Всем участникам событий есть 18.

Романова вошла с спальню бесшумно, закрыла дверь и, не сказав ни слова, стянула с себя футболку и шорты. Осталась в одних трусиках — тонких, чёрных, чуть влажных от дня. Она забралась под одеяло с другой стороны и легла валетом — голова к ногам Алёны, её собственные ступни оказались прямо у лица учительницы.

Алёна не пошевелилась.

Она лежала на боку, спиной к двери, глаза открыты в темноте, дыхание тяжёлое, прерывистое. Горло саднило — каждый глоток отдавался тупой болью, как будто внутри что-то сломалось навсегда. Она пыталась отключиться, но тело дрожало мелко, как будто всё ещё стояло на коленях в туалете.

Романова устроилась молча.

Её ступни легли на подушку — рядом с лицом Алёны. Близко. Тепло от кожи поднималось медленно, почти незаметно. Запах пришёл следом — лёгкий, тёплый, живой: чуть солоноватый пот после дня, крем для ног с ноткой лаванды, естественный запах молодого тела. Не резкий — мягкий, обволакивающий, проникающий в ноздри с каждым вдохом.

Алёна смотрела на ступню в темноте.

Глаза привыкли к полумраку — она видела тонкую кожу на подъёме, лёгкие складочки у основания пальцев, крошечные волоски, блестящие от пота. Пальцы были длинные, ухоженные, ногти аккуратно подпилены. Большой палец чуть подрагивал — едва заметно, как будто в такт дыханию Романовой.

Она не могла отвести взгляд.

Запах усиливался — теплее, ближе, заполнял голову. Алёна пыталась отвернуться, но тело не слушалось. Дыхание участилось. Сердце колотилось. "Не смотри... не дыши... усни..." Но она дышала — глубоко, медленно, впуская запах внутрь. Он проникал в лёгкие, в кровь, в низ живота. Тело вспоминало — утренний туалет, ступню на затылке, член в горле, хруст, боль, оргазм. Между ног снова стало влажно — предательски, против воли. Жар поднимался снизу, пульсировал в клиторе, заставлял бёдра невольно сжиматься.

Нога Романовой чуть шевельнулась.

Пальцы сжались — медленно, как будто в ответ на что-то. Большой палец вытянулся вперёд — плавно, будто во сне. Коснулся щеки Алёны — тёплый, мягкий, чуть влажный. Алёна вздрогнула — всем телом. Палец замер — потом медленно скользнул ниже, к губам. Коснулся нижней губы — едва ощутимо. Алёна не пошевелилась. Дыхание сбилось. Палец прижался чуть сильнее — теперь он лежал на губах, тёплый, живой.

Алёна закрыла глаза.

Но палец не убирался. Он медленно провёл по контуру губ — вверх, вниз. Потом — чуть надавили, раздвигая губы. Алёна почувствовала вкус — солоноватый, тёплый, настоящий. Она не сопротивлялась — не могла. Тело само открыло рот — едва заметно. Большой палец Романовой вошёл внутрь — медленно, на сантиметр, потом глубже. Алёна обхватила его губами — неосознанно, как будто это было неизбежно.

Романова не сказала ни слова.

Она просто лежала — дыша ровно, будто спала. Но ступня двигалась — медленно, ритмично, трахая рот Алёны пальцем. Второй палец присоединился — теперь во рту было два. Алёна давилась — тихо, беззвучно, слюна текла по подбородку. Романова чуть выгнулась — едва заметно. Ступня начала двигаться быстрее — пальцы входили глубже, растягивали губы, давили на язык. Алёна сосала — механически, сломленно, чувствуя, как тело снова предаёт её: между ног жарко, влажно, клитор пульсирует.

Вдруг — лёгкое, почти случайное движение.

Рука Романовой скользнула под одеяло — медленно, будто во сне, и легла на промежность Алёны. Пальцы просто коснулись клитора — неподвижно, едва ощутимо. Тепло ладони обожгло. Алёна вздрогнула — всем телом. Рука не двигалась — просто лежала, напоминая о себе. Алёна чувствовала каждый миллиметр контакта — тёплую кожу, лёгкое давление, пульсацию в клиторе, которая нарастала с каждым вдохом.

Она не выдержала.

Бёдра сами собой подались вперёд — медленно, дрожаще, прижимаясь к ладони. Романова не пошевелилась — рука оставалась неподвижной. Алёна тёрлась — едва заметно, но ритмично, чувствуя, как клитор набухает, как влага течёт сильнее. Она сосала пальцы ноги — жадно, глубоко, язык скользил между ними, облизывая каждый промежуток, каждый сгиб. Вкус — солоноватый, тёплый, живой — заполнял рот, смешивался с запахом, с жаром между ног.

Алёна тёрлась быстрее — бёдра двигались сами, прижимаясь к ладони Романовой, клитор скользил по пальцам, которые лежали неподвижно. Она чувствовала, как оргазм подкатывает — горячий, невыносимый, унизительный. Она кусала пальцы ноги, чтобы не застонать. Волна накрыла — резко, судорожно. Алёна задрожала всем телом, влага хлынула по бёдрам, на ладонь Романовой. Она кончила — тихо, беззвучно, слёзы текли по щекам.

Романова медленно вынула ступню изо рта Алёны — оставляя за собой ниточку слюны.

Она перевернулась спиной — будто ничего не произошло.

Алёна лежала в темноте — сломленная, униженная, с вкусом чужой ноги во рту, с жаром между ног. Она не спала до утра. Она ненавидела себя — сильнее, чем когда-либо.

Романова проснулась первой — легко, беззвучно. Утро только начинало пробиваться сквозь занавески: серый, холодный свет ложился полосами на деревянный пол. Она потянулась, выгнув спину, и тихо хмыкнула, увидев Алёну, всё ещё лежащую на боку, сжатую в комок, глаза закрыты, но дыхание неровное — ясно, что не спит.

Романова села на кровати, свесила ноги, улыбнулась — весело, по-детски, как будто ничего не было ни вчера, ни ночью.

— Алёна Игоревна-а-а... — протянула она игриво, наклоняясь ближе. — Доброе утро! Вы такая сонная... ну же, вставайте! День же начинается!

Алёна не ответила. Она лежала неподвижно, но веки дрогнули — значит, слышит. Романова хихикнула, легонько толкнула её плечо ладонью.

— Ну дава-а-айте... не будьте букой. Смотрите, какое утро классное! Давайте поборемся, а? Просто по-детски, на кровати, кто кого повалит! Раз... два...

Алёна медленно открыла глаза. В них — усталость, страх, но и лёгкое недоумение. Романова смотрела на неё с такой искренней, детской улыбкой, что на секунду показалось — это действительно просто игра. Просто дурачество двух девчонок в лагере. Алёна слабо улыбнулась — уголком губ, почти неосознанно.

— Ольга... не надо... — прохрипела она тихо, голос всё ещё саднил от вчера.

— А вот и не-ет! — Романова рассмеялась, вскочила на колени на кровати и легонько толкнула Алёну в плечо ладонями. — Давайте! Кто кого повалит! Раз... два...

Алёна инстинктивно подняла руки — защищаясь, но всё ещё думая, что это шутка. Она слабо толкнула в ответ — не всерьёз, просто чтобы отмахнуться. Романова тут же поймала её запястья — быстро, ловко, как будто давно ждала этого движения. Улыбка не исчезла, но глаза стали другими — острыми, цепкими.

— Ой, вы сопротивляетесь? — пропела она. — Значит, по-настоящему!

Алёна попыталась вывернуться — но Романова уже перехватила её руки, завела за спину, прижала всем телом. Алёна почувствовала, как грудь Романовой прижимается к её спине, как дыхание обжигает шею.

— Ольга... хватит... — выдохнула она, голос дрогнул. — Это не смешно...

Романова чуть сильнее сжала запястья.

— А мне смешно, — шепнула она прямо в ухо. — Вы же сами начали... толкнули меня...

Она резко перевернула Алёну на спину — одним плавным движением. Алёна попыталась упереться локтями — но Романова сразу перехватила её руки, завела их под тело Алёны, прижала собственным весом. Теперь руки Алёны оказались зажаты между её спиной и матрасом — она не могла их вытащить, не могла даже пошевелить ими. Романова села сверху, придавила бёдра Алёны своими коленями, зафиксировала её тело.

Алёна дёрнулась — слабо, без сил.

— Ольга... отпусти... — прохрипела она.

Романова наклонилась ближе — её лицо оказалось прямо над лицом Алёны. Улыбка всё ещё была на губах — детская, невинная.

— Сдаётесь, Алёна Игоревна? — спросила она тихо.

Алёна мотнула головой — слёзы выступили на глазах.

— Нет...

Романова чуть сильнее надавила коленями — Алёна выгнулась, вскрикнула тихо. Романова не торопилась — она просто держала, ждала, пока Алёна устанет сопротивляться. Потом медленно развернулась — не вставая, а поворачиваясь на месте, перекидывая ногу через тело Алёны. Теперь Романова сидела на груди Алёны — попой к её лицу, лицом к ногам Алёны. Вес тела прижимал Алёну к матрасу, руки оставались зажаты под спиной, дыхание сбивалось от давления.

Романова чуть сдвинулась назад — её промежность оказалась прямо над лицом Алёны. Трусики слегка съехали в сторону — медленно, как будто случайно, от движения. Морщинистая дырочка ануса оказалась совсем рядом с губами Алёны — близко, очень близко. Не касаясь — но настолько близко, что Алёна чувствовала тепло, запах, лёгкое движение воздуха при каждом дыхании Романовой.

Алёна замерла.

Слёзы текли по щекам. Она не сопротивлялась — только дрожала. Романова держала крепко, но не двигалась — просто ждала.

— Сдаётесь, Алёна Игоревна? — повторила она тихо.

Алёна замерла.

Слёзы текли по щекам. Она не сопротивлялась — только дрожала. Романова держала крепко, но не двигалась — просто ждала.

— Сдаётесь, Алёна Игоревна? — повторила она тихо.

Алёна молчала долго — слёзы текли сильнее, дыхание рвалось. Она знала: если скажет «да», это будет конец. Конец всему, что ещё оставалось от неё самой. Но тело уже сдалось — дрожь прошла по мышцам, дыхание стало рваным, прерывистым. Стыд был таким густым, что казалось — он сейчас раздавит её изнутри.

— Я... сдаюсь... — прошептала она наконец, голос сломался, почти растворился в подушке.

Романова не пошевелилась.

Она просто ждала — секунду, две, три. Потом тихо, почти ласково сказала:

— Хорошо... Алёна Игоревна... сдаётесь. Тогда — поцелуйте. В знак примирения. Просто один поцелуй... чтобы всё закончилось.

Алёна всхлипнула — тихо, жалобно.

Она понимала игру. Понимала, что Романова не повернётся — не освободит её, не даст вырваться. Если Романова развернётся лицом — Алёна сможет вытащить руки, сможет сопротивляться. Романова этого не сделает. Она ждёт. Ждёт, пока Алёна сама...

Алёна закрыла глаза.

Слёзы текли по щекам. Она подалась вперёд — едва заметно, дрожа всем телом. Губы коснулись морщинистого колечка — тёплого, мягкого, чуть солоноватого. Поцелуй был лёгким, робким, но настоящим. Романова тихо выдохнула — почти стон.

Она медленно подалась назад — анус прижался к губам Алёны, плотно, горячо. Алёна всхлипнула — но не отвернулась. Романова не двигалась — просто держала, ждала. Алёна, не понимая почему, снова коснулась губами — теперь уже сознательно. Потом — язык невольно скользнул по колечку — тёплому, живому. Романова чуть выгнулась — едва заметно.

Ступни Романовой — тёплые, чуть влажные — легли на затылок Алёны. Пальцы ног сжались — не сильно, но достаточно, чтобы прижать голову вперёд. Алёна почувствовала давление — ступни Романовой вдавили её лицо в промежность. Она восприняла это как приказ — и язык сам собой скользнул внутрь — медленно, глубоко, проникая в узкое кольцо.

Романова застонала — тихо, но отчётливо.

Она прижалась сильнее — бёдра сжались вокруг головы Алёны, анус насаживался на язык. Алёна двигала языком — быстро, ритмично, насаживая на него дырочку. Соки Романовой — тёплые, скользкие — текли по подбородку Алёны, по щекам, смешивались со слезами. Она не понимала, почему делает это. Не понимала, почему тело подчиняется. Она просто делала — сломленная, униженная, потерянная.

Романова вдруг резко встала — одним движением.

Анус оторвался от губ Алёны. Она стояла над ней — голая, кроме трусиков, лицо спокойное, но глаза блестели.

— Алёна Игоревна... — сказала она тихо, с притворным удивлением. — Зачем вы это делаете? Там же грязно... Я недавно ходила в туалет... и плохо вытерлась...

Алёна лежала — лицо мокрое от слёз, слюны, соков. Она сгорала от стыда — жар в груди, в горле, в низу живота. Она пыталась что-то сказать — но горло сжалось, голос не слушался. Только мямлила — тихо, жалобно:

— Я... я не... простите...

Романова посмотрела на неё сверху вниз — с деланным возмущением. Потом молча нагнулась, подобрала одежду, оделась — быстро, уверенно. Не сказав больше ни слова, вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой.

Алёна осталась лежать — лицом в подушку, слёзы текли, тело дрожало. Она не могла встать. Не могла пошевелиться. Только чувствовала — как унижение жжёт внутри, как вкус ануса Романовой всё ещё на языке, как тело снова предаёт её — между ног влажно, жарко, предательски.