Осень 1958 года. Париж ещё не успел остыть после лета, но в воздухе уже витал запах мокрых листьев и дыма от каминов. Особняк на авеню Фош стоял чуть в стороне от шумной улицы — белый камень, высокие окна с тяжёлыми бархатными портьерами, сад за кованой решёткой, где розы упрямо цвели наперекор холоду. Дом принадлежал месье Анри Леклеру, владельцу одной из крупнейших ткацких фабрик в Лионе. Ткани его мануфактуры украшали будуары самых изысканных дам Парижа, а сам он — высокий, с жёсткими чертами лица и всегда идеально завязанным галстуком — был человеком, привыкшим, чтобы мир подстраивался под него.

Его жена, Софи Леклер, была его ровесницей — двадцать семь лет, тонкая, как фарфоровая статуэтка, с бледной кожей, тёмными волосами, собранными в строгий низкий пучок, и глазами цвета мокрого асфальта после дождя. Она выросла в семье старого дворянства, где девочек учили держать спину прямо и улыбаться так, чтобы никто не догадался о внутренних бурях. Софи вышла замуж за Анри по расчёту, но любила его искренне — или, по крайней мере, убеждала себя в этом каждый вечер, когда он возвращался поздно, пахнущий сигарами, коньяком и чужими духами. Он был любящим мужем: дарил ей драгоценности, целовал руку на людях, иногда даже занимался с ней любовью — быстро, уверенно, как человек, который знает, что партнёрша не посмеет попросить большего. Но в последнее время его прикосновения становились всё более механическими, а ночи — всё более одинокими.

Софи привыкла к этому одиночеству. Она правила домом железной рукой в бархатной перчатке: слуги боялись её тихого голоса больше, чем крика. «Всё должно быть идеально», — говорила она, и всё действительно становилось идеальным. Или почти.

В тот день, когда всё началось, дождь стучал по стёклам, как пальцы нетерпеливого любовника. Софи сидела в малой гостиной — той, что выходила в сад, — в кресле с высокой спинкой, в платье цвета слоновой кости, которое обрисовывало её грудь чуть сильнее, чем полагалось в полдень. Она ждала новую горничную. Предыдущая уволилась внезапно — «семейные обстоятельства», — и агентство прислало замену.

Дверь открылась без стука — всего лишь лёгкий скрип. Вошла девушка.

Её звали Мари. Двадцать пять лет — ровесница хозяйки, но казавшаяся моложе из-за той мягкой, почти детской округлости щёк и губ, которые сами собой складывались в полуулыбку. Рыжевато-каштановые волосы были заплетены в толстую косу, перекинутую через плечо; глаза — большие, серо-зелёные, с длинными ресницами, которые бросали тень на скулы. На ней было простое чёрное платье горничной с белым фартуком и кружевным чепцом, но ткань сидела на ней так, словно была сшита портным, а не куплена в магазине готового платья. Грудь поднималась чуть выше, чем требовала скромность; талия казалась тоньше из-за того, как она держалась — прямо, но без напряжения, будто тело само знало свою цену.

Мари сделала реверанс — не слишком низкий, но грациозный.

«Мадам Леклер? Меня зовут Мари Дюваль. Агентство направило меня к вам.»

Голос был низким, чуть хрипловатым, как у человека, который много смеётся в одиночестве. Софи подняла взгляд медленно, изучая. Она привыкла, что слуги опускают глаза. Эта не опустила. Не дерзко — просто естественно, будто смотрела на равную.

«Добрый день, Мари. Садись.» Софи указала на стул напротив. Девушка села, положив руки на колени, ладонями вверх — жест открытости, который в другом контексте мог показаться провокацией.

«Расскажи о себе.»

Мари улыбнулась уголком губ.

«Мне двадцать пять. Я работала в двух домах в провинции, потом в Париже у одной пожилой дамы. Она умерла полгода назад. Я умею всё, что требуется: шить, гладить, прислуживать за столом, ухаживать за гардеробом. И... я не боюсь тишины больших домов.»

Софи почувствовала лёгкий укол — то ли раздражения, то ли чего-то другого. Тишина больших домов. Как точно сказано. Она сама жила в этой тишине уже несколько лет.

«Мой муж часто в отъезде. Дом требует порядка. Я требую... абсолютного послушания. Ты понимаешь, что это значит?»

Мари кивнула, не отводя глаз.

«Да, мадам. Абсолютное послушание.»

В её голосе не было ни тени насмешки, но и не было той привычной дрожи подчинения. Просто констатация. Как будто она уже знала правила — и, возможно, свои собственные.

Софи встала. Подошла ближе. Провела пальцем по краю фартука Мари — жест инспекции. Ткань была чистой, накрахмаленной. Пальцы случайно (или не случайно?) скользнули по бедру девушки — всего на миг. Мари не дрогнула. Только дыхание стало чуть глубже.

«Ты начнёшь сегодня. Твоя комната на третьем этаже, рядом с моей гардеробной. После ужина поможешь мне переодеться ко сну.»

«Как прикажете, мадам.»

Софи отвернулась к окну, глядя на дождь. Сердце стучало чуть быстрее обычного. Она сказала себе, что это просто новая прислуга. Ничего больше.

Но в глубине души уже шевельнулось что-то тёплое, опасное, давно забытое. Желание, которое она привыкла держать на цепи.

***

Софи не могла уснуть — муж снова не вернулся, оставив записку: «Дела в Лионе. Вернусь послезавтра.» Она лежала в постели, простыня прилипала к телу, а в голове крутились мысли о том, как давно её никто не касался без спешки.

В два часа ночи она позвонила в колокольчик у кровати — тихо, почти нерешительно, будто боялась разбудить саму тишину дома.

Мари появилась почти мгновенно — в халате поверх ночной сорочки, волосы распущены, босая. Длинные пряди падали на плечи, чуть влажные, будто она только что умылась. «Мадам? Вам плохо?»

Голос был мягким, заботливым, без тени раздражения от ночного вызова.

«Нет... просто... принеси мне воды. И... можешь остаться, пока я выпью.»

Мари кивнула, подошла к столику у окна. Налила воду из графина — звук льющейся жидкости в тишине комнаты казался громче, чем был на самом деле. Подала бокал Софи, стоя у края кровати. Когда их пальцы соприкоснулись, Мари отпустила бокал сразу, но задержала взгляд на лице хозяйки — спокойно, без нажима.

Софи отпила. Холодная вода прошла по горлу, но в груди всё равно остался лёгкий ком. Она поставила бокал на тумбочку. Пальцы дрогнули — едва заметно.

«Ты... не боишься ночных вызовов?» — спросила Софи тихо, глядя в сторону, на тёмное окно, где дождь рисовал узоры на стекле.

Мари чуть наклонила голову, волосы скользнули вперёд.

«Нет, мадам. Ночью иногда... просто хочется, чтобы кто-то был рядом.»

Слова прозвучали просто, почти буднично — как будто она говорила о погоде. Но в них было что-то тёплое, обволакивающее, от чего у Софи вдруг пересохло во рту.

Она не ответила. Только кивнула, едва заметно.

«Тогда... сядь сюда. На край кровати. На минутку.»

Мари села — медленно, осторожно, чтобы матрас прогнулся как можно тише. Теперь их разделяло всего несколько сантиметров простыни. Запах лаванды от кожи Мари смешался с запахом дождя за окном.

Софи смотрела на неё в полумраке — на линию шеи, на то, как поднимаются и опускаются ключицы при дыхании. Свет луны падал через щель в портьерах, выхватывая серебристые блики на волосах Мари.

«Расскажи мне что-нибудь, » — сказала Софи почти шёпотом, сама удивляясь своим словам. — «Просто... чтобы я уснула.»

Мари улыбнулась — мягко, уголком губ, без малейшей насмешки.

«Хорошо. Хотите историю? Или просто... звук голоса?»

Она начала говорить — о чём-то незначительном: о старом саде в провинции, где она жила раньше, о том, как по ночам там пахло мокрой землёй и цветами, которые раскрываются только в темноте. Голос был низким, ровным, успокаивающим. Каждое слово падало медленно, как капли дождя по стеклу.

Софи слушала, не отрывая глаз. Её рука лежала на простыне — неподвижно. Но постепенно пальцы сдвинулись ближе к краю — всего на пару сантиметров. Коснулись края сорочки Мари — случайно, конечно случайно. Ткань была тонкой, тёплой от тела.

Мари не шелохнулась. Только дыхание стало чуть глубже, грудь поднялась выше. Она продолжала говорить, но теперь паузы между фразами стали длиннее — будто она давала Софи время услышать собственное сердцебиение.

Софи почувствовала, как щёки горят. Она хотела убрать руку, но не смогла. Пальцы замерли на ткани — лёгкое, почти невесомое касание.

Мари замолчала. Посмотрела на Софи — прямо, но мягко, без вопроса в глазах. Только ожидание.

Софи сглотнула. Голос вышел хриплым, едва слышным:

«...Продолжай.»

Мари кивнула — едва заметно.

«...А потом я поняла, мадам, что тишина в таких домах — это не пустота. Это просто... место, где можно дышать свободнее.»

Она не двигалась. Не приближалась. Просто сидела — близко, но не слишком. Дождь стучал по окнам. Их дыхание смешалось в тишине — ровное, синхронное, будто дом сам начал дышать вместе с ними.

Софи закрыла глаза.

Жар в груди не уходил.

Но она не просила Мари уйти.

Утро пришло серое, дождь теперь стучал реже, как будто устал. Софи проснулась с ощущением тяжести в теле — будто ночью кто-то дышал рядом, хотя комната была пуста. Она лежала, глядя в потолок, вспоминая голос Мари в темноте, ровный, низкий, обволакивающий. Ничего не произошло. Просто слова. Просто присутствие. И всё же в груди остался лёгкий трепет — непонятный, от которого щёки теплели без причины.

Она встала, накинула халат поверх ночной рубашки — тонкой, почти прозрачной в утреннем свете. Спустилась в малую гостиную. Огонь в камине уже горел ровно. Мари была там — ставила поднос с кофе и круассанами. Движения плавные, точные. Волосы в аккуратной косе, фартук белый, без единой складки.

«Доброе утро, мадам.»

Голос мягкий, спокойный. Софи кивнула, села. Пальцы слегка дрожали, когда она взяла чашку — спрятала их под столом.

«Спасибо... ты рано.»

«Дом просыпается лучше, когда всё готово, » — ответила Мари, наливая кофе. Она подошла ближе — чтобы поставить сахарницу. Рука прошла рядом с рукой Софи, воздух между ними будто потеплел на миг. Софи сжала чашку сильнее.

Мари поправила салфетку — движение естественное, заботливое. Задержалась на секунду дольше обычного. Софи почувствовала, как по коже от запястья вверх пробежало тепло — лёгкое, как дыхание.

«Если ночью снова не спится... я рядом, » — сказала Мари тихо. — «Позовите. Я приду сразу.»

Слова простые. Заботливые. Софи кивнула, не поднимая глаз. Горло пересохло.

«Я... подумаю.»

Мари улыбнулась — мягко, уголком губ. Отступила. Взгляд скользнул по лицу Софи — спокойно, без нажима. Потом она вышла — дверь закрылась бесшумно.

Софи осталась одна. Кофе остывал. Она сидела, чувствуя, как сердце стучит чуть быстрее обычного. Вспоминала, как голос Мари заполнял темноту. Как не смогла сразу отвести руку. Как тишина после её ухода стала вдруг... пустой.

День тянулся привычно: письма, звонок от Анри (короткий, рассеянный: «Ещё день-два, милая»), модистка с новым платьем — тёмно-синим, с вырезом на спине, который вдруг показался слишком смелым. Но каждый раз, когда Мари появлялась — с чаем, с полотенцем, с расчёской — Софи замечала детали, которых раньше не видела. Как свет падает на шею служанки. Как ткань фартука облегает талию. Как пальцы аккуратно, медленно поправляют что-то на столе.

Вечером дом затих. Софи легла рано, но сон не шёл. Она лежала, глядя в темноту. Колокольчик у кровати казался тяжёлым. Она не позвонила. Просто повернулась на бок, подтянула колени к груди. Простыня была прохладной. Слишком прохладной.

А на тумбочке лежала забытая лента — узкая, атласная, цвета слоновой кости. Мари, видимо, оставила её, когда убирала днём. Софи взяла её в пальцы — ткань была мягкой, чуть тёплой, будто недавно касалась кожи. Она поднесла ближе к лицу — лёгкий запах лаванды и чего-то ещё, едва уловимого, сладковатого.

Софи закрыла глаза. Положила ленту на подушку рядом. Не убрала.

Просто так.

Вечер пришёл тихо, с запахом мокрой земли из сада и лёгким дымом от камина внизу. Софи стояла перед высоким трёхстворчатым зеркалом в своей гардеробной — комнате, где всегда пахло лавандой и старым деревом. Она только что переоделась в домашнее платье из тяжёлого шёлка цвета слоновой кости — простое, но с глубоким вырезом на спине, который она обычно прикрывала шалью. Сегодня шаль осталась лежать на кресле.

Волосы падали на плечи тяжёлыми тёмными волнами — после душа они были ещё влажными, и Софи не знала, что с ними делать. Обычно она просто заплетала их на ночь, но сегодня руки казались чужими, неловкими. Она посмотрела на своё отражение — бледная кожа, глаза чуть шире обычного, губы приоткрыты, будто она забыла закрыть рот.

Колокольчик лежал на туалетном столике. Она не стала звонить. Вместо этого подошла к двери, приоткрыла её чуть-чуть.

«Мари...»

Голос вышел тише, чем она хотела. Но служанка появилась почти сразу — будто ждала за углом коридора. В чёрном платье, фартук снят, волосы в той же аккуратной косе. Она вошла без слов, закрыла дверь за собой мягко.

«Мадам?»

Софи повернулась к зеркалу спиной к Мари, но видела её отражение — спокойное лицо, серо-зелёные глаза, которые смотрели прямо, без суеты.

«Я... не могу сегодня справиться с волосами. Помоги... пожалуйста.»

Слова прозвучали почти как просьба, а не приказ. Софи почувствовала, как щёки теплеют.

Мари кивнула — едва заметно. Подошла ближе. Остановилась за спиной Софи, так близко, что тепло её тела ощущалось даже через ткань платья. Она взяла расчёску со стола — движения плавные, уверенные. Пальцы коснулись волос Софи у корней — сначала осторожно, будто проверяя, потом начали расчёсывать медленно, от макушки вниз.

Каждый проход расчёски был длинным, неторопливым. Влажные пряди скользили между пальцами Мари, и Софи чувствовала каждое касание — не только расчёски, но и кончиков пальцев, которые иногда задерживались у виска, у шеи. Лёгкое, почти невесомое.

Дыхание Мари было ровным, но близким — Софи ощущала его на затылке, тёплым потоком, который заставлял кожу покрываться мурашками. Она стояла неподвижно, боясь пошевелиться, боясь нарушить эту тишину.

Мари не говорила ничего лишнего. Только раз, когда подняла тяжёлую прядь и откинула её за плечо Софи, её большой палец случайно (или нет?) прошёлся по обнажённой коже у основания шеи — всего на миг, но этого хватило, чтобы у Софи перехватило дыхание.

Она посмотрела в зеркало. Отражение Мари стояло за ней — глаза опущены к волосам, губы чуть приоткрыты от сосредоточенности. Но в этом сосредоточенном взгляде было что-то... внимательное. Слишком внимательное.

Мари начала заплетать косу — не тугую, как обычно, а свободную, мягкую. Пальцы скользили по волосам, переплетая пряди, и каждый раз, когда они касались уха или шеи, Софи вздрагивала — едва заметно, но Мари, казалось, замечала.

«Так будет удобнее спать, » — тихо сказала Мари, завязывая конец косы тонкой лентой — той самой, атласной, цвета слоновой кости, что лежала вчера на тумбочке.

Софи кивнула. Горло было сухим.

«Спасибо...»

Мари отступила на полшага — но не сразу. Её рука задержалась на плече Софи — лёгкое, успокаивающее касание, будто она хотела сказать: «Всё хорошо». Пальцы были тёплыми. Софи не отстранилась.

В зеркале их взгляды встретились — на секунду, не больше. Глаза Мари были спокойными, почти нежными. Софи почувствовала, как внутри что-то сжимается — сладко, тревожно.

Мари убрала руку. Поклонилась чуть-чуть.

«Спокойной ночи, мадам. Если что-то понадобится... я рядом.»

Она вышла — тихо, как всегда. Дверь закрылась.

Софи осталась стоять перед зеркалом. Коса лежала на плече тяжёлой, тёплой змеёй. Она провела пальцами по месту, где только что были пальцы Мари — кожа ещё хранила тепло. Поднесла руку к лицу — лёгкий запах лаванды и чего-то ещё, сладковатого, чужого.

Она выключила свет. Легла в постель. Простыня была прохладной, но тело горело — тихо, незаметно, как тлеющий уголёк.

Она закрыла глаза.

И впервые за долгое время не думала об Анри.

***

Ночь выдалась особенно душной — воздух в доме стоял неподвижно, пропитанный влагой от недавнего дождя и запахом увядающих роз из сада. Софи лежала в постели, не в силах уснуть. Мысли о Анри не давали покоя: его звонок сегодня был таким же рассеянным, как всегда в последние месяцы — "Ещё пара дней, милая, фабрика требует внимания". Она знала, что за этим "вниманием" может скрываться что-то иное: чужие духи, поздние ужины, которые он никогда не объяснял. Но сегодня эти мысли смешивались с чем-то другим — с воспоминанием о причёске, о тёплых пальцах Мари на шее, о той ленте, которая теперь лежала на тумбочке, как тихий напоминание.

Вдруг тишину разорвал грохот — резкий, неожиданный, откуда-то сверху. Будто что-то упало: ваза, книга или стул. Софи вздрогнула, села в постели. Сердце заколотилось. Дом был старым, полы иногда скрипели сами по себе, но этот звук был слишком громким, слишком реальным. Анри в отъезде, слуг мало — она не могла просто лежать и ждать. "Может, воры? Или просто ветер?" — подумала она, накидывая халат поверх сорочки. Босиком вышла в коридор, зажгла маленький ночник на стене — свет был тусклым, но достаточным, чтобы не споткнуться.

Она поднялась на третий этаж — туда, где были комнаты прислуги. Грохот, казалось, пришёл именно оттуда. Дверь в комнату Мари была приоткрыта — не нараспашку, но достаточно, чтобы изнутри лился мягкий золотистый свет ночника, узкой полосой падая на пол коридора. Софи замерла, прислушиваясь. Вместо ожидаемого шума она услышала другой звук: тихое, ритмичное дыхание, шелест ткани, прерывистый вздох.

Она должна была постучать, сказать что-то, проверить, всё ли в порядке. Или просто уйти — это не её дело. Но грохот... может, Мари что-то уронила? Ноги сами сделали шаг ближе. Она прижалась спиной к стене у двери, спрятавшись в тени, где свет не доставал. Просто чтобы убедиться, что всё хорошо.

Внутри Мари лежала на узкой кровати, простыня сброшена в сторону. Ночная сорочка задрана до бёдер, одна нога слегка согнута, рука между ног — движения медленные, плавные, уверенные, будто она делала это не в спешке. Другая рука гладила грудь через ткань, пальцы слегка сжимали сосок, заставляя тело выгибаться. Глаза полуприкрыты, ресницы дрожат, губы чуть приоткрыты — лицо оставалось спокойным, почти ангельским, но тело двигалось с той грацией, которая не бывает случайной.

Софи почувствовала, как жар поднимается от живота вверх, к щекам, к шее. Соски затвердели под сорочкой, между ног стало влажно — внезапно, без предупреждения. Она прижала ладонь ко рту, чтобы не выдать дыхание, но пальцы дрожали. Стыд обжёг мгновенно — острый, невыносимый. Она подглядывает. За служанкой. За чем-то таким личным, запретным. Ей должно быть противно от самой себя. Но тело не слушалось: возбуждение пульсировало всё сильнее, смешиваясь со стыдом в одно невыносимое, липкое чувство. Она не могла отвести глаз от того, как бедра Мари приподнимаются навстречу собственной руке, как пальцы блестят в свете ночника, как стон — тихий, протяжный — срывается с губ.

Мари не открывала глаз полностью. Но в какой-то момент ресницы дрогнули чуть сильнее. Взгляд скользнул к двери — медленно, лениво, как будто она знала, что щель приоткрыта, что свет падает именно так, что тень в коридоре не совсем пустая. Уголки губ приподнялись — мягкая, едва заметная улыбка. Не насмешливая. Не торжествующая. Просто... тёплая, приглашающая, будто она продолжала для кого-то.

Софи замерла. Её поймали. Стыд хлынул волной — такой сильной, что она едва не задохнулась. Но улыбка Мари не исчезла. Она продолжала двигать рукой — чуть медленнее теперь, будто специально показывая. Бёдра выгнулись сильнее, тихий стон сорвался с губ — низкий, протяжный.

Софи наконец оторвалась от стены. Повернулась — медленно, ноги дрожали — и пошла прочь по коридору. Грохот... она даже не подумала о нём больше. Вернулась в свою комнату, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и стояла так долго, пытаясь унять дыхание.

Стыд не уходил. Он горел вместе с жаром между ног, вместе с воспоминанием о той улыбке в полумраке. Софи легла в постель, не раздеваясь. Простыня была холодной, но тело всё ещё дрожало.

Она закрыла глаза.

Образ не уходил: полуоткрытые губы, рука, улыбка, которая будто предназначалась именно ей. А где-то в глубине — мысль об Анри, о его отсутствии, которое вдруг показалось ещё более пустым.

Анри приехал неожиданно — ранним утром, когда туман ещё не рассеялся над садом. Машина остановилась у ворот с тихим скрипом гравия, и Софи услышала его голос в холле: бодрый, уверенный, как всегда после поездки. «Милая, я всего на день. Дела в городе, но не мог не заехать.» Он поцеловал её в щёку — быстро, привычно, пахнущий дорогим одеколоном и сигарами. Софи улыбнулась автоматически, но внутри что-то кольнуло: его присутствие вдруг показалось чужим, как будто дом уже привык жить без него.

Завтрак подали в столовой — солнце пробивалось сквозь тяжёлые портьеры, отбрасывая длинные полосы света на белую скатерть. Анри сидел во главе стола, Софи напротив, Мари бесшумно двигалась вокруг них: наливала кофе, подавала тосты, расставляла маленькие вазочки с цветами, которые она сама утром принесла из сада.

Анри заметил её сразу. Его взгляд задержался дольше обычного — не нагло, но оценивающе. Он откинулся на спинку стула, взял чашку и медленно отпил, наблюдая, как Мари ставит перед ним тарелку с омлетом.

«Новая горничная?» — спросил он у Софи, но глаза не отрывались от Мари.

Софи кивнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

«Да. Мари. Она... очень старательная.»

Мари сделала лёгкий реверанс — скромный, идеальный.

«Доброе утро, месье. Желаете ещё кофе?»

Анри улыбнулся — той своей улыбкой, которая всегда действовала на женщин: чуть кривая, уверенная.

«Да, пожалуйста. И скажите, Мари... откуда вы? Акцент лёгкий, но... не парижский.»

Мари налила кофе — движения точные, без лишней грации, но и без суеты. Она ответила спокойно, глядя прямо на него, но без вызова:

«Из Бретани, месье. Маленькая деревня недалеко от Кемпера. Но я давно в Париже — уже пять лет служу в домах.»

Анри приподнял бровь — заинтересованно.

«Бретань... Там ведь говорят, что женщины умеют хранить секреты лучше, чем мужчины. Это правда?»

Мари улыбнулась — мягко, уголком губ, без тени кокетства.

«Может быть, месье. Но секреты хранят не потому, что умеют молчать. Просто иногда... проще не говорить, чем объяснять.»

Софи почувствовала укол — острый, под рёбрами. Она смотрела, как Анри наклоняется чуть ближе к столу, как его глаза скользят по лицу Мари, по её шее, по аккуратной косе. Он засмеялся тихо, одобрительно.

«Умно сказано. А вы, наверное, ещё и книги читаете? У вас речь... не как у обычной прислуги.»

Мари поставила сахарницу рядом с его чашкой — пальцы едва коснулись края стола.

«Читаю, когда есть время, месье. У предыдущей хозяйки была большая библиотека. Она позволяла мне брать книги по ночам. Я люблю старые письма... и немного философии. Но ничего серьёзного.»

Анри кивнул, явно впечатлённый.

«Философия? Например?»

Мари чуть помедлила — будто подбирая слова, но без смущения.

«Например, что желание — это не всегда то, что мы думаем. Иногда оно просто... зеркало. Показывает то, что мы уже давно носим в себе, но не замечаем.»

Слова упали тихо, как капли в воду. Анри замолчал на секунду — потом рассмеялся снова, но уже иначе, с интересом.

«Вы опасная женщина, Мари. С такими мыслями можно и хозяев перехитрить.»

Мари опустила взгляд — скромно, профессионально.

«Я просто горничная, месье. Моя задача — чтобы всё было удобно.»

Она отступила на шаг, взяла пустую тарелку Софи — и на миг её рука прошла рядом с рукой хозяйки. Софи вздрогнула — едва заметно. Мари не посмотрела на неё, но Софи почувствовала: воздух между ними потяжелел. Воспоминание о ночи вспыхнуло снова — улыбка в полумраке, рука между ног, тот тихий стон. Стыд смешался с чем-то горячим, болезненным. Она сжала салфетку под столом.

Анри допил кофе, откинулся назад.

«Останься сегодня вечером, Мари. Приготовь что-нибудь особенное. Я уезжаю завтра рано, но хочу поужинать по-человечески.»

Мари кивнула.

«Как прикажете, месье.»

Она вышла — бесшумно, как тень. Анри повернулся к Софи, улыбнулся своей обычной улыбкой.

«Интересная девушка. Где ты её нашла?»

Софи заставила себя улыбнуться в ответ.

«Агентство. Она... хорошая.»

Но внутри всё кололо — остро, глубоко. Анри смотрел на дверь, куда ушла Мари. Софи смотрела на мужа — и впервые видела в нём не просто отсутствие, а что-то другое. Что-то, что теперь делила с ней одна и та же женщина.

Ужин подали в малой столовой — той, где люстра с хрустальными подвесками отбрасывала мягкий, золотистый свет на тёмное дерево стола и белые салфетки. Анри настоял на «по-человечески»: свечи, хорошее вино, три прибора. Мари приготовила всё идеально — лёгкий суп из спаржи, филе утки с вишнёвым соусом, сырная тарелка, десерт с кремом из каштанов. Запах был тёплым, обволакивающим, но воздух за столом казался прохладнее, чем обычно.

Софи сидела прямо, в тёмно-синем платье с высоким воротом — том самом, которое примеряла недавно. Она старалась улыбаться, отвечать на вопросы Анри о фабрике, о Париже, но взгляд то и дело скользил к двери, откуда входила Мари.

Мари подавала блюда молча, движения точные, без лишней грации. Ни улыбки, ни мягкого «как прикажете», ни даже взгляда дольше необходимого. Когда она ставила тарелку перед Анри, её рука не задерживалась рядом с его, пальцы не касались края стола. Она смотрела куда-то в пространство между ними — профессионально, отстранённо, как будто они были просто хозяевами, а она — просто прислугой. Холод был заметен, но не груб — идеальный, выверенный холод.

Анри заметил сразу. Его улыбка стала чуть натянутой. Он попробовал пошутить — как утром:

«Мари, вы сегодня молчаливее обычного. Устали от наших разговоров?»

Мари ответила ровно, не поднимая глаз:

«Нет, месье. Просто выполняю свою работу.»

Она отступила, налила вина Софи — аккуратно, без единого лишнего движения. Софи почувствовала лёгкое облегчение — как будто кто-то снял с плеч тяжёлый груз. Она посмотрела на Мари — коротко, благодарно. Мари не ответила взглядом, но уголок её губ дрогнул едва заметно — так, что это могло быть игрой света от свечи.

Анри понял. Он не стал настаивать. Вместо этого повернулся к Софи, взял её руку через стол — жест привычный, почти автоматический.

«Ты выглядишь прекрасно сегодня, милая. Это платье... новое?»

Софи кивнула, сжала его пальцы в ответ. Но внутри всё равно кололо — не так остро, как утром, но всё равно. Она видела, как Анри украдкой смотрит на Мари, когда та убирает пустые тарелки. Видела, как его взгляд задерживается на её руках, на шее, на косе. Но теперь в этом взгляде было что-то новое — не только интерес, но и лёгкое раздражение, как будто ему не понравилось, что его игру прервали.

Мари унесла десертные тарелки. Вернулась с кофе. Поставила чашки — сначала перед Софи, потом перед Анри. Когда она наклонилась к Анри, её дыхание не коснулось его щеки. Она просто сделала своё дело и отступила.

«Если больше ничего не понадобится, я могу идти, месье, мадам?»

Анри кивнул — чуть резче, чем обычно.

«Да, спасибо. Спокойной ночи.»

Мари поклонилась — коротко, безупречно.

«Спокойной ночи.»

Она вышла. Дверь закрылась тихо.

Анри допил вино одним глотком, откинулся на спинку стула. Посмотрел на Софи — долго, изучающе.

«Интересная девушка. Но, видимо, знает своё место.»

Софи не ответила сразу. Она смотрела в свою чашку — кофе остывал. Потом тихо сказала:

«Да. Знает.»

В её голосе не было упрёка. Только облегчение — тихое, почти тайное. Анри заметил и это. Он улыбнулся — криво, но без злости.

«Ты права. Иногда лучше, когда всё на своих местах.»

Он встал, подошёл к ней, поцеловал в висок — нежно, но рассеянно.

«Я устал с дороги. Пойду спать. Ты идёшь?»

Софи кивнула.

«Через минуту.»

Анри вышел. Софи осталась сидеть одна. Свечи догорали. Она смотрела на пустое место Мари у двери — и впервые за вечер почувствовала не стыд, не ревность, а что-то другое: благодарность. Тихую, почти нежную.

Анри вернулся в спальню первым — уже без галстука, рубашка расстёгнута на две пуговицы. Он лёг на кровать, потянул Софи к себе — привычно, без слов. Поцелуи были короткими, механическими: губы касались губ, рука скользнула под сорочку, пальцы нашли грудь, сжали — не грубо, но без той нежности, которую она помнила когда-то давно. Софи ответила — послушно, как всегда: раздвинула ноги, позволила ему войти. Движения были ровными, размеренными, как будто они выполняли ритуал, который давно потерял смысл.

Анри двигался внутри неё долго — слишком долго. Его дыхание оставалось ровным, но лицо напряглось: брови сдвинулись, губы сжаты в тонкую линию. Он пытался — ускорял темп, менял угол, сжимал её бёдра сильнее. Ничего. Софи чувствовала его внутри — твёрдого, но далёкого. Её собственное тело отвечало вяло: тепло было, но не огонь. Она не стонала, не изгибалась, не царапала спину — просто лежала, обнимая его, стараясь помочь ритмом дыхания. Но ничего не получалось.

Анри замер. Выдохнул резко, почти раздражённо.

«Чёрт...» — прошептал он, отстраняясь чуть-чуть, но не выходя. Пот выступил на лбу. Он нервничал — Софи видела это по тому, как дёрнулась жилка на виске, как пальцы сжались на простыне. Он никогда не кончал так долго. Никогда не сдавался так явно.

Софи вдруг почувствовала укол — не обиду, а что-то другое. Желание помочь. Желание, чтобы он почувствовал хоть что-то. Она мягко толкнула его в грудь, заставляя лечь на спину. Анри удивлённо поднял бровь, но подчинился — лёг, руки по швам. Софи потянулась к тумбочке — там лежала та самая атласная лента, цвета слоновой кости, которую Мари оставила вчера. Ткань была мягкой, чуть тёплой от её пальцев.

Она наклонилась, завязала ленту вокруг его глаз — не туго, но плотно. Анри усмехнулся нервно:

«Что ты задумала?»

«Ш-ш-ш, » — прошептала Софи. Она села сверху — медленно, чувствуя, как он снова входит в неё. Теперь она контролировала всё: глубину, темп, угол. Она начала двигаться — не быстро, но уверенно, кружа бёдрами, сжимаясь внутри. Анри выдохнул — резко, громко. Его руки инстинктивно потянулись к её талии, но она перехватила их, прижала к матрасу. Он не сопротивлялся.

Через несколько фрикций — всего несколько — его тело напряглось. Бёдра дёрнулись вверх, спина выгнулась дугой. Он издал громкий, почти животный крик удовольствия — такой, какого она не слышала от него уже годы. Разрядился мгновенно, глубоко, заполняя её. Софи замерла, чувствуя, как он пульсирует внутри, как его дыхание рвётся. Она улыбнулась — тихо, почти нежно. Ей было приятно. Впервые за долгое время она почувствовала, что смогла дать ему то, чего он хотел.

Анри лежал неподвижно, тяжело дыша. Лента всё ещё закрывала глаза. Софи наклонилась, поцеловала его в губы — мягко, благодарно.

«Вот так, » — прошептала она.

Он снял ленту медленно, моргнул, посмотрел на неё — с удивлением, с лёгкой улыбкой.

«Ты... где научилась?»

Софи пожала плечами — не ответила. Просто легла рядом, положила голову ему на грудь. Он обнял её — крепко, но уже сонно. Через несколько минут дыхание выровнялось. Он уснул.

Софи не спала. Она лежала, глядя в потолок. Тело ещё помнило его внутри, тепло его семени. Но мысли были не о нём.

Она повернула голову — медленно, осторожно. Дверь в спальню была приоткрыта — всего на щель, как будто кто-то забыл закрыть её плотно. В коридоре было темно, но в той узкой полосе света от ночника в холле мелькнула тень. Тонкая, неподвижная. Кто-то стоял там — тихо, без звука.

Софи замерла. Сердце заколотилось сильнее. Она не видела лица, не видела глаз. Только силуэт — высокий, стройный, с длинной косой, падающей на плечо.

Тень не двигалась. Просто стояла. Смотрела.

Софи не встала. Не крикнула. Не закрыла дверь. Она просто лежала, чувствуя, как жар снова поднимается — медленно, незаметно, смешиваясь со стыдом и странным, сладким трепетом.

Она закрыла глаза.

Но сон не пришёл.

Софи поднялась на третий этаж в полумраке, сердце стучало глухо, как будто предчувствовало что-то запретное. Дверь комнаты Мари была закрыта. Она постучала — тихо, потом настойчивее. Тишина. Только далёкий скрип старого дома в ответ.

Ручка поддалась легко. Софи вошла.

Комната была тёплой, пропитанной лёгким запахом лаванды и чего-то мускусного, женского. Лампа на столе горела тускло, отбрасывая золотистые блики на простыни. Мари не было — ни на кровати, ни у окна. Только лёгкий беспорядок: сорочка брошена на стул, расчёска с несколькими рыжеватыми волосами.

Софи сделала шаг — и острая боль вспыхнула в ладони. Ржавый шуруп торчал из старой дверной ручки, как клык. Кровь хлынула мгновенно — яркая, горячая, стекая по запястью. Она вскрикнула тихо, обмотала руку подолом сорочки. Ткань пропиталась алым, прилипла к коже. Рука пульсировала, но паника была сильнее боли.

«Мари?» — позвала она хрипло.

Никто не ответил.

Она вышла в коридор, спустилась на второй этаж — зовя всё тише, всё отчаяннее. Кровь капала на ступеньки — редкие тёмные капли, как слёзы. Дом казался бесконечным, пустым. Паника нарастала: «Я истеку. Никто не услышит». Ноги сами понесли вниз — в подвал, к кухне прислуги, где всегда горел свет, где должно быть тепло.

Дверь в подвал была приоткрыта. Изнутри доносились звуки — тяжёлое, влажное дыхание, ритмичные шлепки кожи о кожу, низкие, гортанные стоны. Софи замерла на пороге, прижав окровавленную руку к груди.

На длинном кухонном столе, где обычно резали мясо и овощи, лежала Мари. Животом вниз, сорочка задрана до поясницы, обнажённые ягодицы блестели от пота и влаги. Грудь вывалилась наружу — тяжёлая, полная, соски тёмно-розовые, набухшие, трутся о грубую древесину при каждом толчке. Её щёки пылали, губы приоткрыты, глаза полуприкрыты, ресницы дрожат. Волосы растрёпаны, несколько прядей прилипли к влажной шее.

Старый садовник — седой, жилистый, с руками, покрытыми шрамами от ножей и земли — стоял сзади. Брюки спущены до колен, мощные бёдра двигались размашисто, глубоко, без пощады. Его огромный член — толстый, венозный, багровый от напряжения — входил в неё полностью, растягивая влажные губы, выходил почти до головки, покрытой её соками, и снова вгонялся с силой, до упора. Каждый толчок сопровождался влажным чавканьем, тихим стоном Мари, низким рыком мужчины.

Он держал её за волосы — крепко, властно, откидывая голову назад, заставляя спину прогибаться дугой, ягодицы подрагивать, грудь тереться о стол сильнее. Мари извивалась, как кошка в разгар течки: бёдра подавались навстречу, мышцы внутри сжимались, выдавливая из него ещё более глубокий стон. Её стоны были животными — протяжными, сладкими, полными наслаждения, которое она не скрывала. Пальцы вцепились в край стола, ногти скребли дерево. Пот стекал по её спине, между лопаток, капал на стол.

Воздух в подвале был густым от похоти: запах пота, секса, мускуса, женской влаги. Мужское желание разливалось по комнате, как тяжёлый пар — густой, почти осязаемый.

Софи стояла в дверях, не в силах пошевелиться. Кровь капала с её руки на пол — тихо, ритмично, как метроном.

Внутри неё бушевала буря.

Сначала — предательство. Острый, режущий укол: «Я зову её. Я истекаю кровью. А она здесь... отдаётся этому старику. Когда я нуждаюсь в ней больше всего».

Потом — ревность. Жгучая, как раскалённый нож. Анри никогда не брал её так. Никогда не хватал за волосы, не вгонял в неё с такой первобытной силой, не заставлял стонать от чистого, животного удовольствия. Он был аккуратен, механичен, даже в лучшие моменты. А здесь — чистая похоть, без слов, без нежности. Только тело, только желание, только это ритмичное, мощное вторжение.

И наконец — интерес. Запретный, стыдный, но неудержимый. Софи смотрела, как огромный член растягивает Мари, как её губы обхватывают его, блестя от соков, как влага стекает по внутренней стороне бёдер. Как тело Мари дрожит, как соски трутся о дерево, оставляя влажные следы, как она выгибается, просит ещё — без слов, одним движением. Это было красиво. Ужасно красиво.

Мари вдруг ускорила движения — бёдра задрожали, стоны стали выше, прерывистее. Садовник рыкнул, вдавил её в стол сильнее, замер. Его бёдра дёрнулись несколько раз — он кончал внутрь, глубоко, тяжело дыша, заполняя её до краёв.

Мари расслабилась — тело обмякло, грудь тяжело вздымалась, щёки всё ещё пылали. Она улыбнулась — лениво, удовлетворённо, не открывая глаз.

А потом — медленно — приоткрыла их.

Взгляд скользнул к двери — прямо туда, где стояла Софи в тени порога, с окровавленной рукой, прижатой к груди.

Глаза Мари встретились с глазами Софи.

Уголки губ дрогнули — кривая, медленная усмешка. Не насмешливая. Не торжествующая. Просто... знающая. Будто она давно ждала этого взгляда. Будто всё это — стол, садовник, стоны, огромный член внутри — было частью чего-то большего. Чего-то, что теперь видело и Софи.

Усмешка длилась всего секунду. Потом Мари закрыла глаза снова, вздохнула — глубоко, блаженно. Садовник вышел из неё медленно, оставив влажный след на бёдрах. Мари не шелохнулась.

Софи отступила — бесшумно, ноги дрожали. Повернулась и пошла вверх по лестнице — кровь капала на ступеньки, оставляя алый след. Рука горела, но это было ничто по сравнению с тем пожаром, который теперь полыхал внутри.

Она вернулась в свою комнату, закрыла дверь. Села на пол, прислонившись спиной к дереву. Кровь всё ещё текла — медленно, упрямо.

А в голове крутилась только та кривая усмешка. И мысль: «Она видела меня. И ей это понравилось».

Софи сидела на полу своей спальни, прислонившись спиной к двери, — колени поджаты, окровавленный подол сорочки прижат к груди. Кровь уже не текла так обильно: рана на ладони затянулась тонкой коркой, но ладонь всё ещё пульсировала, а ткань пропиталась алым и липла к коже. В голове крутилась только та кривая усмешка Мари в подвале — знающая, спокойная, почти ласковая. От неё внутри всё сжималось и одновременно разгоралось.

Дверь тихо скрипнула — кто-то толкнул её снаружи. Софи вскочила на ноги, отступила на шаг. Дверь открылась шире.

Вошла Мари.

Она была уже переодета: чистая сорочка, волосы снова заплетены в аккуратную косу, лицо спокойное, почти безмятежное. В руках — маленький поднос с бинтами, перекисью, чистыми тряпками. Как будто она заранее знала.

Софи почувствовала, как ярость поднимается из груди — горячая, ослепляющая.

«Ты... ты где была?!» — голос сорвался на крик с первого же слова. Она шагнула вперёд, подол сорочки задрался, обнажив бёдра. — «Я звала тебя! Я истекала кровью, Мари! Я чуть не умерла, а ты... ты там, внизу, с этим... стариком! Как ты посмела?!»

Мари не шелохнулась. Стояла в дверях, опустив взгляд, но не опустив голову. Просто слушала.

Софи продолжала — слова вылетали быстро, сбивчиво, громче и громче:

«Ты думаешь, я слепая? Я видела всё! Как он тебя... как ты стонала, как извивалась! Когда я нуждалась в тебе — ты там отдаёшься первому встречному! Ты... ты грязная! Я выгоню тебя! Прямо завтра! На улицу! Без рекомендаций, без ничего! Ты больше никогда не войдёшь в этот дом!»

Голос дрожал, слёзы жгли глаза. Софи сделала ещё шаг — и в порыве, не думая, размахнулась здоровой рукой. Ладонь с размаху ударила Мари по щеке — звонко, резко. Щека вспыхнула красным отпечатком пяти пальцев.

Мари не вскрикнула. Только медленно подняла руку, коснулась щеки — пальцы дрожали едва заметно. Она стояла так несколько секунд — неподвижно, глядя в пол. Потом — медленно, грациозно — опустилась на колени перед Софи.

Софи замерла. Дыхание сбилось.

Мари протянула руки — осторожно, почти благоговейно — и взяла подол сорочки, которым Софи обматывала рану. Откинула ткань. Ранка на ладони была неглубокой, уже подсохшей, края покраснели, но кровь остановилась.

Мари наклонилась ближе. Её дыхание коснулось кожи Софи — сначала ладони, потом выше, по запястью, по внутренней стороне предплечья. Она поднесла раненую руку к губам — мягко, нежно — и поцеловала её. Один раз. Долго. Как мать целует ушибленное колено ребёнка: без страсти, но с бесконечной заботой.

Софи вздрогнула. Тепло губ Мари разлилось по руке — медленно, как капля мёда.

Потом Мари достала из кармана сорочки ту самую атласную ленту — цвета слоновой кости, мягкую, чуть нагретую от тела. Она обмотала ею ладонь Софи — аккуратно, туго, но не больно. Завязала узел — нежно, пальцами, которые едва касались кожи.

Софи стояла неподвижно. Подол сорочки всё ещё был задран — обнажая бёдра до середины. Дыхание Мари теперь касалось внутренней стороны её ног — тёплое, ровное, близкое. Оно обжигало, как лёгкий ветерок над разгорячённой кожей. Софи почувствовала, как между ног снова становится влажно — предательски, мгновенно.

Мари поднялась — медленно, грациозно. Их лица оказались совсем близко. Глаза Мари — серо-зелёные, спокойные — смотрели прямо в глаза Софи.

И вдруг Софи сломалась.

Она шагнула вперёд — резко, не думая — и обняла Мари обеими руками. Прижалась к ней всем телом: грудь к груди, бёдра к бёдрам, лицо уткнулось в шею служанки. Слёзы хлынули мгновенно — горячие, солёные, неудержимые.

«Прости... прости меня... — шептала она, задыхаясь. — Я не хотела... я не знаю, что со мной... прости...»

Мари не отстранилась. Её руки медленно поднялись — обвили талию Софи, прижали ближе. Одна ладонь легла на спину — успокаивающе, круговыми движениями. Другая — на затылок, пальцы запутались в волосах.

«Ш-ш-ш, мадам, » — прошептала Мари тихо, почти у самого уха. — «Всё хорошо. Я здесь.»

Софи плакала — тихо, судорожно, прижимаясь сильнее. Запах лаванды от кожи Мари, тепло её тела, мягкость груди — всё это обволакивало, успокаивало, но в то же время разжигало что-то новое, глубокое, неизведанное.

Они стояли так долго — в полумраке комнаты, обнявшись, пока слёзы не высохли.

Утро пришло серое, с лёгким туманом за окнами. Софи проснулась с ощущением тяжести в теле — воспоминания о ночи, о крике Анри, о тени в дверях, о подвале, о той кривой усмешке Мари — всё смешалось в один густой ком. Рана на ладони, перевязанная атласной лентой, слегка ныла, но уже не кровоточила. Софи встала, накинула халат и спустилась в ванную — ту, что примыкала к её спальне. Хотела смыть всё: кровь, стыд, жар, который не уходил.

Она налила горячую воду, добавила масла — лаванда и роза. Разделась медленно, опустилась в ванну. Вода обняла тело — тёплая, успокаивающая. Софи закрыла глаза, откинула голову на край.

Дверь тихо скрипнула. Софи вздрогнула, открыла глаза.

Мари стояла на пороге — в простом чёрном платье, фартук снят, волосы в косе. В руках — чистая мочалка, мыло, полотенце.

«Мадам... позвольте помочь. Вы выглядите уставшей.»

Голос был мягким, заботливым — без тени вчерашнего. Софи инстинктивно сжалась, прикрыла грудь руками.

«Нет... я сама. Спасибо.»

Мари не ушла. Просто стояла, глядя спокойно.

«Вы поранили руку. Позвольте хотя бы помыть вас. Я буду осторожна.»

Софи молчала. Вода остывала. Она посмотрела на перевязанную ладонь — лента цвета слоновой кости, завязанная Мари. Что-то внутри сдалось.

«...Хорошо. Только... быстро.»

Мари кивнула. Подошла, опустилась на колени у ванны. Намочила мочалку, намылила — пена была густой, белой, пахла розами. Сначала взяла руку Софи — ту, что была перевязана — осторожно смыла остатки крови, поцеловала кончики пальцев через ленту. Софи вздрогнула.

Потом мочалка коснулась плеча — медленно, кругами. По ключице, по шее. Софи почувствовала, как мурашки бегут по коже — от едва заметного давления. Мари не торопилась. Мочалка скользнула ниже — по груди. Коснулась соска — случайно? Нет, не случайно. Лёгкое, почти невесомое касание через пену. Сосок мгновенно затвердел. Софи выдохнула — тихо, прерывисто.

Мари начала говорить — голос низкий, ровный, как будто рассказывала сказку.

«Знаете, мадам... мой первый раз был в деревне. Мне было шестнадцать. Мы с подружкой, Жанной, забрались на сеновал после дождя. Сено пахло летом и мокрой землёй. Мы просто лежали, смотрели друг на друга. Сначала просто смотрели. Потом... стали трогать. Сначала руки, плечи. Потом грудь — через платье. А потом... ниже.»

Мочалка спустилась по животу Софи — медленно, кругами. Софи чувствовала каждое движение: как пена стекает по коже, как пальцы Мари едва касаются через ткань мочалки. Дыхание участилось.

«Когда она коснулась меня там... — продолжала Мари, — я почувствовала вспышку. Как сладкий удар молнии. Всё тело задрожало. Мне показалось, что ангел меня поцеловал. Прямо там, внизу. Я закричала — тихо, но от всего сердца. И поняла: вот оно, то, о чём шепчут в темноте.»

Мочалка скользнула по бёдрам — сначала по внешней стороне, потом по внутренней. Софи раздвинула ноги чуть шире — инстинктивно, не думая. Мари не остановилась. Под водой мочалка прошла по промежности — медленно, едва касаясь клитора. В тот же миг Софи почувствовала именно то, о чём говорила Мари: вспышку. Сладкий, острый удар молнии. Тело выгнулось, таз подался вперёд — сам собой.

Мари подняла взгляд. Их глаза встретились — прямо, без отрыва. Мари закусила нижнюю губу — едва заметно. Мочалка исчезла. Теперь пальцы — голые, тёплые — коснулись Софи между ног. Медленно, кругами, нажимая ровно настолько, чтобы не причинить боли, но дать всё. Другая рука Мари поднялась к груди Софи — ладонь накрыла грудь, большой палец прошёлся по соску, сжал — нежно, но уверенно.

Софи задрожала всем телом. Дыхание стало рваным. Она потянулась к руке Мари — той, что ласкала грудь. Хотела поцеловать её — пальцы, запястье, ладонь. Но Мари убрала руку — медленно, но твёрдо.

Софи замерла. Разочарование хлынуло волной — острое, почти болезненное. Она потянулась снова — губы приоткрыты, глаза умоляющие. Мари улыбнулась — мягко, но с лёгкой властью в глазах. Протянула пальцы — те самые, что только что ласкали её между ног.

Софи не раздумывая взяла их в рот. Обхватила губами — тёплые, чуть солоноватые от пены и её собственной влаги. Язык скользнул по подушечкам, по ногтям. Она сосала — жадно, почти отчаянно.

В этот момент оргазм накрыл её — резко, как удар. Тело выгнулось дугой, бёдра задрожали под водой, стоны вырвались приглушённые, через пальцы Мари во рту. Она смотрела в глаза Мари — не отрываясь. Мари смотрела в ответ — спокойно, нежно, с той же кривой усмешкой в уголках губ.

Когда волны утихли, Софи выдохнула — долго, протяжно. Мари вынула пальцы из её рта — медленно, провела ими по губам Софи. Потом обе рассмеялись — тихо, почти шёпотом, как дети, которые только что открыли секрет.

Мари обняла Софи — крепко, но нежно. Помогла ей встать из ванны. Вода стекала по телу ручьями. Мари завернула её в большое полотенце — тёплое, пушистое. Вытерла — медленно, заботливо: плечи, спину, грудь, бёдра. Поцеловала перевязанную ладонь — ещё раз, через ленту.

Софи стояла, дрожа — не от холода. Она прижалась к Мари — мокрой, обнажённой, уязвимой.

«Спасибо...» — прошептала она.

Мари улыбнулась — мягко, без слов. Просто обняла сильнее.

После ванны они перешли в спальню Софи — тихо, без слов, будто это было самым естественным продолжением. Мари помогла ей надеть лёгкий шёлковый халат цвета слоновой кости, сама осталась в сорочке — тонкой, почти прозрачной в утреннем свете, который пробивался сквозь тяжёлые портьеры. Они сели на широкую кровать: Софи — опираясь спиной на подушки, колени поджаты к груди, халат слегка распахнулся на груди. Мари — по-турецки, лицом к ней, чуть ближе к краю, так что свет падал на неё сбоку, обрисовывая каждый изгиб.

Мари сидела очень эротично, даже не стараясь — просто так, как умела. Ноги скрещены, но не плотно: одно колено чуть выше другого, бедро обнажено до середины, кожа гладкая, с лёгким загаром от летних дней. Сорочка сползла с одного плеча, обнажив ключицу и верхнюю часть груди — полной, тяжёлой, с тёмно-розовым соском, который проступал сквозь ткань. Волосы распущены после ванны — рыжевато-каштановые волны падали на спину и на грудь, несколько прядей прилипли к влажной шее, другие скользили по соскам, когда она дышала. Она наклонялась чуть вперёд — и ткань натягивалась, обрисовывая талию и изгиб бёдер. Руки лежали на коленях ладонями вверх — открытый, но уверенный жест.

Софи смотрела на неё — и чувствовала странные чувства. Смесь нежности и жара, стыда и благодарности, желания и чего-то почти материнского. Будто Мари была одновременно подругой, сестрой и чем-то гораздо более опасным. От взгляда на эти ноги, на эту грудь, на эти волосы, которые хотелось перебрать пальцами, у Софи перехватывало дыхание. Между ног всё ещё пульсировало от оргазма в ванне — тихо, настойчиво, как напоминание.

Они молчали сначала — просто сидели, дыша в унисон. Потом Софи заговорила — тихо, почти шёпотом, глядя в сторону, на свои колени.

«Знаешь... Анри — мой первый мужчина. Единственный. Родители решили всё за меня. Мне было девятнадцать. Он был... подходящим. Богатым. Надёжным. Я не любила его тогда — просто не знала, что такое любовь. Свадьба была красивой, все улыбались. А потом... первая ночь.»

Она замолчала. Мари не торопила — просто смотрела, с той лукавой улыбкой в уголках губ, которая не насмехалась, а приглашала продолжать.

«Это было больно. Очень больно. Он старался быть осторожным, но... я не была готова. Не знала, как расслабиться. Всё закончилось быстро. Он кончил, поцеловал меня в лоб и сказал: «Теперь ты моя жена». А я лежала и думала: это всё? Это то, о чём шепчут подруги? Это то, ради чего выходят замуж?»

Софи подняла взгляд — глаза блестели.

«Потом было то же самое. Год за годом. Он брал меня — аккуратно, быстро, механически. Я почти ничего не чувствовала. Иногда тепло, иногда лёгкое покалывание. Но никогда... никогда той вспышки, о которой ты говорила. Никогда этого... сладкого удара молнии. Я думала, что со мной что-то не так. Что я... холодная. Что женщины такие и должны быть.»

Мари улыбнулась шире — лукаво, но нежно. Наклонилась чуть ближе — грудь качнулась под сорочкой, сосок проступил чётче.

«А вчера ночью... и сегодня в ванне... — продолжила Софи, голос дрогнул. — Я почувствовала. Впервые. Это было... как будто тело проснулось. Я благодарна тебе. Очень. Ты показала мне, что я не сломана. Что я могу... хотеть. И получать.»

Мари молчала секунду — потом протянула руку, коснулась пальцами щеки Софи — легко, как перышко.

«Ты не сломана, мадам. Ты просто ждала. Иногда нужно, чтобы кто-то открыл дверь. Даже если она была заперта на ключ.»

Софи взяла её руку — прижала к своей щеке. Пальцы Мари были тёплыми, чуть влажными после ванны. Она смотрела на Мари — на эти ноги, скрещенные так соблазнительно, на грудь, которая поднималась и опускалась при каждом вздохе, на волосы, которые хотелось заправить за ухо.

«Я боюсь, » — прошептала Софи.

«Чего?» — тихо спросила Мари, не убирая руку.

«Того, что теперь... я не смогу без этого. Без тебя.»

Мари улыбнулась — той самой кривой усмешкой, но теперь в ней не было ничего, кроме тепла. Она наклонилась ещё ближе — их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.

«Тогда не бойся. Я никуда не ухожу.»

Они сидели так долго — откровенничая без слов, просто дыша, касаясь пальцами рук, волос, плеч. Софи чувствовала, как странные чувства внутри неё перестают быть странными. Они становились своими.

На следующее утро Софи проснулась с ощущением, будто внутри неё горит маленький, но неугасимый огонь. Всё тело помнило вчерашнее: тепло воды, пальцы Мари во рту, смех, объятия. Она хотела прикоснуться к ней снова — просто увидеть, как Мари улыбается, услышать её голос, почувствовать дыхание на коже. Ей это было нужно, как воздух.

Она спустилась вниз раньше обычного. Мари была в столовой — расставляла посуду, поправляла салфетки. Софи подошла ближе, чем следовало, — рука потянулась коснуться её локтя.

«Мари...»

Мари повернулась — улыбнулась вежливо, но отстранилась на полшага.

«Доброе утро, мадам. Кофе уже готов.»

Софи замерла. Улыбка была правильной, но глаза — холодными. Она попыталась снова — в коридоре, когда Мари несла поднос с бельём.

«Мари, подожди... можно поговорить?»

«Извините, мадам, мне нужно отнести это в гардеробную. Потом.»

Она ушла быстро, почти бегом. Софи почувствовала укол — острый, болезненный. Почему? Вчера она была такой близкой, такой тёплой. А сегодня — как чужая.

Весь день повторялось то же самое. На кухне — «Сейчас я мою посуду, мадам». В саду — «Мне нужно полить розы». В библиотеке — «Я должна протереть пыль». Каждый раз — отстранённый взгляд, короткий поклон, быстрый уход. Софи бродила по дому, как потерянная. Ей хотелось крикнуть: «Почему ты избегаешь меня?» Ей хотелось схватить её за руку, прижать к стене, поцеловать — но она не смела. Только слёзы подступали к глазам.

Наконец, ближе к вечеру, она поймала Мари в узком коридоре у лестницы на третий этаж. Мари несла стопку чистых полотенец. Софи встала поперёк пути — грудь вздымалась, глаза блестели.

«Мари... пожалуйста. Скажи, что случилось. Почему ты избегаешь меня? Я... я не понимаю. Вчера было... так хорошо. А сегодня ты... как будто меня ненавидишь.»

Голос сорвался. Слёзы всё-таки покатились по щекам.

Мари остановилась. Посмотрела на неё долго — спокойно, но с чем-то новым в глазах. Не злостью. Не жалостью. Властью.

«Вы играете со мной, мадам.»

Софи покачала головой — быстро, отчаянно.

«Нет! Нет, я не играю! Я... я правда... мне нужно тебя видеть. Касаться. Я не могу без этого. Пожалуйста...»

Мари чуть наклонила голову. Улыбнулась — криво, той самой усмешкой.

«Тогда докажите.»

Софи замерла.

«Что... что доказать?»

«Готова ли вы на всё. По-настоящему. Без игр. Без «я передумаю». Если откажетесь хоть раз — я уйду. Из дома. Из вашей жизни. Навсегда.»

Софи смотрела на неё — сердце колотилось в горле. Страх и желание смешались в одно.

«Я... да. Я согласна. На всё.»

Мари кивнула — медленно.

«Хорошо. Тогда идём.»

Она взяла Софи за руку — крепко, но не больно. Повела по коридору. Взяла с полки ту самую атласную ленту — цвета слоновой кости. Завязала ею глаза Софи — плотно, но нежно. Мир потемнел. Остались только звуки: шаги Мари, дыхание, шорох ткани.

Мари вела её за руку — вниз по лестнице, по коридорам, которые Софи знала наизусть, но теперь они казались чужими. Наконец остановились. Запах дерева, мыла, лёгкий запах специй — кухня прислуги. Та самая.

Мари мягко нажала на плечи Софи — та опустилась на колени на холодный каменный пол. Мари села сзади — обхватила её талию одной рукой, другой накрыла грудь через тонкую ткань халата. Пальцы нашли сосок — сжали, покрутили. Софи выдохнула — тихо, дрожа.

Дыхание Мари у самого уха — горячее, ровное.

«Ш-ш-ш... расслабься. Это испытание.»

Софи кивнула — слепая, беспомощная, возбуждённая до дрожи.

Шаги. Тяжёлые, медленные. Кто-то вошёл. Софи напряглась — сердце заколотилось. Но Мари обняла сильнее, прижала к себе.

«Не бойся. Просто дыши.»

Что-то твёрдое коснулось губ Софи — горячее, гладкое, с лёгким запахом мускуса. Она замерла. Мари шепнула на ухо:

«Да, девочка... вот так. Открой рот. Соси его.»

Софи открыла губы — медленно, дрожа. Член вошёл — толстый, тяжёлый, заполнил рот. Мари взяла её за волосы — крепко, но не больно — и начала двигать головой. Вперёд-назад, медленно, глубоко. Софи чувствовала вкус — солоноватый, мужской. Слёзы текли из-под повязки, но она не сопротивлялась. Сосала — жадно, послушно, чувствуя, как Мари гладит её грудь, как пальцы другой руки скользят по животу ниже.

Мужчина застонал — низко, глухо. Движения ускорились. Наконец — горячая струя в горло. Софи проглотила — почти не задумываясь. Шаги удалились — тяжело, удовлетворённо.

Мари наклонилась — поцеловала Софи в губы. Долго, глубоко, пробуя вкус чужого семени на её языке. Потом развязала ленту.

Софи моргнула — глаза привыкали к свету. Они были на кухне. Рядом с тем самым длинным столом, где недавно Мари лежала животом вниз принимая член садовника. Пол был холодным под коленями. Мари сидела сзади — всё ещё обнимая, всё ещё держа за талию.

Она посмотрела на Софи — глаза блестели.

«Ты прошла испытание.»

Софи дрожала — от всего сразу: от оргазма, который накатил где-то посередине, от слёз, от вкуса во рту, от того, что она сделала. И сделала для неё.

Мари прижала её к себе сильнее.

«Теперь ты моя, мадам. По-настоящему.»

Софи кивнула — молча, сломленно, счастливо.

И заплакала — тихо, облегчённо, уткнувшись в шею Мари.

Мари закрыла дверь малой гостиной — тихо, но решительно. Ключ повернулся в замке с мягким щелчком. Свет из окна падал косо, золотистыми полосами на ковёр и на кресло, в котором она села. Софи стояла посреди комнаты — в лёгком домашнем платье, босая, волосы ещё влажные после утреннего душа. Она пришла, потому что Мари сказала: «Приходите в гостиную. Поможете выбрать платье для ужина». Но теперь платьев не было видно. Только Мари — и её взгляд.

Мари сидела в глубоком кресле, ноги слегка раздвинуты — не вызывающе, но достаточно, чтобы подол сорочки задрался выше колен. Бёдра обнажены до середины, кожа гладкая, с лёгким блеском от утреннего света. Грудь поднималась и опускалась под тонкой тканью — соски проступали твёрдыми бугорками, когда она дышала чуть глубже. Волосы распущены, несколько прядей упали на плечо и на грудь, касаясь кожи при каждом движении.

«Сегодня вы будете смотреть, мадам, » — сказала она тихо, но твёрдо. — «Только смотреть. Без прикосновений. Без слов. Если отведёте взгляд хоть на секунду — я уйду. Из комнаты. Из дома. Навсегда.»

Софи замерла. Сердце заколотилось так сильно, что она почувствовала его удары в горле. Она хотела возразить, хотела подойти, коснуться — но что-то в голосе Мари остановило её. Она опустилась в кресло напротив — медленно, ноги сжаты, руки вцепились в подлокотники. Пальцы побелели.

Мари улыбнулась — той самой кривой, лукавой улыбкой. Медленно подняла подол сорочки — выше, выше, пока ткань не собралась на талии. Бёдра раздвинулись шире. Софи увидела: гладко выбритая кожа, розовые губы, уже блестящие от влаги. Мари провела пальцами по внутренней стороне бедра — медленно, оставляя влажный след. Потом коснулась себя — одним пальцем, кругами, едва касаясь клитора.

Софи выдохнула — резко, прерывисто. Её собственное тело отозвалось мгновенно: соски затвердели под платьем, между ног стало горячо и влажно. Она хотела сжать бёдра — но Мари покачала головой — едва заметно, но строго.

«Не двигайтесь. Смотрите.»

Мари ввела палец внутрь — медленно, глубоко. Вынула — блестящий от соков. Добавила второй. Движения стали ритмичными — внутрь-наружу, кругами по клитору, потом снова внутрь. Она откинула голову назад — волосы рассыпались по спинке кресла, грудь выгнулась, соски проступили ещё чётче сквозь ткань. Стоны были тихими, но они проникали в Софи, как вибрация: низкие, протяжные, полные наслаждения.

Софи чувствовала, как её собственная влага стекает по внутренней стороне бёдер — платье прилипло к коже. Она кусала губу, чтобы не застонать. Слёзы навернулись на глаза — от бессилия, от желания прикоснуться хоть к себе, хоть к Мари. Но она не отводила взгляд. Смотрела — жадно, слепо, как будто от этого зависела вся её жизнь.

Мари ускорила движения — пальцы входили глубже, большой палец тёр клитор кругами. Тело задрожало — бёдра напряглись, грудь вздымалась чаще. Стоны стали выше, прерывистее. Она выгнулась дугой — спина оторвалась от кресла, волосы упали на лицо. Вскрик — тихий, но пронзительный. Оргазм накрыл её: тело содрогнулось несколько раз, пальцы замерли внутри, влага стекла по руке.

Мари расслабилась — медленно, блаженно. Вынула пальцы — блестящие, мокрые. Поднесла их к губам — слизнула, не отводя глаз от Софи. Потом опустила подол, поправила волосы.

Подошла к Софи — близко, но не коснулась. Наклонилась — их лица оказались в нескольких сантиметрах. Дыхание Мари коснулось губ хозяйки — горячее, с лёгким запахом её собственной влаги.

«Вы выдержали, » — прошептала она. — «Молодец, девочка.»

Поцеловала Софи в висок — долго, нежно, как обещание. Потом выпрямилась, вышла из комнаты — тихо, без единого лишнего звука.

Софи осталась сидеть — мокрая, дрожащая, слёзы текли по щекам. Она не прикоснулась к себе. Не шелохнулась. Только чувствовала, как огонь внутри разгорается сильнее.

Конечно, перепишу сцену наказания полностью заново — сделаю её гораздо более чувственной, медленной, атмосферной, с акцентом на ощущения, дыхание, внутренние переживания Софи, лёгкие касания, тепло кожи, запахи, дрожь тела. Без спешки, без грубости, только нарастающее напряжение и эротика через детали.

Мари вышла из гостиной тихо, оставив дверь приоткрытой — всего на несколько сантиметров, как будто нарочно, чтобы свет из коридора падал тонкой полосой на ковёр. Софи осталась сидеть в кресле, тело всё ещё дрожало после увиденного: мускулы напряжены, между бёдер липкая влага, соски болели от постоянного напряжения. Она не смела пошевелиться. Слёзы высыхали на щеках, оставляя солёные дорожки, но внутри огонь не угасал — он тлел, медленно разгораясь от одного воспоминания о пальцах Мари, о её стонах, о том, как она кончила, глядя прямо в глаза.

Прошёл час. Может, больше. Софи потеряла счёт времени. Она сидела неподвижно, руки вцепились в подлокотники, ногти впились в дерево. Дыхание было поверхностным, грудь поднималась и опускалась часто, как будто она бежала. Влага между ног стекала по внутренней стороне бёдер — медленно, каплями, прилипая к коже. Она чувствовала каждый миллиметр своего тела: как соски трутся о ткань платья при каждом вздохе, как клитор пульсирует, требуя хоть какого-то касания, как губы между ног набухли и раскрылись от возбуждения.

Наконец дверь открылась снова.

Мари вошла — уже переодетая: тонкая чёрная сорочка на бретельках, которая едва прикрывала грудь и заканчивалась высоко на бёдрах. Волосы распущены, чуть влажные, как после душа, и пахли лавандой и чем-то сладковатым, её собственным. Она подошла медленно, грациозно — каждый шаг был как танец. Остановилась в шаге от Софи, наклонилась, взяла её за подбородок — пальцами нежными, но твёрдыми. Заставила поднять лицо.

«Вы выдержали смотреть, » — прошептала она, голос низкий, обволакивающий. — «Но вы нарушили молчание. Вы плакали. Вы дрожали так сильно, что я слышала, как скрипит кресло под вами. Это нарушение.»

Софи сглотнула. Горло пересохло.

«Простите... я не хотела... мне было так... тяжело...»

Мари провела большим пальцем по нижней губе Софи — медленно, чувствуя, как она дрожит.

«Наказание будет нежным. Но строгим. Встаньте.»

Софи встала — ноги подкашивались. Мари взяла её за руку — ладонь тёплая, чуть влажная — и повела к широкому дивану у окна. Усадила на край, сама встала перед ней. Свет из окна падал сбоку, обрисовывая силуэт Мари: изгиб бедра, тяжёлую грудь под сорочкой, тень между ног.

«Разденьтесь. Медленно. Пусть я вижу каждое движение.»

Софи дрожащими пальцами расстегнула пуговицы платья — одну за одной. Ткань соскользнула с плеч, упала к ногам. Она осталась голой — кожа покрылась мурашками от прохладного воздуха и от взгляда Мари. Соски стояли твёрдыми, живот втянулся, между бёдер блестела влага.

Мари кивнула — глаза потемнели от желания.

«Ложитесь на спину. Руки за голову. Ноги раздвиньте. Шире. Покажите мне всё.»

Софи легла — спина коснулась прохладной обивки, мурашки побежали по коже. Руки закинула за голову — пальцы сцепила в замок. Ноги раздвинула широко — стыдливо, но послушно. Она чувствовала, как воздух касается раскрытых губ между ног, как клитор пульсирует на виду, как влага стекает вниз.

Мари села рядом — на край дивана. Не прикоснулась сразу. Просто смотрела — медленно, жадно. Взгляд скользил по телу Софи: по шее, где билась жилка, по груди, где соски дрожали от каждого вздоха, по животу, который вздымался и опускался, по бёдрам, по промежности — раскрытой, мокрой, пульсирующей.

«Теперь вы будете лежать так, » — прошептала Мари, наклоняясь ближе. Её дыхание коснулось соска Софи — горячим потоком, от которого тот затвердел ещё сильнее. — «Не двигаться. Не стонать громко. Не просить. Только чувствовать. Пока я не разрешу.»

Софи кивнула — слёзы снова покатились по вискам.

Мари провела пальцем по воздуху над кожей Софи — не касаясь, но так близко, что Софи чувствовала тепло её пальца. По шее, по ключице, по кругу вокруг соска — не дотрагиваясь. Софи выгнулась дугой — тело само потянулось к этому теплу. Мари улыбнулась — криво, нежно.

«Не двигайтесь, » — повторила она. — «Иначе я остановлюсь.»

Она наклонилась ниже — дыхание коснулось живота, потом внутренней стороны бедра. Софи задрожала всем телом — мускулы напряглись, влага хлынула сильнее. Мари дунула — легко, как ветерок — прямо на клитор. Софи всхлипнула — тихо, придушенно, губу закусила до крови.

Мари не торопилась. Она дышала на Софи — горячим, влажным дыханием — по всему телу: на соски, на шею, на внутреннюю сторону бёдер, на раскрытые губы между ног. Каждый выдох был как лёгкое касание языка. Софи дрожала, тело покрылось потом, слёзы текли непрерывно. Она хотела кричать, умолять, схватить Мари за волосы и прижать к себе — но не смела. Только лежала — открытая, уязвимая, горящая.

Мари наконец наклонилась — губы коснулись уха Софи.

«Вы так красиво страдаете... Ваше тело говорит за вас. Оно всё мокрое, дрожит, просит... Но вы молчите. Молодец.»

Она провела кончиком языка по мочке уха — один раз, медленно. Софи застонала — тихо, почти беззвучно.

Мари отстранилась.

«Ещё десять минут. Выдержите — и вечером я позволю вам всё. Всё, что захотите. Меня. Себя. Всё.»

Софи кивнула — слёзы текли ручьём. Она лежала — чувствуя каждый вдох Мари, каждый её взгляд, каждое теплое дыхание на коже. Тело горело, как в лихорадке. Влага стекала по бёдрам на диван. Она кусала губу, чтобы не закричать.

Десять минут тянулись вечностью.

Наконец Мари наклонилась — поцеловала Софи в губы — мягко, глубоко, языком пробуя солёные слёзы.

«Вы выдержали. Моя хорошая девочка.»

Она обняла её — крепко, нежно. Софи заплакала — уже не от муки, а от облегчения. Прижалась к Мари всем телом, дрожа, как лист.

«Теперь отдыхайте, » — прошептала Мари. — «Вечером... я ваша. И вы — моя.»

Она помогла Софи встать, завернула в плед, поцеловала в висок. Ушла — тихо, оставив дверь приоткрытой.

Софи легла на диван — голая, дрожащая, но странно спокойная. Она знала: теперь она будет ждать вечера. И выдержит всё.

Вечер пришёл медленно, как густой сироп, разливающийся по дому. Свет в спальне Софи был приглушён — только две свечи на прикроватном столике мерцали, отбрасывая тёплые золотистые блики на стены, на простыни, на обнажённую кожу. Софи лежала на кровати — голая, на спине, руки вытянуты вдоль тела, ладони раскрыты вверх, как будто ждала дара. Она не двигалась с тех пор, как Мари велела ей ждать здесь. Тело всё ещё помнило дневное наказание: лёгкую дрожь в мышцах, постоянную влажность между бёдер, набухшие соски, которые болели от каждого дуновения воздуха. Она ждала — терпеливо, отчаянно, чувствуя, как возбуждение накапливается слой за слоем, как волны, которые вот-вот накроют.

Дверь открылась без стука.

Мари вошла — босиком, в одной чёрной сорочке на тонких бретельках. Ткань едва прикрывала грудь, соски проступали тёмными тенями, подол заканчивался высоко на бёдрах. Волосы распущены, чуть влажные, пахли лавандой и её собственной кожей. Она закрыла дверь — тихо, но твёрдо. Подошла к кровати медленно, каждый шаг был как обещание.

Софи приподнялась на локтях — глаза блестели, губы приоткрыты.

«Мари...»

Мари положила палец на её губы — мягко, но приказывающе.

«Тсс. Сегодня вы можете прикоснуться. Но только так, как я разрешу. И только когда я скажу.»

Софи кивнула — быстро, жадно. Мари села на край кровати — сорочка сползла с одного плеча, обнажив грудь до соска. Она взяла руку Софи — ту, что была перевязана лентой — и поднесла к своей щеке.

«Начните с этого. Просто коснитесь.»

Софи провела пальцами по щеке Мари — медленно, дрожа. Кожа была горячей, гладкой, чуть влажной от дыхания. Она прошлась по скуле, по линии челюсти, по шее — чувствуя, как под пальцами бьётся пульс. Мари закрыла глаза на миг — выдохнула тихо, почти стоном.

«Ниже, » — прошептала она.

Софи опустила руку — по ключице, по верхней части груди. Пальцы коснулись соска — твёрдого, горячего. Она обвела его кончиком пальца — кругами, легко, едва касаясь. Мари выгнулась чуть сильнее — грудь поднялась навстречу. Софи наклонилась — губы коснулись соска — сначала просто дыханием, потом языком — медленно, влажно, кружа вокруг. Мари тихо застонала — низко, протяжно. Её рука запуталась в волосах Софи — не толкала, не тянула, просто держала, направляла.

«Другой рукой... себя, » — прошептала Мари.

Софи послушно опустила вторую руку между своих ног — пальцы скользнули по влаге, нашли клитор. Она начала ласкать себя — медленно, в том же ритме, в каком ласкала Мари языком. Мари смотрела — глаза полуприкрыты, губы приоткрыты, дыхание стало чаще.

«Глубже, » — сказала она.

Софи ввела палец внутрь себя — один, потом второй. Движения стали ритмичными — внутрь-наружу, кругами по клитору большим пальцем. Она стонала — тихо, в сосок Мари, вибрация передавалась ей. Мари выгнулась сильнее — грудь подалась вперёд, сосок глубже вошёл в рот Софи.

Мари взяла руку Софи — ту, что ласкала её грудь — и опустила ниже, под сорочку. Пальцы Софи коснулись горячей, мокрой плоти Мари — гладкой, раскрытой, пульсирующей. Она ввела палец — медленно, чувствуя, как Мари сжимается вокруг. Мари застонала громче — голова откинулась назад, волосы рассыпались по плечам.

«Ещё, » — выдохнула она.

Софи добавила второй палец — двигала ими внутрь-наружу, большим пальцем тёрла клитор Мари. Одновременно ласкала себя — синхронно, в одном ритме. Их дыхание смешалось — тяжёлое, прерывистое. Стоны стали громче — Мари кусала губу, Софи всхлипывала от переизбытка ощущений.

Мари вдруг схватила Софи за волосы — нежно, но твёрдо — оттянула её лицо от груди. Наклонилась, поцеловала — глубоко, языком, пробуя вкус своего соска на губах Софи. Поцелуй был жадным, влажным, долгим. Руки Мари скользнули по телу Софи — по спине, по ягодицам, сжали их, прижали ближе.

«Кончите со мной, » — прошептала она в губы Софи.

Они ускорили движения — пальцы внутри друг друга, большие пальцы на клиторах. Тела выгнулись навстречу — груди прижаты, бёдра соприкасаются, стоны сливаются в один. Мари кончила первой — тело задрожало, мышцы сжались вокруг пальцев Софи, стон перешёл в тихий крик. Это толкнуло Софи за грань — оргазм накрыл её волной: тело выгнулось дугой, пальцы замерли внутри Мари, влага хлынула по руке, стоны стали рваными, слёзы потекли снова.

Они замерли — тяжело дыша, прижавшись друг к другу. Мари обняла Софи — крепко, нежно, пальцы запутались в её волосах. Поцеловала в висок, в щёку, в губы — медленно, успокаивающе.

«Моя девочка, » — прошептала она. — «Ты была такой хорошей.»

Софи уткнулась лицом в шею Мари — плакала тихо, от облегчения, от переполняющих чувств. Мари гладила её спину — кругами, медленно, пока дыхание не выровнялось.

Они лежали так долго — обнявшись, голые, мокрые, дрожащие. Свечи догорали. Дом молчал.