Комментарии ЧАТ ТОП рейтинга ТОП 300

стрелкаНовые рассказы 99931

стрелкаА в попку лучше 14705

стрелкаВ первый раз 6839

стрелкаВаши рассказы 6814

стрелкаВосемнадцать лет 5795

стрелкаГетеросексуалы 11148

стрелкаГруппа 17052

стрелкаДрама 4566

стрелкаЖена-шлюшка 5431

стрелкаЖеномужчины 2761

стрелкаЗрелый возраст 3849

стрелкаИзмена 16626

стрелкаИнцест 15438

стрелкаКлассика 701

стрелкаКуннилингус 4758

стрелкаМастурбация 3365

стрелкаМинет 16618

стрелкаНаблюдатели 10777

стрелкаНе порно 4203

стрелкаОстальное 1481

стрелкаПеревод 10796

стрелкаПереодевание 1761

стрелкаПикап истории 1260

стрелкаПо принуждению 13032

стрелкаПодчинение 10019

стрелкаПоэзия 1747

стрелкаРассказы с фото 4064

стрелкаРомантика 6965

стрелкаСвингеры 2725

стрелкаСекс туризм 917

стрелкаСексwife & Cuckold 4532

стрелкаСлужебный роман 2897

стрелкаСлучай 12048

стрелкаСтранности 3570

стрелкаСтуденты 4549

стрелкаФантазии 4191

стрелкаФантастика 4500

стрелкаФемдом 2330

стрелкаФетиш 4170

стрелкаФотопост 887

стрелкаЭкзекуция 3938

стрелкаЭксклюзив 553

стрелкаЭротика 2813

стрелкаЭротическая сказка 3053

стрелкаЮмористические 1875

  1. Мой любимый физрук
  2. Мой любимый физрук. Часть 2
Мой любимый физрук. Часть 2
Категории: В первый раз, Восемнадцать лет, Служебный роман, Эротика
Автор: Samanta Fisher
Дата: 18 ноября 2026
  • Шрифт:

Глава 7. Один

Утром я пришла в школу и не посмотрела на него ни разу.

Это оказалось труднее, чем я думала. У меня было ощущение, что на мне написано. Что все видят — по лицу, по шее, по тому, как я иду. Я села на своё место в кабинете биологии и сорок минут смотрела в учебник на одну и ту же страницу.

Даша села рядом.

— Ты чего? — спросила она.

— Ничего.

— Ты синяя.

— Холодно.

Она помолчала секунды три.

— Ксюх.

— Даш, не сейчас.

И она не спросила. Вот за это я её и люблю до сих пор. Она не спросила, а просто села ближе и весь урок придерживала для меня страницу, чтобы я делала вид, что читаю.

На большой перемене я пошла в зал. Сама. Не потому что надо было — сетку я убирала по понедельникам, а был четверг. Просто мне нужно было посмотреть.

В зале играли девятые. И у стены, сложив руки, стояла Кристина.

В спортивных штанах, в куртке поверх майки, коса через плечо. Она стояла так, будто зал принадлежал ей — и по бумагам, наверное, почти так и было, потому что её мать тут распоряжалась всем.

Она увидела меня первой.

Я хотела пройти мимо. Правда хотела.

— Гордеева, — сказала она.

Спокойно. Приятно даже. Как говорят с детьми.

Я остановилась.

— Ты вчера была у Макса.

Не «у Максима Сергеевича». У Макса.

— Не понимаю, о чём вы.

— Понимаешь. — Она отошла от стены, и мы оказались в проёме между трибунами, где нас не видно. — У него в квартире в коридоре есть лампа. Маленькая, у вешалки. Он её почти никогда не включает, потому что там свет из комнаты идёт. Вчера она горела.

У меня внутри всё стало очень тихо.

— А я живу в доме напротив, — сказала Кристина. — Третий подъезд, пятый этаж. У меня из кухни видно его окна.

Я смотрела на неё.

— Я не слежу, — сказала она. — Так вышло. Я там живу двенадцать лет.

— Что вам надо?

И вот тут она улыбнулась. Спокойно, ровно, без злобы. Вот эта ровность была страшнее всего.

— Ничего, — сказала она. — Я тебе ничего не сделаю. Мне двадцать восемь лет, я не буду воевать с восемнадцатилетней.

— Тогда зачем вы со мной разговариваете?

— Чтобы ты понимала, в каком ты месте стоишь. — Она подошла ближе на шаг. — Я его знаю четыре года. Я видела, как он приехал сюда в одной сумке, потому что всё остальное у него отобрали. Я была рядом, когда его вызывали на комиссию. Я знаю, чего ему стоило остаться в школе вообще. А теперь у него есть школа, зал, три раза в неделю волейбол и мать, которая держит его здесь зубами.

— Он не ваш.

— Не мой, — согласилась Кристина. — Он вообще ничей. Он так живёт. — Она помолчала. — Но если я скажу маме, что он водит к себе учениц, — что ты думаешь будет?

— Мне восемнадцать.

— Ты думаешь, это кого-то остановит? — Она усмехнулась. — Ксюша. Ты действительно думаешь, что в этом городе кого-то интересует паспорт? В комиссии будет три человека, и у одного из них жена работает с моей матерью. Ему просто скажут: тихо уйди. И он уйдёт. Тихо. Потому что он так устроен. Он уже один раз ушёл тихо.

У меня в горле стоял камень.

— И что? — сказала я. — Я должна от него отойти?

— Ты должна понимать, чего это стоит. — Она смотрела на меня без всякого торжества. — Я не собираюсь тебя ни о чём просить. Мне двадцать восемь, я в этом деле плохая. Просто имей в виду.

Она развернулась и пошла к девятым, и я стояла в проёме между трибунами, в пальто, и у меня трясло.

И вот что, самое поганое. Она мне не врала. Ни в одной букве. Я ей не верила — но я знала, что она не врёт.

Я так и не дошла до зала. Развернулась и ушла.

Он видел. Он стоял у тренерской с планшетом и видел всё — как она сказала мне «Гордеева», как мы отошли, как я ушла. И он ничего не сделал. Просто стоял. Потому что если бы он подошёл, было бы хуже.

— --

В восемь вечера он позвонил.

Первый раз за всё время.

У меня в руках была тарелка. Я стояла на кухне, мыла посуду, и телефон зазвонил на подоконнике, и я не сразу поняла, кто это, потому что номер был незнакомый — в мобильных у меня его не было.

— Да.

— Ксюша.

Я села на табуретку. Просто села, потому что меня повело.

— Ты слушаешь?

— Слушаю.

— Я два часа не знал, что делать. — Голос у него был какой-то неровный, будто он говорил и шёл одновременно. — Я не хотел тебе звонить. Я вообще не должен тебе звонить.

— Максим.

Он замолчал. Потом выдохнул.

— Скажи мне, что вчерашнее было ошибкой, — сказал он. — Скажи, и я завтра сделаю вид, что ничего не было. Я умею. Я умею, Ксюша, я этим занимался два года. Скажи — и мы просто выживем.

Я смотрела в окно кухни. За стеной у соседей шёл телевизор. По подоконнику ползла капля от мокрой тарелки.

— Нет, — сказала я.

Он долго не отвечал.

— Ксюша, ты понимаешь, что она сейчас стоит у себя на кухне и смотрит в мои окна?

— Понимаю.

— Ты понимаешь, что она не шутит?

— Понимаю.

— Тогда почему?

— Потому что я вчера первый раз за два месяца почувствовала себя живой.

Он молчал так долго, что я услышала, как он сел. Скрип. И как у него в горле сглотнулось.

— Я тебя боюсь, — сказал он.

— Что?

— Не так. — Он перевёл дух. — Я не тебя боюсь. Я боюсь, что я не выдержу. Потому что если это не закончится сейчас, то оно не закончится никогда, и тогда я буду тем человеком. Тем самым. Я буду тем, кем она меня два года называла.

— Ты не тот человек.

— Я стану им. — Он сказал это тихо и очень твёрдо. — Ксюша, я не отмажусь. Я тебе сейчас не романтику говорю. Я тебе говорю, как это будет. Меня выпнут, и я поеду к матери, и буду сидеть в комнате с ковром на стене, и мне будет тридцать, и я буду вспоминать, как здесь по утрам пахло в зале. И всю жизнь буду думать, что забыл, что это может стоить.

— Я не хочу, чтобы ты из-за меня всё потерял.

— Я тоже не хочу. — Пауза. — И всё равно позвонил.

Мы помолчали. Я смотрела на каплю, которая дошла до края подоконника и остановилась.

— Приходи в воскресенье, — сказал он.

— Куда?

— Ко мне. — Он сказал это очень быстро, будто если промедлит, то передумает. — Днём. В три. У меня не будет тренировки, и соседей не будет — они до понедельника уехали.

— Максим Сергеевич.

— Ксюша, я тебя не зову на...

— Я приду, — сказала я.

Он выдохнул в трубку.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо.

И повесил трубку раньше, чем я успела сказать что-нибудь ещё.

Я сидела на кухне и держала в руках тарелку и мокрую тряпку, и мать вышла из комнаты и сказала:

— Ты чего сидишь?

— Ничего. Устала.

— Ты в последнее время какая-то.

— Мам, всё нормально.

Она постояла в дверях и ушла.

— --

Глава 8. Буря

В субботу я соврала матери в третий раз в жизни.

Первый раз был в четырнадцать — про то, где я была до одиннадцати. Второй — в шестнадцать, про то, что мы с Дашей у неё. А в субботу я сказала: «Мы с Дашей пойдём к её тётке на дачу, вернусь поздно».

Мать подняла голову от бумаг.

— На дачу. В ноябре.

— Печку топить. Тётя помогает с ремонтом.

Она смотрела на меня секунды четыре. И потом сказала:

— Хорошо.

И вернулась к бумагам.

Вот это было хуже всего. Не допрос. То, что она поверила. Потому что если человек тебе верит без вопросов, значит, он тебя любит так, что не допускает даже мысли.

— --

В воскресенье шёл дождь, потом перестал, потом начался опять.

Я стояла у зеркала в коридоре и не знала, что надеть. Это, наверное, самое смешное в этой истории — что я полчаса стояла и не знала, что надеть, как будто существовала какая-то одежда, которая делает происходящее нормальным.

В итоге надела джинсы, чёрную кофту и его шарф. Его шарф — я же его забрала тогда, в первый раз, и так и не вернула. Он лежал у меня в ящике под свитером три недели.

В три часа я стояла у его подъезда.

Он открыл сразу, будто стоял у двери. И стоял на пороге и смотрел на меня, и у него было такое лицо, какого я не видела ни разу: не сердитое, не ровное, не «учительское». Просто лицо человека, которому очень страшно и который сейчас сделает шаг.

— Ты в моём шарфе, — сказал он.

— Я его не вернула.

— Я знаю.

Он взял меня за руку и втянул в квартиру.

Дверь он закрыл на замок. Я услышала, как щёлкнул язычок, и вот этот звук — щелчок — у меня остался в памяти ярче, чем всё остальное.

В коридоре горела маленькая лампа у вешалки.

Мы стояли, как тогда, между вешалкой и шкафом, и между нами было сантиметров двадцать, и я слышала, как в комнате работает телевизор — он был включён, тихо, канал с погодой.

— Скажи мне, — начал он.

— Нет, — сказала я.

— Ты не дослушала.

— Мне не надо. Я знаю, что ты скажешь. Что у меня ещё вся жизнь, что ты поедешь к матери, что ты не хочешь быть тем человеком. — Я говорила быстро, чтобы не расплакаться. — Ты всё это уже говорил, и я всё это знаю. И я не хочу это слушать. Я не хочу, чтобы ты был моим совестливым учителем. Я хочу, чтобы ты был человеком.

Он смотрел на меня.

— Я не умею, — сказал он. — Я не умею быть человеком с тобой. Я забываю.

— Забудь.

И тогда он взял меня за затылок и поцеловал.

Не так, как тогда в коридоре. Тогда было плохо и неловко, и мы попали зубами. Сейчас он прижал меня к стене в этом узком коридоре, рукой под волосы, так, что я подняла голову, и целовал долго, как будто за это ему ничего не будет, и у меня подкосились ноги, и я держалась за его футболку, и в какой-то момент он оторвался и сказал в шею:

— Ты дрожишь.

— Не я.

— Ты.

— Я знаю.

И засмеялся. Тихо, в мою кожу под ухом. И от этого смеха у меня внутри всё перевернулось, потому что это был первый раз вообще, когда он засмеялся при мне вот так — не в сторону, не коротко, а по-настоящему.

Он снял с меня шарф. Медленно. Взял за конец и потянул, и он поехал по волосам, и это было так, будто он меня раздевал, и я даже дышать перестала.

Потом куртку. Потом снял мою обувь. Просто сел на корточки, в этом узком коридоре, и снял с меня кроссовки, одну, потом другую, и поставил их в сторону. Я стояла в его шарфе на полу и босиком в носках, и смотрела на его затылок, и думала о том, что в этот момент погибло в моей жизни что-то очень безвозвратно.

Он встал.

— Идём.

И повёл меня в комнату.

— --

Там было тепло и очень чисто. Диван, стол с бумагами, книги на подоконнике, на стене — два гвоздя без ничего.

Он включил ночник и эти два гвоздя осветил.

— У тебя гвозди, — сказала я.

— Раньше висели полки. Я не могу навесить полки.

— Почему?

— Не умею.

Я засмеялась. И он засмеялся. И я не знаю, как так вышло, но через минуту мы уже стояли в этой комнате, и он целовал меня в шею, и в это время растягивалась моя кофта, потому что я поднимала руки, и он стягивал её через голову, и я стояла перед ним в лифчике, и так, как и тогда, я хотела прикрыться, а он взял мои руки и убрал.

И вот теперь он не остановился.

Он положил ладонь мне на бок, большой палец под резинку лифчика, и подождал. И я сама потянулась назад, взяла застежку, и она не расстёгивалась, потому что у меня тряслись руки, и он сказал: «Дай сюда», и расстегнул одному ему понятным движением, и я даже не успела испугаться.

Он не стал сразу смотреть. Вот это меня поразило. Он целовал меня в плечо, в ключицу, ниже — и один конец лифчика упал, потом второй, и он положил ладонь мне на грудь и посмотрел на моё лицо, а не на грудь.

— Хорошо?

— Да.

— Холодно?

— Нет.

— Точно?

— Максим, я тебя умоляю.

И он засмеялся и сказал: «Ладно, ладно», — и начал делать такие вещи, от которых у меня голова запрокинулась, и я, наверное, стояла во весь голос.

Он поднял меня — я уже говорила, что я не тяжёлая, но он всё равно охнул, — и понёс на диван, и это было неудобно и смешно, потому что диван был узкий, и мы оба на него не помещались, и я лежала на спине, а он сверху, и между нами было слишком много одежды.

И вот тут мне стало по-настоящему страшно.

Я лежала, он целовал меня в шею, а я смотрела в потолок, и в голове было очень тихо и очень ясно. Это сейчас. Прямо сейчас. И обратно я не выйду.

— Максим.

Он сразу остановился. Поднял голову.

— Что?

— Я не...

Я не знала, как это сказать. Вот вообще не знала. В кино это всегда красиво. Я лежала, и у меня горело лицо, и я готова была провалиться.

Он смотрел на меня секунды три. И всё понял.

— Ты девственница.

Я помотала головой.

Он очень медленно сел, потом лёг рядом на бок, щекой на руку, и убрал с моего лица прядь.

— Ксюша.

— Не надо сейчас.

— Надо. — Он смотрел мне прямо в глаза. — Ты понимаешь, что мы сейчас остановимся?

— Нет.

— Да.

— Почему?!

— Потому что ты боишься, — сказал он. — И потому что я два месяца говорил себе, что я держусь, а не то, что я не хочу. Я хочу. Но я не буду это делать с человеком, который лежит и трясётся.

— Я не от страха трясусь.

— Я знаю, — сказал он. — И от страха тоже. И это нормально. — Он помолчал. — Ксюша, если это было бы просто «переспали», я бы сейчас не остановился. Но у меня через полгода, очень может быть, не будет ни работы, ни школы, ни этого города. И у тебя будет выпускной, и медицинский, и вообще всё. И мне надо знать, что ты понимаешь, на что идёшь. Не сейчас, на диване. А днём, в понедельник, в школе. — Он положил ладонь мне на живот. — Скажи мне в понедельник, что ты не передумала. И тогда мы не будем останавливаться.

Я лежала и смотрела на него.

— А если я скажу в понедельник, а ты передумаешь?

— Не передумаю.

— А если?

Он помолчал.

— Тогда я буду последним человеком на земле, — сказал он. — Но я не передумаю.

И вот из-за этого «ладно, в понедельник» я не спала потом всю ночь.

— --

Потому что в понедельник всё случилось не по расписанию.

Утром я зашла в школу в восемь двадцать, в хорошем настроении, первый раз за ноябрь, — и в коридоре мне навстречу шла Вера Ивановна, и сказала: «Гордеева, к завучу, прямо сейчас».

В кабинете сидели трое: Наталья Львовна, директор и мать.

Мать сидела на стуле у стены, в куртке, и держала в руках сумку, и смотрела на меня.

И я поняла, что она всё знает.

— Ксюша, — сказала Наталья Львовна и сняла очки. — Садись.


Глава 9. Понедельник

Мать не кричала.

Вот это я запомнила лучше всего. Я готовилась к крику, к слезам, к «как ты могла». А она сидела прямо, как на приёме у врача, и говорила ровно, и от этой ровности у меня внутри всё падало.

— Двенадцатое число, вечер. — Она достала из сумки сложенный вдвое лист. — Это распечатка твоего телефона. Я взяла у нас в регистратуре, у меня есть доступ. Ты мне сказала, что пошла к Даше на дачу. В двенадцать ночи ты была у подъезда на Заводской.

— Мама.

— Я тебя не перебивала, — сказала она. — Дослушай.

Директор смотрел в сторону. Наталья Львовна смотрела на меня, и в её глазах было что-то такое, чего я не поняла тогда и поняла сильно позже: она не торжествовала. Она была в ужасе.

— Ты была у него в квартире, — сказала мать. — Я не спрашиваю, что там было. Я не могу на это смотреть, потому что я тогда сойду с ума. Я спрашиваю другое. Ты понимаешь, что он тебе никто? Ты понимаешь, что у него нет ни квартиры, ни денег, ни перспектив, он приезжий, ему двадцать пять лет, он здесь работает второй месяц, и его в любой момент могут выставить?

— Мама, я его люблю.

— Да мне всё равно, — сказала она. — Мне! Всё! Равно! Что ты его любишь!

И вот тут у неё сорвалось. Один раз. Она ударила ладонью по столу и сказала:

— Ты через год уедешь! Ты уедешь, и я останусь одна, и что будет здесь с ним и с твоим аттестатом — ты об этом думала?!

— Наталья Львовна, — сказал директор.

Мать выдохнула. Взяла себя в руки. И снова стала ровной.

— Я тебя ни в чём не обвиняю. — Она смотрела на меня. — Я тебе просто расскажу, что я видела за двадцать три года в регистратуре. У нас одна девчонка в четырнадцатом году вот так же. Пришла, сияет, всё хорошо. А потом ей было двадцать, и он был там же, где был, потому что он не уезжал никуда, а она должна была уезжать. И она осталась. Из-за него. И до сих пор живёт с ним и с его матерью в двухкомнатной, и у неё двое детей и сломанные руки, и она ко мне до сих пор приходит за больничным. Потому что когда ты отказываешься от всего ради человека, у которого ничего нет, ты отказываешься от всего вообще.

— Он не такой.

— Он всякий, — сказала мать. — Ксюша. Я тебе не запрещаю. Я тебя предупреждаю.

Я посмотрела на неё и поняла, что это и есть запрет. Только без слова «нельзя».

— --

Из кабинета я вышла через двадцать минут. Никто ничего не решил. Директор сказал: «Мы в непростой ситуации, у Ксении через полгода выпуск, давайте подождём до января». Наталья Львовна сказала: «Я найду решение».

Она не нашла.

Потому что в тот же вечер, в шесть сорок, в школе была комиссия. Я не знаю, кто её собрал. Может, Кристина. Может, кто-то другой. Мне потом сказали, что её собирало два человека и что один из них был директор.

К девяти вечера его уже не было в школе. В девять тридцать он был у меня под окнами.

Гололедица, ветер, всё как в тот раз, только без дождя, и у фонаря у гаражей стояла машина — серая, с другим крылом, и она была заведена.

Он поднял голову и увидел меня на балконе.

Я спустилась.

— Всё? — сказала я.

— Всё. — Он дышал так, будто бежал. — Не официально. Но мне сказали, что лучше мне в школе не появляться до января. А в январе, если я «решу вопрос», я могу вернуться. Вопрос я должен решить сам.

— Какой вопрос?

— Уехать, — сказал он.

Я стояла в пуховике, в тапках, и смотрела на него.

— И что ты решил?

Он не ответил.

И тогда я сказала:

— Ты поедешь?

— Ксюша.

— Ты поедешь?

— А ты как думаешь. — Он поднял руки и уронил их. — У меня нет ничего, кроме этой работы. Я приехал с одной сумкой. Я здесь живу на съёме. Мне двадцать пять лет, и у меня, кроме тебя, здесь нет никого.

— Так не поезжай.

— И что я буду делать? Стоять у магазина?

— Максим.

— Ты не понимаешь. — Он отошёл, вернулся. — У тебя есть мать. У тебя есть аттестат, и выпускной, и медицинский, и это всё не развалится. А если я останусь, я останусь человеком без работы в городе на сорок тысяч, где все друг друга знают. Об этом будут говорить на каждом родительском собрании. Это будет приклеено к тебе.

— Мне всё равно.

— А мне нет!

Он сказал это громко, и в соседнем подъезде зажёгся свет.

И вот тут он закрыл лицо руками.

Я смотрела на него, стоя в тапках на ледяном крыльце, и у меня в голове было очень тихо. И я подумала: а ведь он сейчас уедет. Прямо сейчас. Машина заведена, сумка, наверное, в багажнике, и он доехал сюда только для того, чтобы это сказать, а не для того, чтобы услышать меня.

— Скажи мне не ехать, — тихо сказал он в ладони. — Пожалуйста. Скажи.

И я сказала:

— Не уезжай.

Он опустил руки.

И я увидела, как он постарел за эти три секунды.

— Я не могу, — сказал он.

— Можешь.

— Я не могу, Ксюша. — Он смотрел на меня, и в свете подъездной лампы было видно, что у него в глазах стоят слёзы, и он этого даже не пытался скрыть. — Я тебе не нужен такой.

Он пошёл к машине.

И я пошла за ним.

— Максим.

— Не надо.

— Максим, стой.

Он стоял у машины, лицом к двери, спиной ко мне, и я поняла, что если он сейчас сядет, то всё, всё вообще, и я его больше никогда не увижу, и я сделала единственную умную вещь за весь этот месяц.

Я обняла его сзади. Встала под ветер, обхватила руками за пояс и прижалась лицом к его куртке между лопаток.

Он замер.

— Если ты уедешь сейчас, — сказала я в его спину, — то ты просто ещё раз сбежал. Как из области. Это не про меня. Это ты. Ты просто всегда будешь уезжать, потому что так легче.

Он стоял.

— Тебе не надо быть мне кем-то, — сказала я. — Тебе надо просто остаться.

И тогда он развернулся. Сначала он не сказал ничего, просто смотрел на меня, а потом взял моё лицо в ладони и сказал:

— Я тебе этого никогда не прощу. — И поцеловал меня.

И это был не тот поцелуй, что в коридоре. Здесь был ветер, машина, чужой двор, разбитый фонарь, и он целовал меня так, будто не кончится никогда, и я уже ничего не соображала.

— Поехали, — сказал он.

— Куда?

— Ко мне. — Он уже открывал дверь. — Сейчас. Поехали.

Я села в машину в пуховике и тапках.

В квартире было холодно, потому что он не топил.

Он затопил, и мы стояли у батареи, и он держал мои руки в своих, потому что у меня замёрзли пальцы. Я была в пуховике и тапках, и это, наверное, выглядело ужасно, и мне было всё равно.

— Ты в тапках, — сказал он.

— Ага.

— Ты понимаешь, что ты приехала ко мне в тапках?

— Понимаю.

Он засмеялся и уткнулся лбом мне в висок. И вот от этого смеха, от того, как он тёплый и как у него дрожит грудь, у меня внутри всё поплыло. Я стояла у батареи, и по ногам шло тепло, и я чувствовала, что батарея горячая, а он холодный с улицы, и это было до того странно, что я не выдержала и взяла его за воротник куртки.

— Сними, — сказала я.

— Что снять?

— Всё.

Он посмотрел на меня. И в его лице было что-то такое, чего я раньше не видела. Не «сейчас будет», а как будто он прощается.

— Ты уверена? — спросил он.

— Да.

— Ксюша, я спрашиваю не для вида.

— Я знаю. — У меня голос дрогнул. — Я уверена. Правда.

Он кивнул. И пошёл выключать свет.

В комнате стало почти темно — только фонарь с улицы, и от него на полу белые полосы от жалюзи. Он вернулся, и в темноте я его почти не видела, только слышала, как он дышит, и это было лучше, чем видеть.

Он снял с меня пуховик. Медленно, как тогда, в коридоре, но теперь уже не спеша вообще. Расстегнул молнию до конца, потянул за рукав — я вытащила одну руку, потом другую, — и пуховик упал на пол, шурша.

Я стояла перед ним в кофте и джинсах, в тапках, и мне было смешно и страшно, и я сказала:

— Тапки тоже.

— Тапки в конце.

— Почему?

— Потому что тапки смешные.

Он взялся за низ моей кофты. И подождал. Я подняла руки, и он стянул её через голову, и я осталась в лифчике, и вот тут, в темноте, мне стало легче, потому что он не видел, как я краснею.

Он видел. Конечно, он видел.

Он положил ладонь мне на бок, туда, где рёбра, и провёл вверх-вниз, очень медленно. Кожа под его рукой была вся в мурашках, и я почувствовала, как у меня на плечах поднялись волоски.

— Ты вся в мурашках.

— Я замёрзла.

— Врёшь.

Я не стала спорить. Он наклонился и поцеловал меня в плечо — там, где ключица переходит в шею, в эту ямку, — и у меня голова сама запрокинулась. Он поцеловал ещё раз, ниже, и ещё, уже в шею под ухом, и одновременно его рука пошла по моей спине вниз, до поясницы, и прижала меня к нему.

И вот я почувствовала его всего. Как он тёплый. Как у него быстро бьётся там, в груди. Как он твёрдый — это было неловко и невероятно, — и как он от этого чуть отстранился, будто извиняясь, а я, наоборот, не дала ему отстраниться.

— Не отходи, — сказала я.

Он выдохнул мне в шею что-то неразборчивое.

Молния на лифчике не поддавалась. У меня тряслись руки. Я злилась на себя, на этот лифчик, на всё.

— Дай сюда.

Он расстегнул одним движением, будто делал это тысячу раз, и от этого у меня внутри что-то неприятно царапнуло, и я тут же об этом забыла, потому что он стащил бретельки вниз и поцеловал меня в грудь.

Я вскрикнула. Честно, вскрикнула, как дура, и тут же прикусила губу, а он поднял голову:

— Тише. Соседей нет.

— Я помню.

— Тогда не тише.

И вот после этого я перестала стесняться.

Он взял меня за бёдра и поднял. Я охнула, схватилась за его шею, обхватила ногами, и он понёс меня на диван, и в темноте задел плечом угол стола и выругался, а я засмеялась ему в шею, и он сказал: «Не смейся, я тебя уроню», и почти уронил.

Диван был узкий. Мы оба не помещались.

Он положил меня на спину. И вот тут я испугалась по-настоящему.

Я лежала, смотрела в потолок, где полосы от жалюзи, и в голове было очень тихо. Сейчас. Прямо сейчас. И обратно я не выйду.

Он это почувствовал. Он вообще всё чувствовал, это было отвратительно.

— Ксюша.

— М?

— Смотри на меня.

Я посмотрела. Он висел надо мной на руках, и в темноте я видела только его глаза и то, как блестит на виске.

— Это просто я, — сказал он. — Я тебе сейчас в сотый раз скажу. Если что-то не так — говори. Не терпи. Не надо быть взрослой. Поняла?

— Поняла.

— Скажи.

— Я поняла, Максим.

И вот тогда он перестал быть осторожным.

Он расстегнул пуговицу на джинсах. Молнию тянул медленно, и звук был такой громкий в этой тишине, что я зажмурилась. Потом стянул их с меня — вместе с носками, и это было неудобно и нелепо, и я помогала, поднимая бёдра, и мы оба пыхтели, как на уроке физкультуры, и я засмеялась, и он засмеялся, и от этого стало легче.

Он положил ладонь мне на живот.

Не сразу ниже. На живот, под пупок, тёплый, и полежал так, и от этого ожидания у меня внутри всё натянулось. Я почувствовала, как внизу пульсирует, как там мокро и горячо, и я подумала: он сейчас поймёт, как мне надо, это ужасно.

Он провёл вниз. Медленно. И остановился там, где начинается.

— Это ты так меня хочешь? — спросил он совсем тихо, в самое ухо.

— Замолчи.

— Не замолчу.

И его пальцы пошли дальше.

Первое касание — и у меня вырвался вдох, как будто меня окатили холодной водой. Я вся была горячая и скользкая, и он провёл по всему, целиком, и сказал какое-то слово — короткое, грубое, — и от этого слова мне стало так стыдно и так хорошо, что я выгнулась.

Он нашёл тот самый бугорок и стал водить вокруг него. Кругами. Широкими, потом узкими. Не там, где мне было нужно. Я подавалась бёдрами вперёд, а он не давал, и я почти злилась, и мычала ему в плечо, и кусала его.

— Терпи.

— Не могу.

— Можешь.

И он надавил.

У меня потемнело в глазах. Я вцепилась ему в предплечье так, что, наверное, остались следы, и выгнулась так, что диван скрипнул. Он делал это быстрее, потом медленнее, потом снова быстрее, и всё время смотрел на моё лицо — я это чувствовала, я открывала глаза и видела его глаза в двадцати сантиметрах.

А потом он ввёл палец. Один. Медленно, до конца, и остановился.

Я вскрикнула.

— Больно?

— Нет. Не останавливайся.

— Ксюша.

— Пожалуйста.

Он вошёл вторым, и стало тесно и полно, и я почувствовала внутри себя его руку, и это было так странно, что я почти испугалась. Он двигал ими медленно, всё время медленно, а большим пальцем держал тот бугорок, и я поплыла.

Всё внутри собиралось в одну точку. Тянуло, нарастало, и я уже ничего не думала — только дышала и слышала, как диван скрипит под нами, и как он говорит мне в шею: «Давай. Давай, я здесь».

И меня накрыло.

Я выгнулась, вцепилась в него, и у меня из горла вырвался звук, которого я в жизни не издавала, и он зажал мне рот ладонью — не грубо, просто зажал, — и я кусала ему ладонь, пока шли эти волны, одна за другой, и нога у меня дёргалась сама.

А потом всё стихло, и я лежала, как выброшенная на берег, и в ушах у меня шумело.

— Ты как? — спросил он.

— Не знаю.

— Это значит хорошо.

— Это значит «не знаю».

Он засмеялся. И вот в этот момент я почувствовала его — то, как он упирается мне в бедро, и как он напряжён весь, и как он сдерживается из последних сил, и мне стало так его жалко и так за него гордо, что я сама потянулась вниз.

— Ксюша, не надо.

— Почему?

— Потому что.

— Максим.

— Я не об этом. — Он перехватил мою руку. — Я о том, что мы можем просто... Я не хочу, чтобы ты делала что-то, потому что думаешь, что должна.

— А я хочу.

Он посмотрел на меня. И отпустил руку.

Я не буду говорить, что я там делала — это отдельная история, и она не про технику. Скажу только, что он смотрел на меня так, как на меня никто не смотрел никогда, и что я чувствовала себя так, будто держу в руках что-то очень опасное и очень своё.

— Стой, — сказал он через минуту. Хрипло. — Стой, всё, хватит.

Он отстранился, тяжело дыша, взял что-то из ящика стола.

И вернулся.

И вот тут стало по-настоящему страшно.

— Если будет больно — скажи. — Он навис надо мной, и я видела, как у него на лбу блестит. — Не терпи.

— Хорошо.

— Ксюша. Не терпи.

— Я не буду.

Он начал медленно.

Было больно. Не «немножко неприятно», как мне говорили девчонки, а по-настоящему больно, как будто внутри всё растягивается и не хочет. Я зажмурилась и вцепилась ему в плечо, и, наверное, вцепилась ногтями, и он остановился сразу, на середине, и не двигался.

— Смотри на меня.

Я открыла глаза.

— Дыши. Ты не дышишь.

Я выдохнула. И правда — я не дышала.

— Вот так. Ещё раз. Вот так. — Он гладил меня по волосам, по виску, по щеке и говорил очень тихо, почти шёпотом. — Я никуда не спешу. Я здесь. Ты со мной?

— С тобой.

— Хорошо. Скажи, когда.

И он ждал. Вот это я запомнила навсегда. Он стоял в этом положении, весь напряжённый, тяжело дыша, и ждал, пока я не сказала:

— Давай.

Боль вернулась. Но на этот раз она была не одна. Под ней было что-то ещё, и оно нарастало, и я поняла, что если бы не было боли, то это было бы очень хорошо, и я стала дышать, как он говорил, и боль стала уходить, и осталось оно.

— Ещё, — сказала я.

Он выдохнул так, будто держал это в себе полчаса.

И потом было всё.

Я не буду рассказывать. Скажу только, что это было в темноте, и жарко, и местами очень неловко, и один раз мы чуть не упали с дивана, и он сказал: «Погоди, я сейчас», и снял меня на пол, на ковёр, и там было лучше, потому что можно было вцепиться в ковёр пальцами. И что он всё время что-то говорил — не слова, а просто голос, низко, мне в шею, и от этого голоса у меня всё внутри переворачивалось сильнее, чем от всего остального.

И что в какой-то момент я поняла, что держу его за лицо обеими руками, и что у меня текут слёзы, и я даже не сразу поняла почему. Не от боли. Просто потому что это было слишком — что он здесь, и что он мой, и что он не уехал.

— Ты плачешь.

— Нет.

— Врёшь.

— Не останавливайся.

Он не остановился.

А потом он замер, и я почувствовала, как его всего свело, и как он выдохнул мне в плечо, длинно, прерывисто, и как после этого обмяк и навалился на меня, и стало тяжело, и я не стала его спихивать.

Мы лежали на ковре, и у меня колотилось сердце так, что, наверное, было слышно.

— Тебе больно? — спросил он в ковёр.

— Немного.

— Я тебя раздавил?

— Да.

Он перекатился на бок. И взял меня за руку, и держал за руку, и мы лежали на полу в его пустой квартире, где два гвоздя на стене и где не топлено в спальне.

— Ксюша.

— М.

— Я остаюсь.

Я засмеялась. В подушку, в ковёр, неважно.

— Ты это уже говорил.

— Я повторю.


Утром болело всё тело. Как после кросса, только хуже и в других местах. Я встала, пока он спал, и пошла в ванную, и посмотрела на себя в зеркало, и не узнала. Не потому что что-то изменилось. Просто лицо было другое.

Я вернулась и легла рядом. Он даже не проснулся, только руку положил мне на живот и притянул к себе.

В пять утра он сказал в темноту:

— Ксюша.

— М?

— Я остаюсь.

И я засмеялась. В подушку, чтобы не разбудить соседей.


512   3  Рейтинг +10 [2]

В избранное
  • Пожаловаться на рассказ

    * Поле обязательное к заполнению
  • вопрос-каптча

Оцените этот рассказ:

Оставьте свой комментарий

Зарегистрируйтесь и оставьте комментарий

Последние рассказы автора Samanta Fisher

стрелкаЧАТ +1145