Лодзь, 1930-е годы. Город, живущий под дымным небом текстильных фабрик, где валютой были не только злотые, но и сплетни. Ванда была жемчужиной этого города, но не той, что пылится в витрине, а той, что сверкает в руках умелого ювелира. Ее красота была глубокой, завораживающей — светящиеся волосы, уложенные в гладкую волну, и глаза цвета балтийского янтаря. Она носила лёгкие платья в мелкий цветочек, подпоясанные на талии, и туфли на невысоком каблуке, чей стук по брусчатке старого города заставлял мужчин оборачиваться. Так она и очаровала Юзефа, своего жениха. Юзеф был из тех, на ком держалась Польша — добрый, твердый, с честными глазами и большими, трудолюбивыми руками, пахнувшими деревом и клеем из столярной мастерской, где он работал. Он боготворил Ванду, и их предстоящая свадьба казалась ему венцом земного счастья, обещанного самим маршалом Пилсудским — сильной, независимой Польшей в миниатюре.

Но за месяц до торжества, в то время как по радио в кафе играл залихватский шлягер, а на улицах висели плакаты, призывающие к «санации» государства, в душе Ванды созрел свой, внутренний переворот. Она наблюдала за Юзефом, за тем, как он с гордостью и нежностью смотрит на нее, и в ее сердце закралась тонкая, холодная игла страха. Она поняла: Юзеф, этот простой, добропорядочный парень, может возгордиться. Он будет считать себя королем, что завладел сокровищем, что был первым. Эта мысль, пахнущая затхлостью мещанских гостиных, показалась Ванде невыносимой. Она не желала быть трофеем, запертым в клетке мужского тщеславия.

И она решила не дарить ему свою невинность. Не из злобы, а из странного, извращенного чувства предвосхищающей свободы. Она хотела войти в брак не чистым листом, а сложной, непознанной книгой, которую муж будет читать всю жизнь, но так и не поймет до конца.

Вечером в пятницу она сказала родителям, что едет к подруге, и направилась в район, где за фасадами старых каменниц скрывались дымные бары «под вывеской». Там, в подвальчике, пахшем пивом и жареным салом, собирались трое ее старых знакомых — Казик, Сташек и Хенрик. Они были полной противоположностью Юзефа — шумные, немного наглые, в мятых рубахах и подтяжках, пахшие сигаретами «Американскими» и вечной готовностью к хаосу. Ванда подошла к их столу, заставленному стаканами с дешевой водкой, и сделала предложение, от которого у них округлились глаза. Она была спокойна, почти холодна.

Их повела в тесную комнатушку Казика, заставленную чемоданами и пахнущую мышами и пылью. При свете голой лампочки Ванда, не говоря ни слова, принялась раздеваться. Ее движения были лишены стыда или страсти — это был ритуал. Она опустилась на колени перед Казиком, расстегивая его брюки. Его член, плотный и пахнущий телом, уперся ей в губы. Она взяла его в рот, чувствуя соленоватый вкус кожи, слушая его прерывистое дыхание. Ее язык скользил по напряженной плоти, ее губы плотно обхватывали его, пока он не застонал, вцепившись пальцами в ее безупречную прическу. Пока она делала это, Сташек подошел сзади, поднял ее платье и грубо вошел в нее. Боль пронзила ее, но Ванда лишь глубже взяла в рот Казика, заглушая один спазм другим. Потом они менялись, их руки, рты и члены касались ее повсюду, оставляя на клеенке дивана и на ее коже следы своей похоти. Она смотрела в потолок с осыпающейся штукатуркой, слушала их тяжелое дыхание и похабные шутки и чувствовала, как с нее спадает оболочка той девушки, которой ее знал Юзеф. Она становилась другой. Сильной. Порочной.

На следующее утро, вернувшись домой, она долго стояла под струей воды, смывая с себя запах чужих тел, табака и мужского семени. Ни стыда, ни радости она не чувствовала — лишь пустоту, похожую на свежевыпавший снег на улицах Лодзи.

Свадьба была пышной, по-шляхетски традиционной, хотя семьи были простыми. В костеле пахло ладаном и воском, а Ванда в кружевной фате, перешитой из платья бабушки, выглядела как видение. Но кульминацией стал свадебный ужин в доме родителей невесты, заставленный мисками с колдунами, бигосом и румяным бабкой.

И тогда, под одобрительный гул гостей, Юзеф, с пылающим лицом, но твердой рукой, снял с ноги Ванды ее изящную лакированную туфельку. Согласно старинному шляхетскому обычаю, выражающему полную покорность будущей жене, он налил в нее шампанское. Гости замерли. Юзеф поднял туфельку, посмотрел на Ванду, сиявшую на своем троне, как королева, и одним духом выпил пенистое вино из ее лодочки. Капли шампанского скатились ему на подбородок, но он не обращал внимания. Этот жест говорил громче любых клятв: «Я твой вассал. Твоя воля — мой закон».

В первую брачную ночь, в скрипучей кровати под периной, Ванда не допустила Юзефа к себе в традиционном смысле. Когда он потянулся к ней, она мягко, но властно остановила его руку.

«Нет, Юзек, — прошептала она. — Ты можешь только целовать. Лизать. Поклоняться».

Она раздвинула ноги, открыв ему свое лоно, лишенное девственности. Юзеф, дрожа от благоговения, опустился между ее бедер. Он целовал ее половые губы, с которых еще не сошел легкий отек, с упоением впитывая ее терпкий, женственный аромат, смешанный с запахом дорогого мыла. Он лизал ее неверную вагину, место, где уже до него побывали чужие, грубые члены. Эта мысль восхищала и унижала его одновременно. Он чувствовал сладкое унижение, сознавая, что его удел — лишь служить тому, что уже было осквернено другими. Он был последним, кто пришел на пир, и ему доставались лишь крохи, но какие сладкие!

После свадьбы Юзеф не просто простил ее — он вознес Ванду на пьедестал. Его любовь превратилась в служение. Он был идеальным мужем: приносил зарплату, чинил все в доме и ни в чем не перечил жене. Но однажды вечером, целуя ее ноги после ежедневного омовения, он, краснея и запинаясь, признался:

«Вандусь, я... я думаю... Мне было бы легче, если бы ты... иногда... позволяла себе увлечения. С другими парнями. Чтобы я знал, что ты, такая прекрасная и свободная, снисходишь до меня. Чтобы я любил тебя за это еще сильнее».

Ванда, удивленная, но польщенная, согласилась. Так и вышло. Она изредка наведывалась в тот же дымный бар или флиртовала с кем-то на городском гулянье. И Юзеф, узнавая по едва уловимому изменению в ее аромате или по новому блеску в ее глазах о новой измене, становился еще нежнее. Он считал себя счастливым рогоносцем. И после каждой новой истории он благодарил жену, целовал ей ноги, а затем, в их супружеской постели, с тем же благоговением целовал и лизал ее неверную, желанную вагину, место своего вечного унижения и высшего наслаждения.