, выплеснулась и обильно растеклась по внутренней поверхности бедра струйка прозрачной жидкости, смешиваясь с другими, более густыми влажными следами на простыне.

Петр Павлович тяжело, со свистом дышал, сидя на краю кровати, его спина и плечи были покрыты крупными каплями пота.

— Ну что, хозяйка, — сказал он, глядя на ее лежащее тело, — ублажила старика? Напоила, накормила, да еще и вот так... Обслужила по полной программе.

Наталья ничего не ответила. Она лишь слабо мотнула головой, не открывая глаз.

Илья медленно, как во сне, поднялся с корточек. Колени дрожали, в ушах стоял оглушительный звон, в глазах, даже когда он их закрыл, плавало яркое, отчетливое изображение: белое, содрогающееся тело матери, темный, здоровый член деда, розовые от шлепков ягодицы, пятна на простыне. Он так же тихо, на непослушных, ватных ногах, прошел по коридору, зашел в свою комнату и закрыл дверь. Он лег на кровать, на спину, уставился в темноту потолка, где плясали отражения уличного фонаря. Он лежал неподвижно очень долго, слушая, как в соседней комнате смолкают последние звуки, как хлопает дверь в ванную, как течет вода. Пока наконец тяжелый, беспробудный сон не сомкнул его веки, унося в себя все увиденное.

Уважаемый читатель, если вас заинтересовало мое творчество, то на моем Boosty можно найти продолжения моих рассказов или поддержать автора: https://boosty.to/igrivyykottsvetushchiyvishney