Всем участникам событий есть 18.

Алёна Игоревна лежала на узкой кровати в своей комнате, уставившись в потолок, где паутина теней от занавесок дрожала в утреннем свете. Тело болело повсюду — мышцы ныли, как после марафона, а внутри, в самых сокровенных уголках, пульсировала глухая, стыдная пустота. Ночь оргии казалась сном, кошмаром, из которого она не могла проснуться. Черный пакет на голове, слепая тьма, и бесконечные прикосновения, толчки, стоны... Она была не человеком, а вещью, отверстием для их удовольствий. Eё тело предало её снова и снова, кончая от этого ужаса, от унижения, от ощущения полной потери себя. "Как я дошла до этого? — шептала она про себя, сжимая кулаки. — Я учительница, я должна быть примером... А теперь? Шлюха, игрушка для подростков, которых я должна учить." Слёзы жгли глаза, но она не плакала — слёз не осталось. Только пустота и страх: что дальше? Шантажист молчал, но Романова... О, эта девочка с холодными глазами, она взяла всё в свои руки, и Алёна чувствовала, что сопротивление тает, как снег под солнцем.

Дверь скрипнула, и в комнату вошла Ольга Сергеевна Романова — свежая, как утренняя роса, в лёгком свитере и джинсах, с волосами, собранными в аккуратный хвост. Её взгляд скользнул по Алёне, и на губах мелькнула та самая улыбка — вежливая, почти заботливая, но с подтекстом, от которого внутри всё холодело.

— Доброе утро, Алёна Игоревна, — произнесла она мягко, на "вы", как всегда. — Вы выглядите уставшей. Ночь была... насыщенной, не так ли? Но не волнуйтесь, сегодня будет проще. Я придумала новую игру. Для всех нас.

Алёна села, кутаясь в простыню, сердце заколотилось. "Игра? Ещё одна? Нет, пожалуйста..." Но слова застряли в горле. Она знала: сопротивление бесполезно. Романова уже держала видео — все те записи, которые могли разрушить её жизнь. И Беркут... Завуч теперь тоже была частью этого, её глаза горели новым, хищным блеском после массажа.

— Что... что вы имеете в виду? — выдавила Алёна, голос дрожал.

Ольга подошла ближе, села на край кровати и провела пальцем по плечу Алёны — лёгко, почти нежно. — Ничего страшного. Просто стол в зале. Я постелю скатерть, длинную, белую, как снег. Вы заберётесь под него. Голая, разумеется. И будете обслуживать нас. Подростки спустятся — они ещё отходят от вчерашнего, бедняжки, — и я объявлю правила: шлюхе так понравилось ночью, что она решила остаться и поиграть бесплатно. Они будут давать поручения, а вы — выполнять. Смотреть под стол нельзя. Это главное правило. Но... — Она усмехнулась, и в глазах мелькнуло что-то тёмное, возбуждённое. — Но любой может поднять скатерть. И увидеть вас. С вашим лицом, без пакета. Вы будете открытой, Алёна Игоревна. Настоящей. Анонимной дыркой, но с риском. Это добавит... остроты.

Алёна замерла, ужас накрыл волной. "Голая, с открытым лицом? Под столом, где они едят, болтают... И любой может заглянуть? Они увидят меня — свою учительницу! — на коленях, выполняющую их прихоти..." Мысль была невыносимой, но тело отреагировало предательски — лёгкий жар внизу живота, стыдный прилив. Она ненавидела себя за это. "Нет, я не могу. Это конец. Но... если откажусь, видео уйдёт всем. Родителям, директору... Моим ученикам."

— Пожалуйста, Ольга Сергеевна... Не надо, — прошептала она, но голос был слабым, сломленным.

Романова наклонилась ближе, её дыхание коснулось уха Алёны. — Вы знаете, что выбора нет. Это будет весело. Для них — развлечение. Для вас — урок. А для меня... — Она помолчала, глаза заблестели. — Для меня это власть. Вставайте. Раздевайтесь. И идите за мной.

Алёна повиновалась, как в трансе. Сбросила простыню, встала, чувствуя, как холодный воздух обдаёт кожу. Голая, уязвимая, она последовала за Романовой вниз, в зал. Там уже стоял большой деревянный стол — массивный, на шесть человек. Ольга достала из шкафа белую скатерть, длинную, свисающую до пола, и аккуратно накрыла стол. Затем жестом указала: "Под него. На колени. И ждите."

Алёна забралась под стол, пол был холодным, жёстким под коленями. Скатерть упала, отгораживая её от мира — тонкая ткань, через которую просвечивал свет, но ничего не видно. Она сидела, обхватив себя руками, сердце стучало как барабан. "Они увидят меня. Если кто-то заглянет... Всё кончено. Но правила... Может, они не нарушат?" Мысль была наивной, отчаянной. Она была здесь не человеком — предметом, дыркой для их фантазий. И это ломало её окончательно, разрывая последние нити сопротивления.

Сверху послышались шаги — подростки спускались, сонные, с похмельем в голосах. Капищев зевал громко, Сизов бурчал что-то о головной боли, Лёша молчал, как всегда, уткнувшись в телефон. Варя и Курицына перешептывались, посмеиваясь. Беркут не пришла — видимо, ещё спала или решила не вмешиваться. Ольга села во главе, её голос раздался ясно, спокойно:

— Доброе утро, друзья. Надеюсь, ночь была незабываемой? Та шлюха... ей так понравилось, что она решила остаться. Бесплатно. Она под столом. Будет выполнять ваши поручения. Любые. Но смотреть нельзя — это правило. Давайте поиграем. Кто первый?

Повисла пауза. Подростки были трезвыми, без вчерашнего алкогольного угара, и сначала отреагировали вяло. Капищев хмыкнул: "Серьёзно? Под столом? Ладно, пусть... поцелует мою ногу. Через ботинок." Он сунул ногу под скатерть, и Алёна, дрожа, наклонилась, коснулась губами грубой кожи. "Ха, круто. Но скучно, " — пробормотал он.

Сизов, посмеиваясь, добавил: "Пусть оближет подошву. Грязную, после улицы." Алёна выполнила, чувствуя вкус грязи на языке, желудок сжался от отвращения. "Ой, а она правда делает? Класс, " — хихикнула Курицына.

Ольга наблюдала, её голос оставался ровным: "Молодцы. Она справляется. Давайте усложним. Кто следующий?"

Под столом Алёна замерла, её обнажённая кожа покрылась мурашками от холода деревянного пола, но внутри разгорался предательский огонь. Она слышала их голоса сверху — такие обыденные, подростковые, полные ленивого любопытства, — и это делало всё ещё невыносимее. Её ученики, те, кого она учила разбирать Пушкина и Толстого, теперь сидели за столом, как маленькие боги, раздающие прихоти. А она — голая, на коленях, с лицом, незащищённым маской или пакетом. Один взгляд под скатерть — и её жизнь рухнет. Но тело... О, это проклятое тело уже отзывалось, низ живота теплился стыдным жаром, соски напряглись от смеси страха и унижения.

Лёша, тихий, стеснительный Лёша Виноградов, которого она всегда жалела за его замкнутость, заговорил первым после паузы. Его голос был еле слышным, с ноткой смущения, но в нём сквозило любопытство: "Пусть... помассирует ступню. Руками." Он осторожно просунул ногу под скатерть — простая кроссовка, потрёпанная, с запахом пота и уличной грязи. Алёна вздрогнула, её пальцы коснулись шнурков, и она медленно стянула обувь, обнажив тёплую, слегка влажную ступню. Кожа была гладкой, мальчишеской, с лёгким пушком волос на подъёме. Она начала разминать — большим пальцем вдавливаясь в свод, растирая пятку круговыми движениями, чувствуя, как мышцы поддаются под её ладонями. "Ох, круто... — пробормотал Лёша сверху, его голос стал чуть увереннее. — Сильнее, пожалуйста." Алёна усилила нажим, её собственные руки дрожали, а в голове крутилось: "Это Лёша, мой ученик, который краснеет на уроках... А я на коленях, массирую его ноги, как какая-то прислуга. Голая. Если он заглянет..." Мысль обожгла, но пальцы продолжали работать, и она поймала себя на том, что дышит чаще, возбуждение накатывало волной, смешиваясь с отвращением к себе.

Варя Шипилова, всегда такая адекватная, с ноткой осуждения в голосе, заколебалась: "Оль, это же... странно. Может, хватит? Она там... человек всё-таки." Но Ольга ответила мягко, почти ласково: "Правила просты, Варя. Она хочет этого. Смотри, как Лёша расслабился. Давай, прикажи что-нибудь невинное. Не бойся."

Варя вздохнула, её нога — в милом носочке с рисунком — скользнула под скатерть. "Ладно... Пусть почешет мне пятку. Только осторожно." Алёна потянулась, пальцы зарылись в мягкую ткань носка, стягивая его вниз, обнажив нежную кожу. Пятка была розовой, чуть потной от тепла комнаты, и Алёна начала чесать — лёгкими, круговыми движениями ногтей, чувствуя, как Варя ерзает сверху от удовольствия. "М-м, да... Вот там, посильнее, " — прошептала Варя, и её голос стал мягче, с ноткой вины. Алёна чесала, царапая кожу, чувствуя вкус соли на кончиках пальцев, когда она невольно поднесла их ко рту, чтобы сглотнуть слюну. Унижение накапливалось, как снег в сугробе: "Варя, моя хорошая ученица, которая иногда защищает слабых... А теперь я чешу её ноги, как собака. Голая, под столом. И это... возбуждает меня?" Тело предало снова — между ног стало влажно, она сжала бёдра, борясь с собой, но жар только нарастал.

Постепенно шутки становились смелее, воздух в зале накалялся от смеха и возбуждённого напряжения. Капищев, этот хулиган с широкой ухмылкой, оживая от скуки, усмехнулся громко: "Ха, а теперь пусть пососёт палец на ноге. Как леденец. Мой большой палец — он вкусный, наверное." Его нога — мускулистая, в грязном носке — толкнулась под скатерть, почти ударив Алёну по лицу. Она стянула носок, вдохнув резкий запах пота и кожи, немытой после вчерашней ночи. Большой палец был толстым, солёным, с жёсткой мозолью. Алёна наклонилась, губы обхватили его, и она начала сосать — медленно, кружа языком, чувствуя вкус грязи и пота, который размазывался по нёбу. "О да, соси сильнее, шлюшка! — расхохотался Капищев. — Как будто это конфета. Глубже!" Она втянула палец глубже, подавившись, слёзы навернулись на глаза от унижения. Внутри всё сломалось ещё глубже: "Я сосала его член ночью, в том пакете... А теперь его палец, как будто я его игрушка. И тело... Почему оно горит?" Возбуждение пульсировало, она почувствовала, как влага стекает по бедру, и ненавидела себя за это.

Сизов, друг Капищева, не отставал, его смех был грубым, подростковым: "Моя очередь! Пусть оближет мою подошву сначала, а потом пососёт палец и покусает слегка. Чтоб почувствовать." Его нога ввалилась под скатерть — ботинок был грязным, с комьями соли от уличных троп. Алёна сняла его, подошва оказалась чёрной от грязи, с прилипшим мусором. Она наклонилась, язык коснулся шершавой поверхности, вкус асфальта и соли обжёг рот, она лизала, давясь, чувствуя, как грязь размазывается по губам. "Лижи чище, дура! — заорал Сизов, толкая ногу глубже. — А теперь палец — соси и кусай!" Она взяла палец в рот, посасывая, а потом слегка прикусила. Смех сверху эхом отдавался в ушах, а риск — что кто-то поднимет скатерть — делал всё острее, как нож по коже. Её тело дрожало, возбуждение на пике, она едва сдерживала стон.

Курицына, хихикая, присоединилась: "Ой, девчонки, это весело! Пусть... поцелует мою ступню всю, от пальцев до пятки. И пощекочет языком." Её нога была маленькой, девичьей, с лаком на ногтях. Алёна целовала — губами касаясь каждого пальца, проводя языком по своду, щекоча, чувствуя, как Курицына взвизгивает от удовольствия. "Ещё, ещё! — пищала она. — Языком между пальцев!" Алёна засунула язык, вылизывая пот и кожу, унижение нарастало, как прилив, и она поймала себя на том, что трется бёдрами, борясь с оргазмом.

Ольга, сидя во главе, подтолкнула дальше: "Отлично. Теперь давайте по-настоящему. Капищев, прикажи что-то... смелое." Капищев осклабился: "Пусть сядет на мою ногу верхом и потрётся. Как... как шлюха на шесте." Его нога раздвинулась, и Алёна, дрожа, оседлала её, чувствуя жёсткую кожу голени на своей промежности. Она начала двигаться — медленно, трусь, влага размазывалась, возбуждение накатывало волнами. "Быстрее! — рычал он. — Кончи, если хочешь!" Она ускорилась, стыд жёг, но тело предало — оргазм накрыл её под столом, тихий, судорожный, слёзы потекли по щекам.

Игра набирала обороты, как снежный ком, катящийся с горы, и приказы становились злее, проникая в самые тёмные уголки души Алёны. Сизов, этот грубый подросток с ухмылкой, полной подростковой жестокости, откинулся на стуле, его глаза блестели от возбуждения. "Эй, шлюха под столом! — заорал он, толкая ногу глубже под скатерть, так что его грязный ботинок задел щеку Алёны. — Пусть пописает в миску под столом. Мы услышим, как она ссыт, как какая-то животина. Давай, Ольга, разреши!" Ольга, сидя во главе, с холодной улыбкой кивнула, её голос был мягким, но неумолимым: "Конечно. Правила позволяют. Делай, что велено. И не забудь — мы все услышим."

Алёна замерла на коленях, сердце колотилось в груди, как пойманная птица. "Пописать... здесь? Под столом, как собака? Они услышат... все мои ученики..." Мысль обожгла, стыд хлестнул по лицу жарче пощёчины, но тело, предательское, отреагировало иначе — между ног набухло, влага потекла, смешиваясь с остатками предыдущих унижений. Она присела, раздвинув бёдра, чувствуя холодный пол под собой, и попыталась расслабиться. Струя ударила — сначала тонкая, прерывистая от стыда, потом сильнее, брызжа на пол, где не было никакой миски, только голые доски, впитывающие жидкость. Звук был громким, плескающимся, эхом отозвавшимся под столом, и сверху раздался взрыв смеха: "Слышите? Она ссыт! Как fountain! Ха-ха, шлюха!" Сизов заржал, другие подхватили, а Алёна чувствовала, как лужа растекается под ней, теплая, липкая, пропитывая воздух запахом аммиака и её собственного позора. Унижение накрыло волной, она сжала глаза, но тело отреагировало оргазмом — внезапным, судорожным, заставившим её задрожать, пока струя не иссякла.

Лёша, тихий Лёша, который всегда краснел на уроках, осмелел от всеобщего возбуждения. Его голос, обычно робкий, теперь звучал с ноткой жадности: "Пусть... оближет лужу. Свою собственную. Как кошка, которая чистит за собой." Смех снова взорвался, Варя пискнула: "Лёша, ты с ума сошёл?", но Ольга одобрила: "Хорошая идея. Оближи, чтобы не пачкать пол. Полностью." Алёна наклонилась, лицо опустилось к луже, нос уловил резкий, солёный запах собственной мочи, смешанный с пылью пола. Язык высунулся, коснулся жидкости — вкус был горьким, едким, как уксус стыда, разъедающим горло. Она лизала, проводя языком по луже, всасывая влагу, чувствуя, как она стекает по подбородку, пачкая кожу. "Лижи быстрее! Высоси всё!" — подгонял Лёша, его нога толкнула её в плечо. Унижение было полным: "Я лижу свою мочу... перед ними... как животное..." Тело предало снова — оргазм накатил, мощный, заставивший её тело содрогнуться, стон вырвался тихо, заглушённый скатертью, пока она не вылизала пол досуха, оставив только мокрое пятно на языке и в душе.

Варя, которая раньше колебалась, теперь поддалась всеобщему безумию, её голос дрожал от смеси вины и возбуждения: "Ладно... Пусть вставит палец себе... туда. И подрочит. Пока мы смотрим... ну, не смотрим, но слышим." Смех перешёл в возбуждённый гул, Ольга кивнула: "Давай, Варя. Она ждёт." Алёна, всё ещё на коленях в луже собственного позора, потянулась рукой к себе, пальцы скользнули по влажной плоти, вошли внутрь — легко, слишком легко, от накопившегося возбуждения. Она начала двигать ими, медленно, чувствуя, как стенки сжимаются, как жар разливается по телу. Сверху доносились шёпоты: "Слышите чавканье? Она дрочит себя!" Варя ерзала на стуле, её нога толкнула Алёну: "Быстрее... Покажи, как ты кончаешь." Алёна ускорилась, пальцы входили глубже, большой палец тёр клитор, стыд жёг, но удовольствие нарастало, она закусила губу, чтобы не застонать громко, и оргазм накрыл — волна за волной, тело изогнулось, слёзы потекли, смешиваясь с потом и грязью на лице. "Я мастурбирую под столом... по приказу Вари... моей ученицы..."

Капищев, не в силах сдержаться, добавил своё, его голос был хриплым от возбуждения: "А теперь пусть высунет язык и оближет мою задницу. Через штаны сначала, а потом... снимай штаны! Я хочу почувствовать!" Он раздвинул ноги, толкая промежность под скатерть. Ольга вмешалась, но с улыбкой: "Правила, мальчики. Без взглядов. Но... давайте. Только осторожно." Алёна, дрожа, потянулась к его штанам, пальцы расстегнули молнию, стянули ткань вниз, обнажив мускулистые ягодицы, покрытые потом и волосами. Запах ударил в нос — мускусный, резкий, после вчерашней оргии немытый. Она высунула язык, коснулась кожи, проводя по щели между ягодицами, вкус пота и грязи заполнил рот, солёный, горький. "Лижи глубже! Как будто целуешь!" — рычал Капищев, надавливая задом на её лицо. Она лизала, зарываясь языком, чувствуя волоски на нёбе, унижение достигло дна: "Я лижу задницу своему ученику... как рабыня..." Тело снова отреагировало — возбуждение пульсировало, она кончила тихо, содрогаясь, пока он не оттолкнул её.

Риск нарастал внезапно — чья-то рука, кажется Сизова, потянула край скатерти вверх, пытаясь заглянуть: "Давай посмотрим, кто там такая шлюха!" Алёна замерла, сердце остановилось, но Ольга резко одёрнула: "Ещё нет! Не портьте игру. Давайте добьём её по-настоящему." И приказы посыпались, как град, каждый злее предыдущего.

Сизов, раззадоренный, просунул под скатерть бутылку из-под пива: "Пей мочу из бутылки! Я только что нассал в неё. Пей, как пиво!" Бутылка была тёплой, жидкость внутри плескалась. Алёна взяла её дрожащими руками, поднесла к губам — запах аммиака ударил, она сделала глоток, потом другой, жидкость стекала по горлу, горькая, тёплая, вызывая тошноту. "Пей всё! До дна!" — орал Сизов, и она пила, давясь, чувствуя, как моча заполняет желудок, унижение разъедало изнутри, но тело кончило снова, от полного подчинения.

Капищев, хохоча, схватил другую бутылку: "Теперь трахай себя ею! Вставь и двигай, как членом!" Алёна повиновалась, раздвинув ноги, горлышко бутылки вошло в неё, холодное, жёсткое, она начала двигать, чувствуя, как оно растягивает, трет, боль смешивалась с удовольствием. "Глубже! Кончай на бутылке!" — подгонял он, и она ускорилась, оргазм накрыл, громкий, она едва сдержала крик, тело билось в конвульсиях.

Варя, полностью сломленная игрой, прошептала: "Пусть... кричит 'я шлюха' тихо, под столом, пока трахается." Алёна, всё ещё с бутылкой внутри, прошептала: "Я шлюха... я шлюха...", голос дрожал, слёзы лились, но слова возбуждали, оргазм следовал за оргазмом.

Сизов, разгорячённый предыдущими забавами, наклонился ближе к краю стола, его голос прозвучал с садистской ухмылкой, эхом отдаваясь в ушах Алёны: "А теперь, шлюха, ссы снова! Но не просто так — на свои собственные руки. Держи их под собой, как чашу, и пусть вся твоя моча стекает туда. А потом размажь её по всему телу — по сиськам, по животу, по лицу. Стань мокрой от своей собственной грязи!" Смех сверху взорвался, как фейерверк, подростки переглядывались, возбуждённые этим новым уровнем извращения. Алёна, уже сломленная, но всё ещё цепляющаяся за остатки разума, почувствовала, как её тело дрожит от ужаса и... предвкушения. "Нет, только не это... не мазать себя своей мочой, как какая-то грязная свинья..." — пронеслось в голове, но руки сами собой сложились лодочкой под ней, ладони вверх, готовые принять унижение. Она расслабилась, и струя хлынула — горячая, обильная, бьющая в ладони с плеском, переливаясь через края и стекая по запястьям. Запах ударил в нос, резкий, аммиачный, смешанный с её собственным мускусом возбуждения. Ладони наполнились, жидкость капала на пол, пачкая колени. "Держи крепче! Не проливай!" — рычал Сизов, его нога толкнула её в бок. Алёна сжала руки, чувствуя, как моча плещется в них, тёплая и липкая, и когда струя иссякла, она замерла, глядя на свою "чашу" в полумраке под столом. "Теперь мажь! По всему телу, как крем!" — подгонял он. Дрожащими пальцами она зачерпнула жидкость, провела по груди — мокрые дорожки потекли по коже, оставляя блестящий след на сосках, которые тут же отреагировали, затвердев от холодного прикосновения и стыда. Она размазывала по животу, по бёдрам, чувствуя, как влага впитывается, делает кожу скользкой, пропитанной позором. Наконец, лицо — она поднесла ладони к щекам, размазывая мочу по лбу, по губам, по носу, вдыхая её запах, как яд, который отравлял душу. "Я... я мажу себя своей мочой... перед ними... как последняя извращенка..." Унижение было невыносимым, слёзы смешались с жидкостью на лице, но тело предало — волна оргазма накатила внезапно, заставив её тело изогнуться, стон вырвался приглушённо, пока она продолжала размазывать, становясь мокрой, грязной, полностью униженной.

Капищев, не давая ей передышки, схватился за край скатерти, его голос хрипел от нетерпения: "Моя очередь! Пусть лижет мои яйца — сначала через трусы, потрись лицом о них, почувствуй, как они набухли. А потом стяни трусы и лижи по-настоящему, языком по коже, соси их, как конфету!" Подростки затихли в ожидании, воздух под столом сгустился от напряжения. Алёна, всё ещё липкая от собственной мочи, поползла к его ногам, чувствуя, как сердце колотится в горле. "Боже, нет... лизать яйца ученика... это уже за гранью..." — шептал разум, но тело, пропитанное возбуждением, подчинилось. Она потянулась лицом к его промежности, трусы были тонкими, пропитанными потом, и она прижалась носом, вдыхая мускусный, солёный запах — смесь пота, возбуждения и вчерашней оргии. Язык высунулся, провёл по ткани, чувствуя под ней твёрдые, тяжёлые шары, набухшие от желания. "Трись сильнее! Лижи, как будто хочешь сожрать!" — приказал Капищев, надавливая бёдрами на её лицо. Она тёрлась щекой, языком, слюна пропитывала ткань, делая её прозрачной, вкус пота проникал в рот, едкий, мужской. Затем пальцы зацепили резинку трусов, стянули вниз — яйца вывалились, волосатые, потные, висящие низко. Она наклонилась, язык коснулся кожи — горячей, морщинистой, с привкусом соли и грязи. Она лизала, обводя кругами, беря один в рот, сося нежно, потом другой, чувствуя, как волоски цепляются за губы, как запах заполняет лёгкие. "Глубже! Соси их, шлюха!" — рычал он, его рука через скатерть прижимала её голову. Унижение жгло, как огонь: "Я сосу яйца своего ученика... под столом, как дешёвая проститутка..." Тело отреагировало предательски — клитор пульсировал, оргазм накрыл, заставив её задрожать, стон заглушённый тканью, пока она продолжала лизать, пачкая лицо его потом.

Варя, теперь полностью захваченная вихрем игры, её голос дрожал от смеси стыда и возбуждения, прошептала: "Пусть... мастурбирует себя снова, но сильно, пока не... не кончит на пол. А потом вылижет всё, что выльется, до капли. Покажи нам, как ты брызжешь, шлюха!" Смех перешёл в возбуждённый ропот, Ольга одобрительно хмыкнула: "Давай, Варя, добей её." Алёна, на коленях, с лицом, пропитанным потом Капищева, почувствовала новый прилив ужаса: "перед ними... и вылизать свою жидкость... я сойду с ума..." Но руки сами потянулись вниз, пальцы скользнули по мокрой, липкой от мочи плоти, вошли внутрь — два, потом три, растягивая, двигаясь быстро, грубо. Большой палец тёр клитор, кругами, надавливая, тело отзывалось мгновенно, жар разливался по венам. Сверху доносились шёпоты: "Слышите? Она чавкает снова! Дрочи быстрее, пока не брызнешь!" Варя ерзала на стуле, её нога толкнула Алёну в плечо: "Не останавливайся, кончай фонтаном!" Алёна ускорилась, пальцы входили глубоко, ударяя в точку, которая заставляла всё внутри сжиматься, давление нарастало — она закусила губу, слёзы текли, и вдруг оргазм взорвался, не просто волной, а потоком: жидкость хлынула из неё, брызжа на пол, на ноги, горячая, обильная, как дождь позора. "Да! Она кончила! Слышите плеск?" — завопили сверху. Алёна содрогалась в конвульсиях, тело билось, но приказ не кончился. Она наклонилась, лицо опустилось к луже — своей собственной эссенции, смешанной с мочой и грязью пола. Язык высунулся, лизнул — вкус был сладковато-солёным, мускусным, её собственным секретом унижения. Она лизала жадно, всасывая, проводя языком по доскам, собирая каждую каплю, пока пол не стал сухим, а рот — полным вкуса своего падения. "Я вылизываю свой секрет... как собака... по приказу Вари..." Ещё один оргазм накатил от этой мысли, тихий, но сокрушительный, разум туманился сильнее.

Ольга, видя, как игра выходит на новый уровень, подтолкнула остальных тихим, лукавым голосом: "Ещё, ребятки. Добейте её по-настоящему. Сделайте так, чтобы она забыла, кто она такая." И приказы посыпались, каждый злее предыдущего. Курицына, обычно тихая, осмелела: "Пусть вставит всю руку себе... в пизду! По локоть, если сможет, и подрочит так, растягиваясь!" Алёна замерла, но тело, уже сломленное, подчинилось — пальцы сложились в кулак, надавили, входили медленно, растягивая плоть до боли, жжение смешалось с удовольствием, она толкала глубже, чувствуя, как тело принимает, заполняется. "Двигай! Фистинг себе, шлюха!" — пищала Курицына. Алёна двигала рукой, оргазмы следовали один за другим, слёзы лились ручьями.

Алёна лежала на полу, свернувшись в липкий комок, дыхание рваное, тело всё ещё подрагивало от последних спазмов. В голове — белый шум, слова тонули, прежде чем успевали сложиться в мысль. Она уже не понимала, где кончается боль и начинается наслаждение, где она сама, а где — эта бесконечная, жадная, грязная похоть, которая пожирала её изнутри.

Голос Капищева прорезал гул сверху, низкий, с хрипотцой:

— Хватит валяться. Ползи ко всем по очереди. Каждый сейчас отвесит тебе пощёчину. Сильно. А ты будешь благодарить. И целовать то нас там. Поняла, шлюха?

Тишина под столом стала вязкой. Алёна не ответила — горло саднило, губы дрожали. Она просто поползла. На четвереньках, медленно, как раненое животное.

Первым был Сизов. Его ладонь легла ей на щёку — тяжёлая, горячая. Удар пришёл резко, звонко, голова дёрнулась в сторону, щека вспыхнула огнём. В ушах зазвенело.

— Спасибо... — хрипло выдохнула она, едва шевеля губами. — Спасибо... что ударили...

Она наклонилась, нашла в темноте его уже снова твёрдый член, прижалась губами к головке — мокрой, солёной, пульсирующей. Поцеловала, как святыню. Язык невольно скользнул по щели.

Сизов хмыкнул, довольный.

Дальше — Лёша. Он бил неуверенно, но сильно — ладонь дрогнула в последний момент, отчего удар получился особенно хлёстким. Алёна ойкнула, слеза выкатилась из-под ресниц.

— Спасибо... спасибо, что ударили меня... — прошептала она, и снова потянулась губами. Нашла его головку, маленькую, горячую, дрожащую от стыда и возбуждения. Поцеловала нежно, почти ласково.

Варя ударила неожиданно жёстко, с каким-то злым азартом. Щека Алёны запылала, в глазах потемнело.

— Спасибо... спасибо, Варя... — голос сорвался, стал тоньше. Она нашла её клитор — набухший, скользкий — и приникла губами, целуя долго, глубоко, будто просила прощения.

Курицына била дважды — коротко, зло. Каждый удар сопровождался тихим смешком.

— Спасибо... спасибо... — повторяла Алёна механически, снова и снова, пока губы не нашли её клитор и не прижались к нему в покорном поцелуе.

Когда очередь дошла до Капищева, он схватил её за волосы, рванул лицо вверх. Удар был тяжёлым, как пощёчина взрослого мужчины. Голова мотнулась в сторону, губа лопнула, кровь смешалась со слюной.

— Спасибо... — выдохнула она, задыхаясь. — Спасибо... что ударили... сильно...

Она потянулась к его члену — огромному, пульсирующему, уже готовому снова. Поцеловала головку благоговейно, губы дрожали, кровь капала на него, и она слизнула её языком вместе с его вкусом.

Последней осталась Ольга.

Она сидела неподвижно, но когда Алёна подползла к её ногам, Романова медленно раздвинула колени. Удар пришёл сухой, точный. Щека Алёны вспыхнула в третий раз за минуту.

— Спасибо... — прошептала она, почти беззвучно. — Спасибо... Ольга Сергеевна...

И приникла губами к её половым губам. Поцеловала — долго, покорно, чувствуя, как девушка вздрагивает от прикосновения.

Тишина повисла.

А потом Романова встала.

Медленно, грациозно, с той же ленивой улыбкой, с какой она всегда объявляла начало контрольной.

— Але-оп, — произнесла она тихо, почти ласково.

И одним резким движением сдернула скатерть со стола.

Свет хлынул вниз, ослепительный, беспощадный.

Алёна Игоревна Фролова, голая, вся в поту, моче, сперме, собственной слюне и крови, с распухшими от пощёчин щеками, с размазанным по лицу макияжем, с глазами, полными ужаса и пустоты, смотрела вверх.

Капищев застыл с открытым ртом.

Варя ахнула, прижав ладони ко рту.

Лёша побледнел до синевы.

Сизов выругался вполголоса.

Ольга стояла над столом, спокойная, как статуя, и смотрела на Алёну сверху вниз. В её глазах не было ни удивления, ни стыда — только холодное, почти научное любопытство.

— Ну вот, — тихо сказала она. — Теперь все всё знают.

Алёна не двигалась. Только дрожала. Всё тело — мелкой, непрерывной дрожью.

Она ждала криков. Ждала, что её будут бить. Ждала, что её выгонят. Ждала, что сейчас рухнет весь её мир.

Но никто не кричал.

Никто не двигался.

Только тишина — густая, липкая, как всё, что сейчас было на её коже.

И в этой тишине Ольга Романова вдруг улыбнулась — медленно, красиво, страшно.

— Каникулы для вас только начались, Алёна Игоревна.