Лето вливалось в трехкомнатную квартиру на четвертом этаже густым, тягучим сиропом. Воздух в комнатах был неподвижным и тяжелым, даже сквознячок от открытой настежь балконной двери в зале не приносил прохлады, а лишь гнал из угла в угол запах пыли и старого паркета. Илья весь день метался между двором, где гоняли мяч, и прохладным экраном компьютера в своей комнате, радуясь безграничной свободе каникул.

С утра ушел на работу отец, Сергей, — он работал охранником на складе сутки через сутки. Наталья, мама, в легком ситцевом сарафане в мелкий цветочек, без бретелек, хлопотала по дому. Наталья была невысокой, но пышнотелой, ее фигура — это были не резкие, спортивные линии, а плавные, округлые, словно вылепленные из густого теста, холмы и долины. Даже этот простой домашний наряд лишь подчеркивал эту природную избыточность форм. Грудь, полная и тяжелая, под тонкой тканью сарафана не нуждалась в лифчике — ее очертания были ясными, соски слегка выпирали темными точками. При каждом ее движении — когда она тянулась к верхней полке шкафа, нагибалась к духовке или просто поворачивалась — груди мягко колыхались, а ткань натягивалась, обрисовывая их округлую форму. Талия, напротив, была относительно тонкой, что лишь акцентировало пышность бедер и ягодиц. Зад, большой, круглый и упругий, заполнял собой заднюю часть сарафана так, что швы слегка натягивались на его выпуклостях. Когда она проходила мимо, Илья, сам того не осознавая, иногда отмечал про себя, как покачиваются эти две полные половинки под ситцевой тканью. Ее темные, густые волосы, отливающие глубокой синевой, как крыло вороны, были собраны в небрежный, слегка растрепавшийся пучок на затылке, но короткие, непослушные пряди выбивались у висков и на шее, влажные от жары и прилипающие к коже. Лицо у нее было миловидным, с большими карими глазами и полными, всегда чуть приоткрытыми губами, которые она часто облизывала, когда была сосредоточена.

Дед Петр Павлович приехал тремя днями раньше из своего провинциального городка. Встретили его с радостью — накрыли в первый же вечер праздничный стол с домашними соленьями, жареной курицей и картошкой. Дед, седой как лунь, но сухой и жилистый, в отглаженной клетчатой рубашке и темных брюках, оказался бодрым стариком. Он играл с Ильей в шахматы на балконе, за доской из желтого пластика, бил его королем и смеялся хрипловатым, грудным смехом. С Натальей он разговаривал вежливо-галантно, хвалил ее стряпню, интересовался работой в бухгалтерии. Когда возвращался Сергей, усталый и молчаливый, они говорили о машинах, о ценах на запчасти, о покосившемся заборе на даче у деда.

Но Илья, от нечего делать стал замечать странные детали. Когда мама, нагнувшись перед телевизором, пыталась воткнуть вилку в разъем, дед, проходивший в этот момент по залу, замедлял шаг, и его взгляд, обычно быстрый и насмешливый, будто прилипал к изгибу ее спины, к обнаженным плечам. Рука его при этом иногда непроизвольно опускалась к поясу, и пальцы слегка потирали ткань брюк. Или за обедом, слушая Наталью, он мог отвести глаза на ее грудь и застыть на секунду, губы его под седыми усами чуть шевелились, будто пережевывая невидимые слова. Илья смущенно отводил взгляд, чувствуя неловкость, смысла которой понять не мог.

На третий день визита, к девяти часам вечера, они ужинали на кухне. Сергей был на работе, должен был вернуться только завтра к обеду. На столе под пластиковой скатертью в горошек стояли почти пустая супница, тарелки с остатками борща, блюдо с нарезанными помидорами и огурцами, горка черного хлеба. В углу гудел холодильник, а на подоконнике, за сеткой от комаров, тускло светился фонарь во дворе.

— Ну, Илюх, насытился? — спросил Петр Павлович, отодвигая свою тарелку. Он сидел прямо, его руки с крупными узловатыми суставами лежали на столе по обе стороны от тарелки.

— Ага, — буркнул Илья, доедая последний кусок хлеба.

— Замечательный борщ, Наташа, — дед обернулся к ней. — Прямо как у моей покойной матери. С такой же кислинкой и сметаной.

— Спасибо, Петр Павлович, — Наталья улыбнулась, вставая и начиная собирать посуду. — Всегда рада стараться.

— Не спеши, не спеши убирать, — сказал дед, и в его голосе появилась мягкая, но настойчивая нотка. — Вечер только начинается. Посидим, поговорим по душам. А тебе, Илья, пора отправляться в царство снов. Растущему мужчине режим необходим. В армии, я тебе скажу, без режима никуда.

Илья хотел возразить, что летом режима не существует, но мама его опередила:

— Дед прав, Илюша. Иди уже, помойся, почисти зубы. Уже поздно.

Парень нехотя слез со стула, скрипя ножками по линолеуму, и поплелся в ванную. Пока он умывался, до него донеслись звуки с кухни: скрип стула, шаги, потом глухой стук, будто что-то тяжелое поставили на стол. Любопытство пересилило. Вытерев лицо, он приоткрыл дверь в коридор и украдкой выглянул.

На кухне горел только свет под вытяжкой, создавая островок желтого света в центре комнаты. Петр Павлович стоял у стола, держа в руках большую, квадратную бутылку темно-коричневого стекла без этикетки. Жидкость внутри была цвета крепкого чая.

— Припас кое-что для особого случая, — проговорил он, и его голос звучал торжественно. Он поставил бутылку на скатерть со звонким, весомым стуком. — А что может быть особеннее хорошей беседы в кругу семьи? Вернее, части семьи. Сергей-то наш на работе. Наталья, ты не откажешь старому солдату в компании? Чисто символически.

Наталья, стоявшая у раковины, обернулась. В мягком свете ее лицо казалось усталым, но она улыбнулась.

— Ой, Петр Павлович, я не очень... Коньяк — он крепкий.

— Этот — не крепкий, этот — душистый, — парировал дед, уже доставая из буфета две небольшие граненые стопки. — Он как лекарство, для аппетита и для сна. И для душевной беседы. Давай, присаживайся. За твое здоровье выпьем, за хозяйку.

Он ловко, привычным движением открутил пробку — раздалось сочное хлопанье. Тотчас по кухне пополз густой, сладковато-пряный аромат, перебивая запах еды. Дед налил в обе стопки понемногу, золотисто-коричневая жидкость мягко заколебалась, отражая свет.

— Илюша-то спит уже? — спросил он, как бы между делом, поднимая одну стопку.

— Думаю да, — сказала Наталья, медленно подходя к столу. Она взяла свою стопку, не садясь.

— Ну, за встречу! — Петр Павлович чокнулся с ее стопкой так, что звонко прозвенело стекло. — За прекрасную хозяйку и за этот гостеприимный дом!

Он запрокинул голову и выпил залпом, не моргнув. Наталья сделала маленький, осторожный глоток, поморщилась и быстро поставила стопку на стол.

— Ой, действительно, крепкий...

— Ничего, привыкнешь, — дед тут же подлил ей еще, чуть больше прежнего. Его рука была твердой, не дрогнула. — Вторую надо обязательно. Первая — для знакомства, вторая — для разговора. Садись, не стой как гостья.

Наталья медленно опустилась на стул, спиной к коридору, где прятался Илья. Петр Павлович сел напротив, так что мальчик видел его лицо в профиль. Дед налил и себе вторую, уже почти полную стопку.

— Вот, Наташ, скажи мне честно, — начал он, обхватывая стопку ладонями. — Жизнь-то тебя не сильно утомляет? Муж на сутках, ребенок почти взрослый, одна дома...

— Да как все, Петр Павлович, — ответила Наталья, глядя куда-то мимо него, в темный угол кухни. — Работа, дом. Ничего особенного.

— Эх, «ничего особенного»... — он покачал головой, и его взгляд, яркий и цепкий даже в полумраке, скользнул по ее плечам, по вырезу сарафана. — В твои годы надо цвести, а не увядать в четырех стенах. Ты ж красавица. Сергей мой, конечно, молодец, крепкий мужик, труженик... Но ему бы твою красоту больше ценить. Баловать.

Он выпил половину стопки, медленно, смакуя. Затем одна его рука исчезла под столом.

— Вы что, Петр Павлович... — Наталья попыталась засмеяться, но смешок вышел коротким и сухим. Она взяла свою стопку и сделала еще один глоток, на этот раз решительнее.

— Правду говорю, — настаивал дед. Голос его стал ниже, интимнее, будто они сидели не на кухне, а в закрытой комнате. — Я, пока тут живу, просто глаз не могу отвести. Настоящая русская краса, что в сказках описывают. Кровь с молоком. Редко теперь такое увидишь.

Он отпил еще, его стопка опустела. Не спрашивая, он потянулся к бутылке, чтобы налить третью. Рука его при этом слегка дрогнула, и струйка коньяка плеснула на скатерть, оставив темное пятно.

— Ой, прости, запачкал.

— Ничего, — машинально сказала Наталья. Она сидела очень прямо, скрестив руки на груди, словно защищаясь. Ее стопка была еще почти полна. Лицо, обращенное к деду, было напряженным, губы плотно сжаты.

Илья в коридоре замер, боясь пошевелиться. Он видел, как дед, налив себе, откинулся на стуле. Его левая рука лежала на столе, а правая исчезла под столешницей. Плечо едва заметно, но ритмично покачивалось вперед-назад. Взгляд его, остекленевший и тяжелый, не отрывался от Натальи. Он смотрел не в глаза, а куда-то ниже, на сцепленные на ее груди руки, на открытый вырез сарафана.

— Ну что ж ты не пьешь, красавица? — просипел он. — Вино даму красит. А такой даме... оно к лицу.

— Пойду проверю Илюшу, — вдруг сказала Наталья, и начала вставать.

Илья осторожно выскользнул из коридора и на цыпочках пробрался в свою комнату. Он лег на кровать, уставившись в потолок. В ушах еще стоял хриплый голос деда: «Ты ж красавица...». Он закрыл глаза, пытаясь представить завтрашний день, возвращение отца, их поход в парк. Но перед внутренним взором упрямо вставала другая картина: желтый свет под вытяжкой, квадратная бутылка, тяжелый, неподвижный взгляд седого человека и напряженная, застывшая спина матери. Он перевернулся на бок, подтянул одеяло к подбородку и попытался заснуть.

Уважаемый читатель, если вас заинтересовало мое творчество, то на моем Boosty можно найти продолжения моих рассказов или поддержать автора: https://boosty.to/igrivyykottsvetushchiyvishney