Комментарии ЧАТ ТОП рейтинга ТОП 300

стрелкаНовые рассказы 99873

стрелкаА в попку лучше 14703

стрелкаВ первый раз 6836

стрелкаВаши рассказы 6810

стрелкаВосемнадцать лет 5793

стрелкаГетеросексуалы 11146

стрелкаГруппа 17040

стрелкаДрама 4557

стрелкаЖена-шлюшка 5420

стрелкаЖеномужчины 2761

стрелкаЗрелый возраст 3836

стрелкаИзмена 16617

стрелкаИнцест 15422

стрелкаКлассика 701

стрелкаКуннилингус 4754

стрелкаМастурбация 3364

стрелкаМинет 16614

стрелкаНаблюдатели 10767

стрелкаНе порно 4194

стрелкаОстальное 1475

стрелкаПеревод 10792

стрелкаПереодевание 1760

стрелкаПикап истории 1256

стрелкаПо принуждению 13028

стрелкаПодчинение 10012

стрелкаПоэзия 1747

стрелкаРассказы с фото 4058

стрелкаРомантика 6962

стрелкаСвингеры 2723

стрелкаСекс туризм 914

стрелкаСексwife & Cuckold 4525

стрелкаСлужебный роман 2893

стрелкаСлучай 12033

стрелкаСтранности 3569

стрелкаСтуденты 4548

стрелкаФантазии 4192

стрелкаФантастика 4497

стрелкаФемдом 2327

стрелкаФетиш 4171

стрелкаФотопост 887

стрелкаЭкзекуция 3936

стрелкаЭксклюзив 553

стрелкаЭротика 2813

стрелкаЭротическая сказка 3049

стрелкаЮмористические 1871

Мой любимый физрук
Категории: В первый раз, Восемнадцать лет, Служебный роман, Эротика
Автор: Samanta Fisher
Дата: 17 ноября 2026
  • Шрифт:

Глава 1. Свисток

Всё началось с того, что я не успела купить спортивные штаны.

Точнее, мы их купили. В конце августа, в «Спортмастере», на распродаже, за девятьсот рублей. Размер был мой. Просто я за лето выросла на четыре сантиметра, и к второму сентября штаны заканчивались где-то посередине голени. Как бриджи. Как будто я собралась не на физкультуру, а на теннисный корт в английском фильме.

Я стояла перед зеркалом в коридоре и смотрела на свои щиколотки.

— Мам. Мам, они короткие.

Мать уже обувалась, у неё была ночная смена, и она даже не повернула головы.

— Нормальные.

— Они мне по колено.

— Ксюша, у меня нет времени. Найди другие.

Других не было. Другие я выбросила в июне, потому что они были серые, с дыркой на заднице, и мне казалось, что это единственное правильное решение в моей жизни.

Вот так я и вошла в спортзал второго сентября — в штанах, которые кончались слишком рано.

Там уже гудело. Одиннадцатый «А» стоял вдоль стены, девчонки сбились в кучу у батареи, и по этой куче было понятно: что-то случилось.

— Ты знаешь? — Даша вцепилась мне в рукав. — Ты знаешь?

— Что.

— У нас новый физрук. Валентин Петрович ушёл, у него давление.

— Ну и хорошо.

— Он молодой.

— И что.

— Ксюха. Он молодой и он красивый. — Она сунула мне телефон в лицо. — Смотри. Я нашла его в контакте. Он у нас в друзьях у Сони, Соня нашла через свою мать, а её мать работает в роно.

На экране был парень в спортивной куртке, снятый на какой-то эстафете. Не то чтобы я не посмотрела. Посмотрела. Плечи, стрижка короткая, лицо обычное — ну, то есть не обычное, но я не собиралась это признавать вслух. Улыбки на фото не было. Он стоял, как человек, который ждёт, когда закончится фотографирование.

— Ну и? — сказала я.

— «Ну и»?! Ты вообще умерла, да?

— Даша, он физрук.

— Ага. И зовут его Максим Сергеевич. Ему двадцать пять.

— Он не имеет права.

— Что?

— Ничего.

Я не смогла объяснить. Сформулировала это для себя гораздо позже, но суть была такая: человек, которому двадцать пять, не работает физруком в школе в нашем городе. Человек, которому двадцать пять, уезжает. Все уезжают. У нас из выпуска сорок два человека, половина говорит об отъезде, а уезжают трое, и один потом возвращается через год, потому что в общежитии холодно.

Значит, у этого что-то случилось. Так я подумала ещё до свистка. Забегая вперёд — я была права, только совсем не в том, в чём думала.

Звонок.

Он вошёл не через дверь со двора, а через ту, что из коридора, и сначала поставил на скамейку бутылку воды, потом снял куртку, аккуратно сложил её и только потом повернулся.

В зале стало тише. Не потому что он что-то сказал. Он вообще ничего не сказал. Просто стало тише, вот и всё.

— Так, — сказал он. Голос низкий. Не громкий. — Меня зовут Максим Сергеевич. С этого года я у вас веду физкультуру. Три раза в неделю, плюс факультатив по волейболу, по средам, кто хочет.

Он говорил и одновременно открывал какую-то папку, и в папке шуршал лист, и он придерживал его ладонью.

— Раньше как было? — спросил он.

Класс помолчал. Потом Витька Кулагин с задней линии сказал:

— Ну, нормально было.

— Ясно. Теперь будет по-другому. — Он посмотрел на нас. Просто посмотрел, спокойно, ни на ком не задерживаясь. — Я не буду вам орать и не буду ставить двойки за то, что у вас нет формы. Мне это неинтересно. Мне интересно, чтобы вы двигались. Всё. Переодевайтесь.

И ушёл в тренерскую.

Девчонки выдохнули все одновременно. Соня Уварова, которая всегда всё знает первой, сказала шёпотом, но так, чтобы услышали все:

— Он на нас даже не посмотрел.

— Посмотрел, — сказала Даша.

— Не посмотрел. Я стояла первая. Ноль внимания.

И вот тут, в раздевалке, где пахло резиной и мокрым полом, я почувствовала что-то очень странное. Не влюблённость. Упаси боже, я не идиотка.

Мне стало любопытно.

Понимаете, у нас в классе семь парней и четырнадцать девчонок, и любой мужчина младше сорока, попав в эту школу, за первый месяц начинал вести себя определённым образом: шутить, смотреть, задерживать взгляд, подходить к Уваровой. Это было предсказуемо, как расписание. Противно, но предсказуемо. Ты знаешь правила, ты знаешь, как от этого уклоняться, ты знаешь, как этим пользоваться, если совсем прижмёт.

А этот не играл. Вообще.

И вот ещё что. Я в этом классе старше всех на год. Так вышло: в девятом я полгода пролежала, потом ещё год ходила, как утка, и на второй год меня оставили в марте, чтобы не мучить. Мне восемнадцать, в марте будет девятнадцать, у меня в кармане паспорт, а своей компании нет. Девчонки обсуждают экзамены и чью-то переписку, а я стою рядом и думаю про мать и про то, что после школы мне надо определиться до апреля. И на физкультуре я тоже стояла в стороне. Просто по привычке.

Первое занятие я даже не помню. Какие-то разминочные, бег по кругу. Я бежала в своих коротких штанах и думала о том, что он стоит у стены, держит секундомер и смотрит на пол рядом с моими ногами, а не на ноги. И это было настолько непривычно, что меня начало злить.

Он не знал, как меня зовут. Знал Уварову — она сама подошла и представилась. Знал Кулагина — тот «забыл» форму и был отправлен на скамейку с формулировкой: «Ты у нас, значит, сегодня зритель».

А я стояла в строю и существовала.

В конце урока он достал список.

— Так. Проверю, кто есть кто. — Вёл пальцем по строчкам. — Гордеева.

— Я.

Он поднял глаза. Не сразу нашёл, потом нашёл.

— Ксения?

— Ксюша.

— Хорошо. — И сделал пометку. — А то я читал как «Ксе́ния». Извините.

Вот и весь разговор. Тридцать секунд, из которых двадцать девять он смотрел в список.

Но я стояла там, с красными от бега щеками, и думала: «Извините». Он сказал «извините». Не «Ксюха», не «девушка», не «эй, ты». Извините.

Прозвенел звонок.

Мы пошли в раздевалку, Даша что-то говорила про то, что у него, по слухам, есть девушка в области, а может, и не в области, а может, вообще жена, но никто не проверял. Я не слушала. Я переодевалась и слушала совсем другое, чего уже не было: как он шуршит листком в папке и как говорит тихо, не повышая голоса, и всё равно весь зал его слышит.

Тогда я, конечно, ничего такого не подумала. Честное слово. У меня дома были свои дела, и физрук в них не входил.

Просто с того дня я стала замечать, когда он в школе.

И это была первая ошибка.

— --

Глава 2. Кроссовки

Через неделю я знала про него больше, чем хотела.

Знание собиралось само, из ничего, в столовой, на подоконнике третьего этажа, в очереди за пирожками. Двадцать пятый ему год или двадцать шестой, никто не сходился. Приехал из области, там была школа на две тысячи человек и что-то было с командой, чуть не вышли на какие-то соревнования. Живёт на съёмной квартире на Заводской. Машина старая, серо-синяя. Есть ли у него кто-то — вопрос открытый, и Уварова поклялась, что выяснит за неделю, а Даша сказала, что если Уварова выяснит, это будет враньё, потому что Уварова всё выясняет так, как ей удобно.

Самое главное — про него говорили. Обычно про новых учителей говорят два дня. Про него говорили неделю.

Я решила, что мне это неинтересно.

Настолько твёрдо решила, что на второй физкультуре демонстративно встала в конец строя, у самой стены, и весь урок делала вид, что у меня болит колено. Колено действительно иногда болит — старая история, с девятого класса, когда я неудачно приземлилась на баскетболе. Так что врать почти не пришлось.

Он заметил.

После звонка, когда все пошли в раздевалку, сказал:

— Гордеева, задержись.

Я замерла. Вот в этот момент у меня в горле стало сухо, как будто я проглотила вату. Задержись.

— Что с коленом?

— А?

— Ты весь урок стояла. С каким-то лицом.

— Да нет, всё нормально.

— Ксения.

— Ксюша.

— Ксюша. Я не врач, но у меня диплом. Болит — иди в поликлинику. Не болит — иди в строй. Мы сейчас не про оценки, мы про то, что в тридцать лет это будет болеть всегда.

Я смотрела на его кроссовки. Белые, сбитые на носках, чисто вымытые. Кто-то их мыл, вот что я подумала. Мужик, который моет кроссовки.

— Есть ещё вариант, — сказал он.

— Какой?

— Ты остаёшься убрать сетку — и за это раз в неделю не бежишь кросс. — Он поднял бровь. — Но это не потому, что колено. Это потому, что мне нужны руки, а никому не нужно.

— Согласна.

— Не так быстро. Согласна — это когда помогаешь. Мне не нужен человек, который стоит и смотрит.

— Я не буду стоять и смотреть.

Он усмехнулся. Один раз, коротко, в сторону. Я запомнила этот раз на неделю вперёд — вот честно, неделю, я потом дома сидела и вспоминала, и мне было стыдно, что я это вспоминаю.

Так я стала по понедельникам убирать сетку.

Это было, пожалуй, лучшее время в моей неделе. Не потому что он там был. А потому что там было тихо. Сетка тяжёлая, пыльная, пахнет шнуром и пылью, и пока её распутываешь, нужно всё внимание, и в голове ничего не остаётся. Ни материных смен, ни выпускных экзаменов, ни отца, который в августе написал мне в первый раз за четыре года: «Привет, как ты?» — и я до сих пор не знаю, что на это ответить.

Он обычно заканчивал с бумагами и тоже возился: подтягивал кольца, протирал мячи. Разговаривали мы мало. Ни о чём.

Потом один раз вышло по-другому.

Я распутывала сетку, а он сидел на скамейке и бинтовал себе кисть.

— Что с рукой? — спросила я.

— Потянул.

— Сильно?

— Нет. — Пауза. — Слушай, у тебя родители кем работают?

— Мать в регистратуре в поликлинике. Отец ушёл.

Сказала и сразу пожалела. Не потому что он как-то отреагировал — он вообще никак не отреагировал, просто кивнул и продолжил бинтовать. А потому что сказала слишком быстро и слишком ровно, будто отрепетировала. Так говорят вещи, которые до сих пор болят.

— А ты куда собираешься?

— В медицинский. В области.

— Хорошо.

— Ага. Все так говорят.

— А ты не согласна?

— Я не согласна, что это «хорошо». Это просто куда-то. — Я дёрнула сетку, она поддалась. — Все же спрашивают «куда ты собираешься» не для того, чтобы узнать. А для того, чтобы проверить, есть ли у тебя план.

Он помолчал.

— У меня в восемнадцать не было плана.

— И что было?

— Что я буду играть. А в девятнадцать разорвалась связка, и всё закончилось. — Он откусил конец бинта. — Так что я, наверное, не тот человек, который будет тебе говорить «хорошо».

Вот тут я впервые посмотрела на него прямо. И он на меня. Секунды две. Может, три.

Вблизи было видно то, чего не видно из строя. Что он худой — в футболке плечи кажутся большими, а шея тонкая. Брови прямые, тяжёлые, из-за них лицо всегда чуть сердитое, даже когда он не сердится. Глаза серые, усталые, с мешками под ними. Волосы тёмные, коротко стриженные, и на затылке начинают виться, когда отрастают. И на левой руке, на внутренней стороне, старый шрам, длиной с палец, — я его потом рассмотрела в другой раз, когда он поднимал кольца.

Он первый опустил глаза.

— Ладно, — сказал он. — Неси сетку.

Я понесла сетку. Всё.

А потом дверь из коридора открылась.

Наталья Львовна, завуч, стояла в проёме, в чёрном плаще, с папкой, и смотрела сначала на меня, потом на него. И в её лице было что-то такое, что мне не понравилось. Не злость. Хуже. Как будто она увидела то, что искала.

— Максим Сергеевич, — сказала она. — На минуту.

— Да, сейчас.

— На минуту. — И добавила тише, уже в проёме, и я всё равно услышала: — Мы же договаривались.

Дверь закрылась.

Я стояла с оптической сеткой в руках, дура дурой, и думала: о чём договаривались?

И, самое смешное, я тогда ещё думала, что это про меня.


Глава 3. Тишина

Он стал меня избегать.

Не грубо, нет. Он не шарахался. Просто если раньше он мог поставить меня в первый ряд, проверить, как я держу мяч, поправить руку — ну, по-человечески, по работе, — то теперь будто размечал зал. Вот там я — а вот там он. Никогда не пересекались. На «Гордеевой» взгляд шёл дальше по списку, как будто строчка была вымарана.

Однажды я опоздала, забежала в зал — а он стоял и разговаривал с Уваровой. Соня что-то щебетала, наклонив голову, а он слушал и улыбался. Меня будто ударили в живот.

Вот это и есть самое мерзкое. Я его не ревновала. У меня не было права ревновать. Но внутри всё равно что-то дёрнулось, и потом полдня было такое, будто я не спала ночь.

А в конце сентября был кросс.

Осень пришла рано. Всё было нормально, листья, солнце, а на этой неделе как зарядило — три дня, три ночи, и дорожки в парке превратились в кашу. Кросс не отменили. Максим Сергеевич вообще не верил в отмены.

— Два километра, — сказал он. — Я знаю, что холодно. Я знаю, что мокро. У меня, кроме вас, сегодня ничего нет.

И побежали.

Я бежала в средних рядах, где безопасно. Справа Даша, она пыхтела и ругалась, слева Уварова, которая сдохла на первом километре и взялась за бок. Обычная картина.

На повороте, где асфальт переходит в тропинку, на дорожке было размыто. Я наступила на мокрый лист — вот и всё, на самом деле. Просто мокрый лист. Нога поехала, и я услышала, как что-то внутри щёлкнуло.

Не сломалось. Щёлкнуло.

Я села прямо в лужу и очень отчётливо, очень спокойно подумала: «Ну вот».

Дальше я уже не помню, в каком порядке. Подбежала Даша, кричала что-то. Он шёл по тройке с папкой и был метрах в двадцати — я видела, как он поднял голову. Потом уже был рядом, на корточках, и его пальцы были у меня на щиколотке, и я глядела на его затылок и на тонкую полоску белой кожи, где стрижка кончается.

— Так. Это не перелом. Встать можешь?

— Могу.

Не могла.

И он взял меня на руки.

Я помню это всё до сих пор. Он был мокрый, от него пахло дождём и немного хлоркой, и он нёс меня, а я держалась за его шею и думала только об одном: у меня грязные руки, у меня грязные руки, пожалуйста, пусть у меня не будет грязных рук. И ещё: все смотрят. Весь класс смотрит. И Уварова смотрит.

— Куда вы его несёте, — сказала Уварова вслух. — Там же медпункт заперт, медсестра до трёх.

Он не ответил.

Он занёс меня в запасную раздевалку — маленькую, с ящиками и одной лавкой, где хранился инвентарь. Там холодно и пахнет резиной. Он посадил меня на лавку, повернул крючок на двери и присел передо мной.

— Штанина. — Я не поняла. — Подними штанину, я не могу сквозь ткань.

Я подняла. Нога была мокрая и грязная, лодыжка уже распухла. Он надавил пальцами, я зашипела.

— Кости целы, — сказал он. — Связки. Ну, ты знаешь.

— У меня это называется «вторая нога».

— Умно. — Он достал из кармана моток тейпа. — Держи вот так. Свой вес?

— Пятьдесят два.

— Врёшь.

— Пятьдесят четыре.

Он начал тейпировать. Пальцы холодные и шершавые, работает быстро и точно, натягивая ленту.

И в этой маленькой раздевалке было тихо.

Совсем тихо. Только кран в углу капает — тук... тук... — и всё. И в этой тишине я вдруг поняла, что он не дышит. Я подняла голову. Его лицо было совсем близко, потому что он наклонился над моей ногой, и я увидела эти три морщинки между бровей, и ресницы опущенные, и всё.

Он замер. Совсем.

Несколько секунд. Может, четыре. Может, пять.

Потом посмотрел поверх моего плеча на дверь.

И встал. Резко, будто его рванули назад за шиворот. И голос у него был не его.

— Иди.

— Что?

— Всё. — Он отступил к ящикам. — Лодыжка затейпирована. Холод приложи. К медсестре зайдёшь завтра. Иди, Гордеева.

Я встала. Нога болела, но стояла.

— Максим Сергеевич...

— Иди.

И это было сказано так, что я вышла. Дошла по коридору до раздевалки, переоделась, вымыла руки, поехала домой на автобусе, села на кухне и стала пить чай, глядя в окно. Мать была на смене. Было начало девятого.

Я думала: а может, показалось.

Разница в семь лет, я ученица, он учитель, и вообще, так бывает — человек наклоняется, у него сводит шею, он устал, у него давление, у него двести человек в неделю, а что такое двести человек в неделю, ой, да ну.

Я почти себя убедила.

В двадцать два тридцать зазвонил телефон.

Я лежала в кровати и смотрела в потолок. Телефон стоял на зарядке, экран засветился — сообщение в соцсети, от незнакомого аккаунта. Ни имени, ни фотографии, две буквы вместо латиницы. Я открыла.

Там был скриншот.

Страничка. Его. Фотография — с последнего звонка какой-то школы, в другой области: он в рубашке с галстуком, улыбается в камеру, стоит у стенда с надписью «Выпуск 2023». Я на эти фото смотрела неделю назад, я на них насмотрелась, я их знала.

Под фотографией была одна строка.

«Спроси у него, почему он уехал из области».

Я смотрела на экран в темноте, и у меня стучало в висках, и я очень хорошо понимала, что не буду ничего спрашивать. Никогда. Завтра же урок.

И что я соврала себе в первый раз в жизни.

Глава 4. Вечерний свет

Я узнала про него больше, чем хотела, за одну неделю.

Это собирается само. В столовой, на подоконнике третьего этажа, в очереди за пирожками: двадцать пятый ему год или двадцать шестой, никто не сходился. Из области. Живёт на Заводской, снимает. Машина старая, серо-синяя, стоит во дворе школы, и Кулагин сказал, что у неё одно крыло другого цвета, но Кулагин врёт.

Про него говорили неделю. Про новых учителей обычно говорят два дня.

Я решила, что мне это неинтересно. Настолько твёрдо, что в среду осталась после взрослого зала — как будто бы для того, чтобы отнести ключ от инвентарки.

Врала, конечно. Ключ можно было отдать утром.

Я поднялась на балкон. Это узкая галерея вдоль зала, деревянные перила, оттуда всё видно, а тебя не видно, если лечь на пол и смотреть в щель. Я так и сделала. Легла на холодный пол в куртке, щекой на рукав, и стала смотреть.

Сначала я его не узнала.

То есть узнала, но это был другой человек. В школе он двигался медленно, будто экономил. А тут бежал, и это было совсем другое тело — не то, что я видела на уроках, где он стоял у стены с секундомером, застёгнутый на все пуговицы своего равнодушия. Плечи, шея, мокрые волосы на лбу, и он смеялся. Громко. В голос. Кто-то из мужиков что-то сказал, и он ответил так, как в школе не отвечал никогда: коротко, с откинутым назад подбородком.

Его называли Макс.

И там была женщина.

Высокая, лет двадцати восьми, в футболке с номером семь, с косой, и коса у неё была толстая, светлая, через плечо. Играла она хорошо. Правда хорошо, лучше половины мужиков, и держалась так, будто зал её. Он пару раз хлопнул её по плечу. Она что-то сказала ему на ухо — близко, почти в шею, — и он кивнул.

Я смотрела на её плечо, на котором лежала его рука.

И тут я подумала: какого чёрта я лежу на полу.

Я поднялась, отряхнула куртку, и в этот момент внизу крикнули: «Мяч!» — и мяч улетел за пределы зала, и я услышала шаги по лестнице.

Поздно было бежать. Я стояла с ключом в руке, как дура, у перил.

Он поднялся. Мокрый, в футболке, дышал тяжело. На плече, из-под рукава, был старый шрам — неровный, длиной с палец. Я знала, что смотреть нельзя. Я смотрела.

— Гордеева.

— Я ключ принесла.

— Что?

— Ключ. От инвентарки. — Я подняла руку с ключом, будто это что-то доказывало.

Он посмотрел на ключ. Потом на меня. И вот тут он посмотрел по-настоящему: не в строю, не по списку. Сверху вниз, спокойно, как рассматривают.

Я сразу вспомнила, как выгляжу. Мамино пальто, горчичное, на два размера больше, потому что своё я порвала в сентябре. Волосы под шапкой, значит, плоские. Нос красный — на улице уже ноябрь. И руки, которые я всё время дёргаю: кожа у ногтя разодрана до мяса.

— Тут взрослые люди, — сказал он. — Если тебя кто-то увидит, я буду объясняться, а ты будешь краснеть.

— Меня никто не видит.

— А я вижу.

Внизу крикнули: «Макс, ты где?»

Он обернулся. Потом снова на меня.

— Одевайся. Я провожу.

— Не надо.

— Ксюша. Одевайся.

Внизу он сказал мужикам: «Я на десять минут». Они сказали что-то такое, от чего он коротко засмеялся. А женщина с косой посмотрела на меня через сетку. Долго. Вот это я запомнила.

На улице висела мелкая ноябрьская сырость. Она не идёт сверху, а просто висит в воздухе и оседает на всём. Он накинул куртку поверх мокрой футболки, и мы пошли.

— Куда? — спросил он.

— Кольцова, двенадцать.

— Знаю. Там гаражный кооператив за домом.

— Ага.

Метров двести мы молчали.

Потом я не выдержала.

— Почему вы тут работаете?

— В смысле?

— Вам двадцать пять. Вы из области. Вы нормально играете. Там школы большие, зарплата выше. Почему тут?

Он шёл и смотрел себе под ноги, на мокрый асфальт. Я думала, он скажет «а тебе какое дело».

— Потому что тут меня никто не знает, — сказал он.

Мы прошли ещё метров пятьдесят.

А потом, у закрытого магазина, где козырёк и витрина с надписью «ПРОДУКТЫ», он остановился.

— Я ушёл, потому что мне предложили уйти.

Я стояла под козырьком и смотрела на него. Он смотрел в сторону. У него дёргалась жилка на шее, и он тёр это место большим пальцем, как будто там чесалось.

— Там была девочка. Выпускница. — Говорил очень ровно, как читал. — Она написала заявление. Что я к ней подходил.

У меня стало пусто в груди.

— Это было враньё, — сказал он. — Не в смысле «я так считаю». Это правда было враньё. Но была проверка, разговоры, её мать, которая кричала в кабинете директора и называла меня словами, которые при детях не говорят. И мне сказали: Максим, ты можешь остаться, но у тебя будет эта история на всю жизнь. Через год она уедет учиться, а через два у тебя в школе будет сын этой женщины. Или ты можешь уйти сам. — Он посмотрел на меня. — Я ушёл.

— А она?

— Осталась. Ей учиться ещё. — Он усмехнулся, коротко и нехорошо. — Мне двадцать пять, Ксюша. Я не буду строить из себя героя.

Мне надо было сказать что-то важное, взрослое, такое, что он поймёт: я поняла.

Я сказала:

— Это Наталья Львовна вас сюда позвала.

Он не ответил.

— Да?

— Да.

— Зачем?

— Потому что ей было меня жалко, — сказал он. — Так она говорит. И потому что у неё тут всё, а в области ей уже нечего было делать.

— А вы ей кто?

Он молчал секунды три.

— Я её должник, — сказал он.

И я заплакала.

Вот это было самое унизительное. Не от жалости к нему, я не такая хорошая. От злости. Потому что весь месяц я думала, какой он ровный, спокойный, взрослый, какая я рядом с ним маленькая и глупая, — а он всё это время таскал в себе вот эту дрянь и стоял у стены с секундомером, и я бегала круги и обижалась, что он на меня не смотрит.

Я отвернулась и стала вытирать лицо рукавом, и это, конечно, было видно. Он не сказал «не плачь». Вот за это я ему, наверное, и пропала. Он достал из кармана что-то — не платок, платка у него не было, — и протянул мне свой шарф. Мокрый, шерстяной, с запахом хлорки.

Я взяла.

А потом, когда я почти пришла в себя, я взяла его за руку. Просто взяла, тупо, как ребёнок, за пальцы, и держала. Он был холодный. Я чувствовала, какая у него жёсткая ладонь — мозоли у основания пальцев, как у человека, который много чего поднимает.

Он не убрал руку.

Мы так и стояли под козырьком. Дождь, неон, витрина. Секунд семь, может, восемь. Я слышала, как у него в горле сглотнулось.

А потом он убрал. Аккуратно, по одному пальцу, и спрятал руку в карман куртки, и отступил на полшага — и это полшага я чувствую до сих пор, будто он ушёл на километр.

— Тебе восемнадцать, — сказал он.

— И что?

— И то, что это не помогает.

Он посмотрел на меня. И я поняла, что ляпнула самое дурацкое, что можно было. «И что» — это же не вопрос, это ответ. Только не тот, который он хотел услышать. И он это понял. И я поняла, что он понял.

— Иди домой, — сказал он.

— Максим Сергеевич...

— Нет. Не надо. Иди домой, Ксюша. Я в школу вернусь.

Он пошёл обратно по мокрому асфальту, не оглядываясь, а я стояла с его шарфом в руках.

Дома я его не отдала. Спрятала в ящик, под свитер. Знала, что это глупо. Знала, что завтра надо будет вернуть и придумать, где я его взяла.

Я лежала в темноте, держала телефон и всё-таки открыла.

«Спросила?»

Я подумала секунду. И написала — в первый раз:

«Спросила».

Сразу пришло:

«И что он тебе сказал?»

Я смотрела на эти буквы, и в голове было очень холодно и очень ясно. Кто-то знал про ту историю. Кто-то в этом городе знал, что я пойду спрашивать. И этот кто-то сидел сейчас в темноте, как и я, и ждал ответа.

Я выключила телефон и не спала до трёх.


Глава 5. Подстаканник

Утром я вернула ему шарф. Отдала перед уроком, при всех: «Спасибо, вы вчера забыли». Он сказал: «Ага, спасибо». Даша потом полдня выпытывала, какой шарф и почему забыл, и я сказала, что он дал мне его, когда я ногу подвернула. Это было почти не враньё.

Он держался как обычно. Даже ровнее, чем обычно. Как будто мы никогда не стояли под козырьком. Только один раз, на разминке, прошёл мимо и тихо, не поворачивая головы, сказал:

— Никому.

И я сказала:

— Я понимаю.

На третий день меня сняли с урока.

Пришла Наталья Львовна в зал: «Гордеева, ко мне». И мы пошли по коридору, и её каблуки стучали, и у меня было ощущение, что меня ведут.

В кабинете она села, показала мне на стул. На столе стоял стакан в подстаканнике и лежали стопки бумаг, всё очень аккуратно, и от этой аккуратности было ещё страшнее.

— Ксюша. Как нога?

— Хорошо.

— Ты остаёшься после уроков. По понедельникам.

— Убираю сетку.

— Мы это согласовали с Максимом Сергеевичем, я знаю. — Она пододвинула к себе папку, хотя было видно, что папка ей не нужна. — Ты была в зале в среду вечером. После девяти.

У меня внутри всё сжалось, а лицо стало горячим.

— Ключ относила.

— В девять вечера.

— Мне надо было.

Она сняла очки. И без очков у неё было не злое лицо. Уставшее.

— Я тебе сейчас не директор и не завуч. Я тебе сейчас баба, которой пятьдесят четыре года и которая второй раз в жизни видит, как это начинается. — Она положила очки на стол. — Ты знаешь, что я его сюда позвала?

Я молчала.

— Я работала в той школе. В области. Двадцать два года. Он был у меня на практике, потом остался, потом... — Она покрутила рукой в воздухе. — А потом мне позвонили и сказали: Наталья Львовна, что у вас происходит. И я поехала разбираться. И я была в кабинете, когда её мать кричала. Я всё это слышала своими ушами.

— Он не виноват.

— Я знаю. — Она сказала это очень просто. — Знаю, что не виноват. Знаю, что она потом пришла к директору, плакала и говорила, что не думала, что так получится. Знаю, что у неё был парень и что её прижали дома, и она придумала вот это, чтобы объяснить синяк на руке. Я всё это знаю, Ксюша. И знаешь, что самое поганое? Что я всё это знаю, а он всё равно уехал. Потому что когда тебе двадцать пять и на тебя это написали, ты уже никогда не отмоешься. Даже когда все знают, что ты чистый.

Я смотрела на неё и не понимала, чего она от меня хочет.

— Зачем вы мне это говорите?

— Потому что ты влезешь, — сказала она. — Ты сейчас сидишь и думаешь: я не такая, я не напишу, я не предам, я взрослая. А я тебе скажу, что через год ты уедешь. Уедешь, потому что тебе восемнадцать и у тебя вся жизнь в другом городе. И уедешь с чистой совестью, потому что ты ничего плохого не сделала. А он останется здесь. И каждое утро будет заходить в этот зал, где дети его обсуждают. Ты уедешь, Ксюша. Все уезжают. Я тоже уехала.

— Я не собираюсь ничего делать.

— Ты уже делаешь. — Она посмотрела на меня внимательно. — Ты в него вцепилась глазами так, что это видно с трибуны. Уварова уже спрашивала у Веры Ивановны, что у вас за разговоры. Даша твоя молчит, потому что она тебе подруга. Остальные не молчат.

Я ничего не сказала. Сказать было нечего.

— Отойди, — сказала она. — Не потому, что ты плохая. А чтобы дать ему жить.

Я встала и уже взялась за ручку двери. И обернулась.

— Наталья Львовна.

— Да.

— А кто такая Кристина?

Она не изменилась в лице. Вообще. Вот ни на миллиметр. И это было хуже, чем если бы она вздрогнула.

— А почему ты спрашиваешь?

— Я видела, как она играет, — сказала я. — В среду.

— Она играет, — согласилась Наталья Львовна. — Она у меня играет с детства. Седьмой номер.

И тогда я поняла, что она не спросила, откуда я знаю имя.

— Идите, Гордеева, — сказала она. — Урок начался.

— --

Дома было плохо.

Мать пришла с ночной в полдевятого, села на табуретку в коридоре и не сняла куртку. Просто сидела.

— Мам?

— Сейчас.

— Что случилось?

— Ничего. Дай минуту.

Я стояла и смотрела, как она сидит, и видела, что у неё дрожат руки. В поликлинике срезали ставки, две медсестры ушли, и она работала за троих, и у неё второй месяц болело под лопаткой, и она не шла к врачу, потому что «кто же тогда выйдет».

Вот и вся моя жизнь, Ксюша. Вот как это выглядит с другой стороны.

— Мам, сходи к врачу.

— Не начинай.

— Я не начинаю.

— Ксюша, не начинай, пожалуйста. — Она сняла куртку. — Я в порядке.

И тут телефон у меня в кармане завибрировал. Я потом жалела, что достала его при ней. Наверное, всё было бы иначе. Но я достала.

На экране было сообщение. Текст, потом три фотографии.

«Она тебе врёт. Он уехал не потому, что её прижали дома. Смотри».

И на фото — та девочка. Не из области. Наша. В школьной форме, стоит у стенда, и это точно наша школа. Я узнала стенд.

Вторая — та же девочка, а на фоне открыта его страница.

Третья размытая. Она стоит и держит что-то. Непонятно что.

Мать смотрела на меня.

— Ксюша. Что там?

— Ничего.

— Ксюша.

— Мам, ничего, правда.

Она смотрела ещё секунду. Потом сказала:

— Ты когда последний раз ела?

Я не помню, что она ещё говорила. Я стояла в коридоре с телефоном в руке и понимала две вещи очень отчётливо. Первое: это наша школа. Второе: на третьем снимке рядом с ней кто-то стоит. Размыто, но я была почти уверена, что узнала.

Потому что эту косу я видела в среду в зале.


Глава 6. Заводская

Ира сидела на подоконнике между этажами, и когда я подошла, она не удивилась. Вот это было хуже всего.

— Мне приходят сообщения, — сказала я. — От аккаунта с двумя буквами. Там фото, где ты.

— Знаю.

— Это ты пишешь?

— Нет. — Она посмотрела на меня прямо. — Я тебе не писала ни разу. Я вообще не знаю, кто это.

— А фото?

— Фото у меня на телефоне. — Она усмехнулась. — У меня и ещё есть. Ксюш, у меня телефон год назад ремонтировали в мастерской на Ленина. Там работают два парня. Один из них учился с моим братом.

Я стояла и переваривала.

— То есть кто-то вытащил фотографии с твоего телефона.

— Мой телефон валялся в мастерской три дня. — Она пожала плечами. — Этот человек хочет, чтобы ты думала, что это я. Потому что если ты думаешь, что это я, ты придёшь ко мне, а не к нему.

— А зачем ему это?

Она помолчала.

— А ты как думаешь.

И вот тут я села рядом с ней. Просто села, потому что ноги устали и потому что она говорила не как человек, который врёт.

— На третьем фото ты с кем?

Ира посмотрела на меня, и я увидела, как у неё поменялось лицо.

— Это не я, — сказала она.

— Ира.

— Это не я, Ксюш. — Она встала. — Это моя мать.

— --

Вечером я пошла на Заводскую.

Я не собиралась. Я лежала на кровати и очень старательно не собиралась: переписала конспект, постирала кофту, посмотрела два видео и не запомнила ни одного. А потом встала, надела то, в чём была, взяла куртку и вышла.

Телефон я оставила дома. Не знаю зачем. Наверное, чтобы не было соблазна написать ему «я иду» и получить в ответ «не надо».

Было почти десять. Ноябрь, мокро, у подъездов горят не все лампочки. Про Заводскую у меня в голове было ровно одно знание: дом пять, второй подъезд. Даша сказала это ещё в сентябре, между делом, за пирожком, и я тогда сделала вид, что не слушаю.

Я набрала на домофоне четыре цифры наугад. Не открылось. Набрала ещё раз. И тогда из домофона, тихо, будто он стоял и думал, отвечать или нет, сказали:

— Кто там?

Я не ответила. Горло перехватило так, что я физически не могла.

— Ксюша? — сказал он. — Ксюша, это ты?

И открыл.

Я поднималась на второй этаж и считала ступеньки, потому что если не считать, то надо думать, а думать было страшно. Восемь. Площадка. Ещё восемь.

Он стоял в дверном проёме, в домашнем: серая футболка, спортивные штаны, носки. В руке кружка. И смотрел на меня сверху, и молчал так долго, что я успела пожалеть обо всём, вообще обо всём, включая то, что родилась.

— Ты понимаешь, что делаешь? — спросил он наконец.

— Понимаю.

— Нет. Не понимаешь. — Он поставил кружку на подоконник, и она звякнула, потому что у него дрогнула рука. — Я тебе сейчас скажу одну вещь, и потом ты решишь. Если ты сейчас зайдёшь, я больше не смогу тебя просто проводить домой. Я не смогу быть учителем, который держится. Я держался два месяца, Ксюша. Я почти сдох, но я держался.

— А я больше не могу, — сказала я.

— Что не можешь?

— Держаться.

Он смотрел на меня. На лестнице было темно, пахло чужим борщом и мокрым бетоном, и где-то внизу капало — тот же самый звук, что в раздевалке, та же капель, будто ничего с тех пор не изменилось.

— Ты плакала, — сказал он.

— Нет.

— Врёшь.

Он протянул руку и стёр у меня под глазом большим пальцем, грубо, как стирают грязь. А потом не убрал руку. Держал ладонь у меня на щеке. И вот тут я почувствовала, как у него дрожит пальцы. Не я дрожу. Он.

— Зайди на минуту, — сказал он. — В коридор. И потом я тебя выведу.

Я зашла.

В квартире горела одна лампа в комнате, и пахло стиральным порошком. На столе лежали бумаги ровной стопкой. В тарелке что-то стояло с вечера. Коридор был узкий — вешалка, шкаф, зеркало в полный рост, в котором я увидела себя и отвернулась, потому что не хотела себя видеть.

Он закрыл дверь.

И мы стояли лицом к лицу, и между нами было сантиметров двадцать, и я слышала, как он дышит через нос, коротко и неровно. И он слышал, как я.

У меня трясло. Не от холода. У меня трясло всё — пальцы, колени, где-то под рёбрами, — так, как трясёт перед экзаменом, только в сто раз сильнее и совсем не противно. И во рту пересохло.

— Скажи мне, чтобы я тебя вывел, — сказал он.

Я молчала.

— Ксюша.

— Нет.

Он взял меня за плечи. Я уже знала эти руки — я их чувствовала сквозь куртку ещё в зале, когда он держал меня и говорил, что сядет. И вот эти руки подтянули меня к себе, а я сама поднялась на носках, потому что не хотела, чтобы он наклонялся, как будто это что-то решало.

Поцелуй был плохой. Дико плохой. Мы попали не туда, я задела его зуб, он отстранился и сказал: «Прости», а я сказала: «Нет, подожди», и взяла его за футболку двумя руками.

Второй раз было как надо.

И вот с этого места я перестаю быть умной. Потому что в голове стало пусто и тепло, и не осталось ни одной мысли, вообще ни одной — что само по себе удивительно, если учесть, сколько я обычно думаю.

Он поцеловал меня в шею. Не в губы — в шею, ниже уха, и я дёрнулась и стукнулась затылком о шкаф. Он сказал: «Тише». Я сказала: «Я тихо». И это было, наверное, самое глупое, что я говорила в жизни.

Он снял с меня куртку. Она упала на пол, и никто её не поднял. Под курткой был свитер, и он потянул его вверх, и я подняла руки, как ребёнок, и он стянул свитер через голову, и я осталась в майке, и вот тут мне стало очень холодно и очень страшно, и я прикрылась руками, а он взял мои руки и убрал их вниз. Спокойно, без всякого «не стесняйся». Просто убрал. И я поняла, что больше не буду прикрываться.

Он положил ладонь мне на живот.

Под майкой. Прямо на кожу — тёплую, холодную от его руки, я не знаю, чью. И от этого я вздрогнула так сильно, что он замер.

— Холодно?

— Нет.

— Дрожишь.

— Это не от холода.

Он провёл ладонью вниз. Медленно, по животу, ниже пупка, и я почувствовала, как у меня внутри всё сжимается и тянет, и я, наверное, вцепилась ему в плечо так, что останутся следы. Он остановился, там, где резинка джинсов. И подождал.

Вот за это — за то, что он подождал — я его, кажется, и полюбила по-настоящему, а не по-дурацки.

— Можно? — спросил он. Тихо, в самое ухо.

Я кивнула. Кажется, я даже не сказала «да». Я кивнула, и он это почувствовал, потому что моя щека была у его щеки.

Он расстегнул пуговицу. Молнию тянул медленно, и звук был такой громкий в этой тишине, что мне стало неловко, как будто весь дом слышит. И потом его рука скользнула внутрь, под резинку белья, и я почувствовала, как у меня подгибаются колени — не от того, что он сделал, а от того, что он там, где никто никогда не был, и от того, что он не торопится.

Первое касание — и я услышала свой собственный вдох. Как будто меня окатило. У меня всё там было горячо и мокро, и я в первую секунду даже испугалась, что ему будет противно. Он не убрал руку. Он провёл пальцами по всей длине, медленно, и сказал мне на ухо что-то совсем не романтичное, из двух слов, и от этого у меня в глазах потемнело, потому что я не думала, что от таких слов может быть так.

— Вот так? — спросил он.

Я не смогла ответить. Я только кивнула ему в шею.

И он стал делать это медленнее, чем мне хотелось. Гораздо медленнее. Круговыми, лёгкими, и я сама подавалась бёдрами вперёд, потому что мне нужно было сильнее и быстрее, а он не давал, и от этого я почти злилась, и, наверное, что-то мычала ему в плечо.

— Тише, — сказал он. — У меня соседи.

— Я не могу тише.

— Можешь.

Не могла.

Он надавил сильнее, и внутри у меня всё сжалось вокруг его пальцев, и я испугалась, что сейчас упаду, потому что ноги перестали быть ногами. Он это понял — он всё понимал, — прижал меня к себе спиной к шкафу, подставил бедро, чтобы я на него опёрлась, и сказал:

— Держись за меня. Не отходи.

И я держалась. Обеими руками за его футболку, вцепившись, как в поручень в автобусе. И у меня горело лицо, и шея, и всё, и я кусала рукав своей же майки, потому что стыдно было, что меня слышно, и потому что я уже не могла молчать.

Он вошёл пальцем — осторожно, медленно, — и я вскрикнула прямо ему в плечо. Он замер.

— Больно?

— Нет. Не останавливайся.

— Ксюша.

— Пожалуйста.

И он не остановился.

Я потом не могла вспомнить, сколько это было. Минута? Три? Я помню, что подкашивались ноги, что я стояла на носках и всё равно сползала, а он подхватывал, и что в какой-то момент у меня из глаз потекло, не от боли, а просто от какого-то животного ужаса, что это когда-нибудь закончится. И ещё помню, как всё внутри вдруг начало собираться в одну точку, тянуть, нарастать, и я сказала: «Сейчас», и не объяснила, что «сейчас», а он понял.

— Иди сюда, — сказал он тогда. — Иди.

И потянул меня в комнату.

Вот тут у меня внутри что-то дёрнулось — не от страха. От понимания, что сейчас будет дальше и что я этого хочу. Я пошла за ним, спотыкаясь о снятую куртку, в одном носке, с расстёгнутыми джинсами, и мне было настолько не до смеха и настолько всё равно, как я выгляжу, что я даже не подумала про зеркало.

И в этот момент зазвонил телефон.

Не мой. Мой лежал дома на подушке. Его — на столе, в комнате, и он звонил громко, на всю квартиру, и на экране горело имя.

Он замер.

Я стояла, прижавшись спиной к дверному косяку, и дышала так, что мне было слышно самой, и смотрела на этот экран. Я не хотела смотреть. Я не могла не смотреть.

Кристина.

Он смотрел на телефон. И не брал.

— Не отвечай, — сказала я.

— Ксюша.

— Не отвечай, пожалуйста.

Он взял. Не потому, что хотел. Потому что если человек звонит в десять вечера три раза подряд, на третий ты берёшь, потому что думаешь, что что-то случилось.

— Да.

Я слышала голос на том конце. Не слова — только интонацию. Спокойную, ровную, будто человек знает, что ему ничего не будет за то, что он звонит так поздно.

— Нет, — сказал он. — Я дома. Один. — Пауза. — Я сказал: один.

И вот тут я поняла, что стою в чужом коридоре с расстёгнутыми джинсами и что меня сейчас нет.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра. Да. Хорошо.

Он нажал отбой. И стоял, глядя на телефон, будто ждал, что тот заговорит сам.

И у меня в груди стало так холодно, как не было за весь вечер.

— Один? — сказала я.

— Ксюша.

— Ты сказал «один».

— Я не мог сказать иначе. — Он повернулся. — Ты понимаешь, что будет, если она узнает?

— А что будет?

— А то, что завтра об этом будет знать её мать. А послезавтра — весь город. И ты выйдешь из школы с этим, и я выйду из школы с этим, и я не хочу, чтобы ты...

— Я не про это спросила. — У меня голос не дрогнул, и я сама этому удивилась, потому что всё остальное во мне дрожало. — Я спросила, почему ты соврал не «я занят», не «я не один», а именно «один».

Он молчал.

— Она тебе кто?

— Никто.

— Максим.

— Она дочь Натальи Львовны, — сказал он. — Она играет со мной в зале три раза в неделю. Она знает про Алину, потому что её мать не умеет молчать дома. И она мне пишет, звонит и приходит, и я два месяца делаю вид, что не понимаю, зачем.

— А ты понимаешь?

— Понимаю.

— И что?

— И то, что ты сейчас узнала самое некрасивое, что во мне есть. — Он подошёл и взял мою руку, и я её не убрала, хотя хотела. — Я два месяца позволял ей думать, что у неё есть шанс, потому что мне было так спокойнее. Потому что пока она думает, что есть шанс, её мать держит меня в этой школе. Вот и всё, Ксюша. Никакой большой трагедии. Просто я трус, и я это знал, и я всё равно это делал.

Я стояла, и у меня всё ещё дрожали ноги, и мне было так стыдно за то, что было пять минут назад, что я не могла дышать. И хуже всего — я всё ещё этого хотела. Стояла и хотела, хотя только что узнала, что он трус и что он мне соврал при мне же, в трубку, и что вообще всё это, наверное, кончится плохо.

Вот это самое поганое ощущение в жизни: когда голова уже всё поняла, а тело ещё нет.

— Я пойду, — сказала я.

— Я тебя провожу.

— Не надо.

— Я тебя провожу. — Он уже искал мои вещи. Поднял с пола куртку, отряхнул, хотя она была не грязная. — Ксюша, ты не пойдёшь пешком через Заводскую в одиннадцать вечера.

— А ты не будешь мне говорить, что мне делать.

Он остановился с курткой в руках.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я пойду рядом и буду молчать.

И пошёл.

Мы шли через двор, где фонарь у гаражей и всё, и он держался сбоку, на расстоянии шага, и молчал, как обещал. И у меня в горле стоял ком, и я всю дорогу думала, что если бы он сейчас взял меня за руку — я бы, наверное, всё простила. И он не взял. Потому что я сказала не брать.

У моего подъезда он сказал:

— Ксюша.

— Что.

— Я соврал ей «один». А тебе сейчас скажу правду. — Он смотрел на меня, и в свете подъездной лампы было видно, что он не спал до меня и не будет спать после. — Я не жалею, что ты пришла. Я жалею только о том, что ты узнала, какой я. Но что ты пришла — не жалею.

Я стояла в своём подъезде, с ключами в руке, и очень хотела сказать что-нибудь взрослое. Что-нибудь такое, чтобы он потом всю ночь думал.

Я сказала:

— Я завтра приду на физкультуру и сделаю вид, что ничего не было.

Он усмехнулся. Один раз, коротко, в сторону. И это было хуже любого «прости».

— Вот, — сказал он. — Вот теперь ты понимаешь, как это делается.


Дома я легла в кровать прямо в майке, не стала искать пижаму, и вот тут началось самое унизительное.

Я лежала на спине и чувствовала всё. Как будто он всё ещё стоял рядом. У меня горела кожа на животе — там, где он вёл ладонью, — и я поймала себя на том, что прижимаю руку туда же, чтобы стало ещё горячее. И запах. От меня пахло им. Его футболкой, стиральным порошком, и чем-то ещё, я не знаю чем, но я лежала и дышала в подушку, как дура.

Я закрыла глаза — и он появился. Не лицо даже. Руки. Как он подождал перед тем, как расстегнуть пуговицу. Как тянул молнию медленно, будто специально, чтобы я слышала. Как его пальцы прошли по коже ниже пупка и на секунду остановились, и как он сказал в ухо эти два слова, которых я не повторю.

Меня бросило в жар.

Я лежала минуты три, наверное, просто дышала и уговаривала себя не делать этого. Потому что он трус, потому что он соврал при мне, потому что завтра всё будет ужасно. У меня в голове были все правильные аргументы. Все до единого.

Я всё равно засунула руку под одеяло.

И вот это было странно. Я не то чтобы никогда этого не делала — делала, как все, быстро и без особого смысла, чтобы уснуть. Но тут было по-другому, потому что я не себя трогала. Я повторяла его.

Сначала я положила ладонь на живот, как он. И провела вниз, медленно, как он — вот с этой остановкой на резинке, — и от этой остановки у меня внутри всё натянулось, как будто я себя обманываю. Я расстегнула джинсы, которые так и не сняла, засунула руку глубже — и там было так горячо и мокро, что я даже застонала в подушку. Не от удовольствия даже. От неожиданности. Как будто это не я, как будто я нащупала что-то чужое.

Я полежала секунду, не двигаясь. Просто держала ладонь там, чувствуя, как всё пульсирует под пальцами, и как от одного этого уже почти нечем дышать.

А потом начала двигаться.

Так, как двигался он. Медленными, лёгкими кругами — не там, где хотелось, а вокруг, по краю. Я нашла этот бугорок под кожей, набухший, твёрдый, и провела по нему самым кончиком указательного — один раз, еле-еле, — и у меня вырвался звук, который я в жизни не издавала, и я тут же зажала себе рот второй рукой, потому что мать спала за стеной.

Я делала так ещё раз. И ещё. Круги — сначала шире, потом уже, потом совсем узко, по самому центру. Каждый раз, когда проходила по нему, у меня дёргалась нога, сама по себе, и я ничего не могла с этим сделать. Я попробовала остановиться, чтобы продлить, и не смогла — рука пошла сама, как будто я больше не имела к ней отношения.

Он в коридоре делал медленнее, чем мне было нужно. Вот это я вспомнила особенно ярко — как я подавалась бёдрами вперёд, а он не давал, и от этого меня тогда почти злило. Сейчас я повторила и это. Взяла и не дала себе. И вот это было хуже всего: лежишь, всё внутри тянет, сводит, и ты сама себя держишь на расстоянии вытянутой руки, и от этого слёзы наворачиваются.

Я закусила костяшку и стала быстрее. Немного. Чуть-чуть. Круг, другой, третий, и я почувствовала, как всё там набухает сильнее, как кожа стала совсем гладкой и скользкой, и как каждое касание отдаётся не только там, а где-то под рёбрами и в кончиках пальцев на ногах.

А потом я захотела больше.

Я вспомнила, как он вошёл пальцем — осторожно, медленно, как он замер и спросил, не больно ли. И я потянулась вниз, нашла вход — там всё было так мокро, что я даже удивилась, — и вставила один палец.

Ощущение было странное. Не такое, как я ждала. Тесно и горячо, и я чувствовала себя изнутри, что само по себе было неприятно, и я чуть не убрала руку. Но я подумала про то, как он это делал, и сделала медленно, до конца, и остановилась.

И вот тогда меня накрыло.

Я лежала, боясь шевельнуться. Ощущение было такое, будто он там, и я не сама, и я даже сказала вслух — шёпотом, в подушку: «Не останавливайся». Сама себе сказала. И мне стало так стыдно, что я зажмурилась.

Потом я начала двигать. Осторожно, медленно, вперёд-назад, и одновременно большим пальцем — по тому самому бугорку, легко, еле-касаясь, и вот эти два движения вместе были совсем другим делом. Я не знала, что так бывает. Я думала, что это просто приятно, а это было как будто изнутри всё завязывается узлом, и с каждым разом узел всё туже.

Я попробовала два пальца. Второй вошёл с трудом, растягивая, и на секунду было почти больно, и я замерла и подождала, пока отпустит, и потом стало по-другому — полнее, тяжелее, и я почувствовала внутри себя эту свою руку и подумала, что совсем не так я себе это представляла в четырнадцать лет.

Ноги у меня были согнуты, колени подтянуты, простыня уже вся смялась, а вторая рука держала подушку — я прижималась к ней щекой, как к нему, и, наверное, выглядела при этом абсолютно по-дурацки, и мне было совершенно всё равно. Я слышала, как дышу. Как будто я не одна в комнате.

И тут я поняла, что больше не могу себя держать.

Стала быстрее. Уже не думая, как он, не повторяя, а просто гоняя руку так, как требовало тело, и внутри всё начало собираться в одну точку и натягиваться, и это было то самое ощущение, которое в коридоре подкатило и от которого я тогда сказала ему «сейчас» и не объяснила, что «сейчас».

Оно нарастало волнами. Накатит — отступит — накатит сильнее. На третьей волне я уже не могла держать рот закрытым и мычала прямо в подушку, и в какой-то момент — почти испугалась, потому что показалось, что сейчас будет слишком, — я подумала про его руку на моей щеке, про то, как у него дрожали пальцы, и про то, как он в горле сглотнул.

И меня накрыло.

Спина выгнулась сама, я вцепилась в простыню второй рукой, задрала подбородок и почувствовала, как всё внутри сжимается судорогой, одно за другим, и как из горла выходит звук, который я вообще не контролировала. Я зажала себе рот ладонью, но было поздно. И ещё долго потом лежала, вздрагивая, и эти волны шли и шли, короткими толчками, при каждом — у меня дёргалась нога.

Потом всё стихло.

Я лежала мокрая, с раскинутыми руками, с колотящимся сердцем, и в комнате было очень тихо, и я слышала, как в кухне ходики, и как у соседей сверху телевизор. Обычные звуки. Как будто ничего не случилось.

А у меня трясло всё. И рука была липкая, и я не знала, куда её деть, и в конце концов просто вытерла о джинсы, потому что стирать всё равно.

И мне было так стыдно, как не было никогда в жизни. И так хорошо. Одновременно.

В двадцать три сорок пришло сообщение. С двух букв.

«Ну как у него?»

Я смотрела в потолок и думала: значит, она знает даже, что я туда пошла. Значит, ей кто-то сказал. Или она сама стояла у окна, у которого видно его двор.

Я ничего не ответила.

И ещё я думала вот о чём, и это было самое поганое: она позвонила в тот момент. Ровно в тот самый момент. Не на пять минут раньше. Не на пять минут позже.

Как будто знала.


Интересно продолжение? пишите в комментариях и я начну писать про Ксюшу и Максима Сергеевича


120   1  Рейтинг +10 [1]

В избранное
  • Пожаловаться на рассказ

    * Поле обязательное к заполнению
  • вопрос-каптча

Оцените этот рассказ:

Комментарии 1
Зарегистрируйтесь и оставьте комментарий

Случайные рассказы из категории В первый раз

стрелкаЧАТ +34