Комментарии ЧАТ ТОП рейтинга ТОП 300

стрелкаНовые рассказы 99835

стрелкаА в попку лучше 14697

стрелкаВ первый раз 6833

стрелкаВаши рассказы 6806

стрелкаВосемнадцать лет 5791

стрелкаГетеросексуалы 11143

стрелкаГруппа 17029

стрелкаДрама 4553

стрелкаЖена-шлюшка 5412

стрелкаЖеномужчины 2761

стрелкаЗрелый возраст 3831

стрелкаИзмена 16611

стрелкаИнцест 15413

стрелкаКлассика 699

стрелкаКуннилингус 4752

стрелкаМастурбация 3361

стрелкаМинет 16610

стрелкаНаблюдатели 10762

стрелкаНе порно 4193

стрелкаОстальное 1473

стрелкаПеревод 10792

стрелкаПереодевание 1758

стрелкаПикап истории 1256

стрелкаПо принуждению 13023

стрелкаПодчинение 10004

стрелкаПоэзия 1746

стрелкаРассказы с фото 4055

стрелкаРомантика 6961

стрелкаСвингеры 2721

стрелкаСекс туризм 913

стрелкаСексwife & Cuckold 4517

стрелкаСлужебный роман 2890

стрелкаСлучай 12031

стрелкаСтранности 3569

стрелкаСтуденты 4548

стрелкаФантазии 4190

стрелкаФантастика 4496

стрелкаФемдом 2327

стрелкаФетиш 4168

стрелкаФотопост 887

стрелкаЭкзекуция 3936

стрелкаЭксклюзив 553

стрелкаЭротика 2811

стрелкаЭротическая сказка 3049

стрелкаЮмористические 1869

Терапия. Глава 3: Расширение границ
Категории: Секс туризм, Сексwife & Cuckold, Подчинение, Наблюдатели
Автор: 5577
Дата: 16 ноября 2026
  • Шрифт:

– Вы знаете, кто такой свитч?

Ирина задала вопрос прежде, чем я успел опуститься в кресло. За окном долину затянуло молочной ватой тумана, и горы, которые все эти дни нависали над курортом, будто стерли ластиком. Остался только кабинет со всеми этими дипломами на стене – и взглядом их обладательницы поверх роговой оправы очков.

– Выключатель¹? – я потер глаза. Спал я крепко (вероятно, не без соучастия вечернего витаминного коктейля), но сон все равно вышел мутный и вязкий, как болотная вода. Я бродил по переходам курорта, а они изгибались и сворачивались в кольцо, как змея, кусающая себя за хвост. За каждой дверью оказывалась одна и та же комната, а в ней – экран. На экране Джен в шорах беззвучно звала кого-то по имени, и мужчина рядом с ней медленно поворачивался ко мне. На месте лица у него было тускло запотевшее стекло, как зеркало в душе. Я тянулся стереть испарину – и проваливался в следующий коридор, где все начиналось сначала. – Вы мне сейчас про электрику будете рассказывать?

– Почти, – она даже не улыбнулась. – Так называют человека, которому одинаково близки обе роли: ведущего и ведомого. Таких людей меньше, чем принято думать. И Арджента – одна из них.

Я молча взял чашку. Вместо кофе – видимо, диетолог считал его врагом гормонального фона, – у меня в руках плескался травяной настой с привкусом мяты и, кажется, сена. Сегодня он показался мне горьким.

– В последние два дня, – продолжила Ирина, – она отдавала контроль. Полностью, без остатка, и справлялась намного лучше, чем мы ожидали. Но помните, что я говорила вам обоим? Ей нужно подчиняться – и при этом удерживать вас. Если все время только отдавать, рано или поздно начинаешь чувствовать, что тебя забрали. Не отдали – именно забрали. Разница огромная.

– И? – играть в угадайку у меня не было никакого желания, и манера Ирины говорить загадками плохо сочеталась с беспокойной ночью.

– Сегодня мы развернем последние два дня в обратную сторону. Ведущий передаст контроль ведомому. Арджента проведет сессию у Влада, с Полиной. Вы – у Карины.

Рука дрогнула, и чашка звякнула о блюдце.

– У Карины, – монотонно повторил я. Имя царапало нёбо, как ржавый гвоздь. Образ из вчерашнего отчета незримо появился рядом: высокая брюнетка, десятки кожаных хвостов в ее ладони, ласковое “милая” и пальцы, выкручивающие сосок моей жены. – У той Карины?

– Да, – невозмутимо подтвердила Ирина. – В этом вся суть. Арджента будет работать с наставником, у которого учились вы, а вы – с той, у которой училась она. Каждый на один день окажется на месте другого. Простая симметрия, если хотите.

– Господин и раб меняются местами? Гегель бы вами гордился, – буркнул я. Ирина приподняла бровь – не то удивленно, не то одобрительно.

– Господин без раба – никто, вы правы. Его власть существует, пока её признают². Арджента должна почувствовать это на собственной коже: тот, кто подчиняется, на самом деле держит поводок. Только так, подчиняясь вам, она будет знать, что сохраняет контроль. И только так вы сможете вести её, не боясь сломать.

Она отпила из своей чашки и добавила тише, будто невзначай:

– Вчера вы держали все в своих руках. Сегодня вам предстоит научиться отпускать.

Я хмыкнул. Легко сказать человеку, который вряд ли хоть раз за всю свою взрослую жизнь выпустил ситуацию из рук.

Кабинет Карины оказался в противоположном крыле, где я еще ни разу не был. Мы шли долго, через два воздушных моста, и с каждым поворотом коридоры становились все длиннее, как на траволаторе в противоход. Я пытался представить сессию, и воображение упрямо подсовывало кадры вчерашнего ролика: плети, ремни, робкое “Я не могу” из-под шор, – только теперь на синем бархате лежал я. А где-то под ребрами, под страхом и злостью, шевелилось любопытство, и за него я ненавидел себя больше всего. Ирина остановилась возле неприметной двери, будто дальше начиналась чужая территория.

– Я не буду желать вам удачи, – сказала она. – Просто знаю, что вы справитесь.

Таблички не было. Только тяжелая латунная ручка в форме змеи, кусающей себя за хвост. Опять уроборос. Совпадение, конечно. Здесь все было совпадением, которое кто-то тщательно спланировал.

Я положил ладонь на холодную латунь и замер. Вчера в комнату Влада я ворвался, даже не постучавшись, злясь на то, что увидел в планшете, – и тайком даже гордился этим. Теперь пальцы словно примерзли к змеиной чешуе. Не знаю, сколько я так простоял. Потом разжал руку – и постучал: дважды, как школьник у кабинета директора.

– Входи, – донеслось изнутри. От этого единственного слова затылок стянуло холодом и нестерпимо захотелось сбежать прочь от этой проклятой двери. Но вместо этого рука, словно подчиняясь кому-то другому, толкнула ее.

Внутри не оказалось ни красного, ни черного. Я ждал копию комнаты Влада, а попал в будуар. Стены цвета слоновой кости, тяжелые портьеры глубокого изумрудного оттенка, ковер с таким густым ворсом, что ступни утопали в нем по щиколотку. Пахло ванилью и чем-то пряным, теплым, как кожа после солнца. На потолке вилась лепнина из переплетенных виноградных лоз. У стены – широкая кушетка, обитая темно-зеленой кожей в тон портьерам, с высоким резным изголовьем, – разве что бронзовых колец на этом изголовье было слишком много для простого украшения. И крепления чересчур прочные. Изящная ширма в углу почти скрывала стойку, на которой рядами, как хирургические инструменты, было разложено то, о назначении чего я предпочел бы не думать. Сталь, силикон, кожа, перчатки и тюбики.

Карина сидела в кресле у окна с книгой на коленях. Вместо вчерашнего полупрозрачного платья – строгий брючный костюм цвета мокрого асфальта, волосы собраны в гладкий узел. Если бы не сапоги на шпильке, ее можно было бы принять за партнера юридической фирмы, которая дочитывает контракт перед сделкой.

– А вот и наш гость, – она закрыла книгу, заложив страницу пальцем, и я успел прочесть на обложке: «Венера в мехах»³. Ну конечно. – Садись, – я огляделся, сделал полшага к кушетке. – Нет, не туда. На пол.

Я так и застыл на полушаге. Она спокойно ждала, чуть склонив голову.

– Я не...

– Ты – да, – мягко перебила она. – Просто не сразу. Это нормально. Твоя жена вчера утром тоже думала, что не сможет.

Все внутри упиралось, протестовало: встать на колени перед женщиной, которая вчера доводила мою жену до слез? Карина ждала. С каждой секундой стоять становилось все глупее. Я опустился на колени. Ворс оказался мягким, а пол под ним – твердым, и эта противоположность остро отдавала в сустав.

– Умничка, – Карина отложила книгу. Точь-в-точь как вчера хвалила Джен. У меня вспыхнули уши. – Теперь правила. Их немного. Первое: здесь не бывает прямого полового контакта. Ни с моей стороны, ни с твоей. Второе: здесь только я решаю, что, когда и как именно ты делаешь – или не делаешь. И третье, – она наклонилась, взяла меня двумя пальцами за подбородок и заставила поднять голову. – У тебя будет стоп-слово.

Я удивленно моргнул.

– Я думал... Ирина говорила, что здесь нет никаких стоп-слов.

– Для курса – нет. Начатое доводится до конца. Но Ирина разрешила мне одно исключение. Сегодня мне нужно, чтобы ты знал: ты можешь остановить все в любую секунду. – Она улыбнулась без капли тепла. – И чтобы ты этого не сделал. Выбирай.

В мозгу мгновенно всплыло одно-единственное слово.

– Серебро.

Карина опять слегка наклонила голову, как змея, готовящаяся к броску. Потом медленно провела ногтем по моей щеке, от скулы до подбородка. От этой паузы сводило кишки.

– Думаешь, это игра? – тихо спросила она. – Ты вчера не спас ее. Посмотрим, осмелишься ли просить спасти тебя.

Она выпрямилась и коротко кивнула в сторону ширмы.

– Раздевайся. Вещи сложи аккуратно. Я не терплю беспорядка.

– Да, Госпожа, – слова сорвались прежде, чем я понял, что говорю. Карина едва заметно улыбнулась уголком губ и ничего не сказала.

***

Каждое движение словно оттягивало неминуемую казнь. Рубашка послушно соскальзывала с плеч, дрожащие руки никак не могли расстегнуть джинсы. Обувь, носки: я методично складывал каждый предмет одежды, убеждая себя, что просто не хочу разозлить Карину – на такой самообман не купился бы и...

– Двадцать секунд, – донеслось из-за ширмы. От этого приговора одеревенели пальцы, будто из окна ворвался порыв ледяного ветра. Оставалось только нижнее белье. Я глубоко вздохнул – и рывком сдернул трусы до щиколоток. Сложил в общую стопку, стараясь не думать и не останавливаться – и шагнул обратно в комнату.

Карина стояла у кушетки: пиджак висел на спинке кресла, рукава блузки закатаны до локтей – деловито, но не театрально.

– Ложись. На спину.

Кожа обивки оказалась прохладной и чуть липкой. Кушетка сразу приняла форму тела. В ушах стучала кровь; я принялся сосредоточенно изучать переплетения гипсовых лоз на потолке – что угодно, лишь бы не встречаться с ней взглядом. От контраста ее костюма и моей наготы горели корни волос. И хуже всего – это возбуждало, и пульсирующий член выдавал меня с головой.

Карина открыла ящик под изголовьем и достала несколько ремней: черных, широких, с тусклыми пряжками. Взяла мое правое запястье, застегнула первый и закрепила к кольцу над головой. Затянула. Проверила, просунув палец между ремнем и кожей. Затем левое. Быстрые, отточенные движения, на меня она даже не взглянула, словно я и сам стал предметом интерьера.

С каждым щелчком пряжки мир становился на одно движение меньше. Она перешла к ногам: щиколотки, затем по одному ремню чуть выше колен.

Когда затянулся последний, внезапно меня охватил животный ужас: острый и всепоглощающий. Я рванулся, но добился только металлического лязга карабинов. И – ничего. Ни одного сантиметра прочь из западни.

Дернул еще раз сильнее. И еще. Ремни врезались в запястья, но кушетка даже не шелохнулась, а я все рвался, как идиот, понимая, что это бесполезно, и не в силах остановиться. Хотелось вгрызться зубами в оковы, оторвать себе руку, что угодно. Только – не сказать заветное слово.

Карина не мешала, просто стояла рядом и ждала, пока я выдохнусь. Это была игра с нулевой суммой. Уже через пару минут сил не осталось. Хотелось хотя бы сверлить ее взглядом, но и на это не хватало смелости. Да что там – я не осмелился бы и без ремней.

Она наклонилась и провела кончиками пальцев по моей груди.

– Тише, – ее голос звучал почти ласково. – Отпусти. Остальное – моя забота.

Паника схлынула так же внезапно, как накатила. Пришло облегчение. Впервые за все время здесь мне не нужно было ничего решать, ни о чем переживать, ждать вечернего отчета. Ирина завоевывала мое доверие по крупицам полторы недели. Карине каким-то образом хватило десяти минут. Почему-то я был абсолютно уверен, что она не сделает мне ничего плохого, ничего опасного или того, что я бы сам где-то глубоко, на стыке головного и спинного мозга не желал бы. Так это и было вчера? Это чувствовала Джен?

Карина выпрямилась и долго смотрела на меня сверху вниз – так художник разглядывает свежий холст, пока на нем нет ни одного мазка.

– А теперь главное, – сказала она и указала вверх. – Видишь?

Я проследил за ее пальцем. Над кушеткой, в самой гуще лепнины, темнел маленький круглый глазок объектива. Я бы никогда его не заметил.

– И там. – Угол у портьеры. – И там. – Верх ширмы.

Три камеры. Три черных бесстрастных зрачка, и все смотрели на меня.

Карина наклонилась к самому моему уху:

– Она увидит все. Каждую мелочь. Каждый раз, когда ты дернешься. Услышит каждый стон.

Отстранилась она так же быстро, пока я отчаянно вспоминал, как дышать, отошла к стене – и бросила, даже не обернувшись:

– И ты тоже.

И нажала что-то на панели. Где-то наверху мягко загудел мотор. Часть потолка между лозами медленно поползла в сторону, и оттуда, на тонких стальных тросах, опустилось зеркало. Огромное, во всю длину кушетки. Оно остановилось в паре метров надо мной.

Оттуда на меня смотрел голый, растянутый в самой уязвимой позе человек с пунцовым лицом.

Справа по ковру прошуршали колесики: Карина подкатила еще одно зеркало, ростовое, в резной раме, и развернула его под углом. Усмехнулась, и я все понял без слов: “чтобы ничего не пропустил”.

Это было слишком. Я зажмурился – и тут же пожалел: щеку хлестко обожгло.

– Глаза не закрывать, взгляд не отводить, – сказала она спокойно. – Закроешь еще раз – начнем сначала.

Карина вернулась к ширме. Я следил за ней в боковом зеркале – так было почему-то легче, чем смотреть прямо. Она провела рукой по стойке, как пианист по клавишам, ласково, задумчиво, растягивая ожидание. Остановилась на одной из плетей: многохвостой, с короткой рукоятью. Та самая? Нет, кажется, другая. И заняла место сбоку, у моего правого бедра.

– Считать буду я. Просто дыши, – в ее голосе проскользнула издевка. Она думает, что я даже счет не выдержу?!

Хвосты коротко свистнули в воздухе. Сперва мимо, просто чтобы я услышал тугой рассекающий звук, а тело уже натянулось как буксирный трос в ожидании удара.

– Раз.

Я ждал, что закричу. Но удар пришел тупой и тяжелый – как от неудачного нырка в воду со скал, когда тебя развернуло и вместо аккуратного солдатика ты ударился бедром.

В зеркале над собой зачарованно, как в замедленной съемке, я смотрел, как от колена до таза кожа становится на мгновение белой, а потом по ней расползается красная паутина – и приносит жар.

– Два.

Самым страшным оказались не сами удары, а пауза перед ними: Карина не спешила, обходила кушетку, и я ловил ее движение краем глаза – и ни разу не угадал, куда придется следующий. Плечо, грудь, живот, бок от подмышки до последнего ребра. Они ложились как порывы ливня, которые ветер швыряет во все стороны. От каждого словно чернила по воде расползались ожоги.

Карина работала близко, точно, коротким замахом. На полный круг у нее ушло с дюжину ударов: она замерла у изголовья, оценивая результат, – и пошла на второй.

В первый раз я закричал, когда очередной удар поперек живота задел член: словно в самое чувствительное место укусил муравей. Следующий сразу же пришелся на мошонку, и я вывернулся в оковах – хотя сюда Карина явно била намного слабее.

К третьему десятку жжение слилось в сплошное тепло, и я с ужасом понял, что жду, когда она скажет следующее число. Член болезненно ныл, с кончика головки в пупок натекла лужица вязкой смазки.

– Двадцать девять.

Хвосты легли сразу на оба соска, и вдох застрял где-то на полпути.

– Тридцать.

Тело сжалось, ожидая следующего числа. Тридцать первого не было. После счета наступила тишина: голос, за который я держался с тех пор, как оказался в западне кушетки, исчез. Только тогда я понял, что удар был последним: он лег туда же, куда первый, – будто Карина ставила подпись под законченной работой.

Плеть вернулась обратно на стойку. Карина вытерла ладони полотенцем, висевшем на краю ширмы.

Она вернулась с подносом и поставила его на столик у изножья. Потом отошла к стене и снова нажала что-то на панели. Ремни выше колен ослабли; изголовье кушетки опустилось, нижняя часть, наоборот, приподнялась, и меня развернуло так, как ей было нужно.

Карина села на край кушетки у моих ног и не торопясь натянула перчатки – черные, тонкие, нитриловые. Сначала одну, потом вторую. Каждую расправила по пальцам и коротко щелкнула краем о запястье.

Она взяла с подноса тюбик. Крышка отскочила с коротким хлопком – в тишине он прозвучал оглушительно. Прозрачная капля легла ей на пальцы, и Карина неторопливо растерла ее, от кончиков к ладони. Смотрела она при этом мне прямо в глаза. Потом ее взгляд скользнул вниз, к моему члену – к которому пока не прикасалась за всю сессию – и зачерпнула лужицу, оставшуюся после порки, добавив ее к смазке.

– Видишь, ты тоже помогаешь, – одобрительно улыбнулась она. – Но сейчас тебе придется помочь мне намного больше. Расслабься.

Свободной рукой она подцепила с подноса бархатный мешочек и вытряхнула его содержимое на салфетку. Три пробки. Маленькая, потолще – и такая, на которую я старался не смотреть. Карина выстроила их в ряд, по росту, и развернула ко мне, будто хвасталась.

– Сегодня – эта, – она коснулась самой маленькой. Помедлила и чуть сдвинула палец к средней. – Или может быть, эта? Посмотрим, как будешь себя вести.

Карина наклонилась ко мне так близко, что я чувствовал ее дыхание у себя на губах, не осталось ни зеркала, ни кабинета – только ее глаза: желто-карие, слегка раскосые, с хищным блеском.

– Не бойся, – голос был доверительным, едва не нежным, – я буду осторожна.

Я почувствовал движение между ног, там, где до приезда сюда меня не касался никто. Карина заполнила собой все вокруг и не позволяла отвести взгляд: а ниже ласковые, но уверенные поглаживания сменились настойчивым давлением.

Стыд оказался физическим. Он жег уши, заливал шею, стягивал все тело в кулак, и разжаться не получалось.

– Дыши, – спокойно сказала Карина. – Ты держишь воздух. Выдохни. – Я выдохнул, но ничего не изменилось. – Еще раз. Медленнее. Я никуда не тороплюсь.

Пальцами второй руки она обвела мои волосы, пощекотала ухо. Я отвлекся на миг – и в ту же секунду ее палец проник в меня быстрым, отточенным движением до самой костяшки. Воздух вышибло из легких, я выгнулся, а Карина наконец отстранилась, вернув меня в свой будуар.

– Знаешь, она поначалу сжималась точно так же, – задумчиво сказала Карина. – А через четверть часа уже не хотела, чтобы я останавливалась.

Позавчера я с ревнивым восторгом смотрел, как Дженни впервые растягивают так развратно и уверенно. Теперь на ее месте оказался я сам. В мозгу рвались фейерверки и шутихи.

– Посмотри наверх, – ее голос стал тише. – Это тоже ты. Настоящий.

Рядом с первым пальцем плавно вторгся второй: боли не было, но тело кричало о непривычном растяжении неопределенными сигналами. И стыд понемногу стал отступать, освобождая место любопытству: чего еще я о себе не знаю?

– Вот так, – выдохнула она, почувствовав это раньше меня. – Хороший мальчик.

И без предупреждения обхватила мой член второй рукой, сделав несколько быстрых, отточенных движений, заставляя выгнуться: я снова сжал ее пальцы, но в этот раз она явно этого и добивалась.

Карина взяла самую маленькую пробку, покрутила, давая рассмотреть со всех сторон, щедро покрыла смазкой. Блеснул стальной край, и я поймал себя на мысли: я хочу того, что будет дальше.

– Обещание остается в силе, – напомнила она. – Будешь хорошо себя вести – на ней и остановимся. Дыши.

Прикосновение было холодным, но опомниться она мне не дала: вспышки от растяжения и холода слились в один сигнал, и прежде чем мозг успел его расшифровать – я ощутил странную наполненность. Я замер, как замирают перед хищником, надеясь, что он не заметит. Тело жило своей жизнью и не решило, протестовать ему или нет.

Карина не спешила убирать руку: придерживала, прислушивалась – к дыханию, к ремням, как сжимаются и разжимаются мои пальцы на ногах. Время снова потекло иначе: каждая секунда растягивалась, пока в ней не становилось тесно.

А потом она потянула за основание.

Звук вырвался сам, раньше, чем я успел стиснуть зубы: короткий, сдавленный и совсем не похожий на протест. В тишине комнаты он прозвучал выстрелом на пустыре.

– Мне показалось или это был стон? – в ее голосе снова заиграла насмешка. – Знаешь, я передумала. Раз тебе нравится, это достойно награды.

Она взяла среднюю пробку. Подержала ее на виду чуть дольше, чем нужно, – чтобы я успел сравнить и понять разницу.

– Тебе это еще пригодится, – сказала она между делом.

Карина опять смотрела мне прямо в глаза, а ее рука тем временем подцепила основание первой пробки двумя пальцами – изящно, как сигарету, и заставила ее выскользнуть обратно. Я вздрогнул разом от всего: от краткого растяжения, от скольжения, от пустоты, которую раньше не замечал.

Я успел заметить, как она поднесла ее – и почувствовал холодный поцелуй металла. Словно сжалившись (или наоборот?) Карина снова вспомнила о моем члене: в этот раз ее движения были успокаивающими, обещающими. Она крепко сжала ствол, обхватила кольцом из пальцев под головкой – и невыносимо медленно потянула вниз. И синхронно, тем же темпом, надавила на вход.

В этот раз проникновение ощущалось намного острее: растяжение казалось бесконечным, а проклятый конус все не кончался. Ноги и руки опять беспомощно дернули ремни. А из зеркала над головой человек на кушетке дышал часто и неглубоко, приоткрыв рот, и ничем не напоминал меня, хотя был моей копией. Еще немного – и я не выдержу:

– Пожа... – но прежде чем я выдохнул слово до конца, все закончилось, и тело наконец сомкнулось вокруг продолговатой ножки.

Но правила я все равно успел нарушить.

– “Пожалуйста” – что? – тихо спросила Карина. – Хватит? Или еще?

Я открыл рот – и не нашелся, что ответить.

– Это было твое слово? – она внимательно вглядывалась мне в лицо.

Я мотнул головой.

– Хорошо. Значит, просьба. А просить я тебе не разрешала.

Она взяла третью пробку и поднесла мне прямо к глазам так близко, что я увидел собственный испуг в полированном металле.

– Нет, – решила она вдруг и положила ее обратно. – Эту ты еще не заслужил.

Вместо нее Карина взяла с подноса совсем другое: небольшое, изогнутое, матово-черное, похожее на знак вопроса.

– Ты так и не решил, о чем просил, – сказала она и пристегнула к поясу маленький пульт. – Ничего. Теперь у тебя будет время подумать. До самого конца сессии.

Она встала сбоку и опять взялась за пробку, но на этот раз вместо того, чтобы вытащить сразу, принялась играть с ней. В зеркале я видел, как мышцы растягиваются, тяжело отпуская ее. Но когда я сам пытался ее вытолкнуть, Карина не давала, вдавливая обратно, вырывая у меня отчаянные стоны. И так несколько раз, пока я не осознал до конца, чем отличается наказание от порки.

Здесь только она решает, что, когда и как я делаю. Эти слова вспыхнули в мозгу, когда я, отчаявшись, захныкал от бессилия – и в ту же секунду, дождавшись, пока мышечное кольцо снова плотно сомкнется на ножке, Карина выдернула всю пробку целиком, вырвав очередной крик: боль была не сильной, просто слишком резко и неожиданно.

И, не давая опомниться, так же быстро ввела в меня ту странную черную штуку. Снаружи осталась небольшая часть, которая непонятно давила на промежность. И одновременно – где-то внутри. Как будто большой и указательный пальцы старались сомкнуться.

Тихий щелчок на ее поясе – и глубоко внутри родилась дрожь. Совсем слабая, так чувствуешь подошвами гул далекого поезда. Она не усиливалась и не затихала, просто была – и от этого уже нельзя было отвлечься ни на что другое.

– Мы поняли друг друга?

Пульт на ее поясе щелкнул, и дрожь внутри на секунду стала сильнее. Я быстро кивнул, боясь сказать хоть слово без разрешения.

Карина стянула перчатки, бросила их в корзину у ширмы, натянула свежие и вернулась ко мне с мотком мягкой темной веревки. На поднос рядом легли ножницы с тупыми закругленными концами.

– Скажешь, если начнет неметь, – предупредила она. – И не вздумай терпеть.

Она размотала часть мотка и неторопливо протянула веревку сквозь пальцы на всю длину. Затем снова обхватила мой член, который мгновенно отозвался болезненной пульсацией, и накинула несколько витков у самого основания, захватив и мошонку. Потом пропустила веревку между яичками и обвела над ними, оттягивая вниз, – отчего они налились и стали непривычно гладкими.

Она работала молча, ни одного лишнего движения. Каждый виток ложился ровно рядом с предыдущим, и после каждого Карина на секунду замирала – проверяла пальцами, не слишком ли туго.

– Чувствуешь?

Как я мог ответить, если боялся дышать?! Каждый удар сердца теперь отдавался под веревкой – гулко, тяжело, будто кто-то стучал изнутри в запертую дверь.

Лицо снова обожгло пощечиной; я опять забыл про правила.

– Я задала вопрос.

– Да.

Карина затянула последний узел и чуть отстранилась, чтобы я мог разглядеть в зеркалах каждую деталь. Вышло аккуратно, симметрично, даже красиво. В другой день это, наверное, рассмешило бы: перевязан, словно подарок. Отступивший было стыд вернулся – и тут же смешался с чем-то совсем другим. Стянутое, выставленное напоказ тело отзывалось на каждый ее взгляд, и спрятаться было некуда.

– Красиво, – будто прочла мои мысли Карина. Потом она застегнула еще один ремень – поперек бедер. Затянула плотнее, чем остальные.

– Это не наказание, – сказала она, поймав мой взгляд. – Просто чтобы ты себе не навредил, – и добавила, оглянувшись на часы над дверью: – У нас полчаса, потом веревки сниму.

Она отошла к стойке и вернулась, держа продолговатый футляр, обтянутый бархатом. Привычно села на край, положила его себе на колени и открыла так, чтобы я увидел содержимое: ряд стальных стержней одинаковой длины, от тонкого к толстому.

– Знаешь, что это? – спросила она.

Я покачал головой, но почему-то засосало под ложечкой. Они были слишком тонкие, намного тоньше, чем любая пробка. Почему?

– Узнаешь, – Карина чуть улыбнулась. – Сейчас главное – не двигаться. Совсем. Понял?

Я кивнул.

– И еще. Будет слегка необычно. Может быть, немного больно, поначалу, – она покрутила стержень в пальцах, как задумавшаяся студентка ручку. – Скажешь стоп-слово – я остановлюсь. И обещаю, это не будет поражением.

Горло пересохло так, что ответить вслух я бы не смог. И кивнул еще раз. Страх мешал думать: как будто стоишь на краю крыши и понимаешь – боишься не высоты, а того, что сделаешь шаг.

Тот, что вертела в пальцах, – самый тонкий – Карина протерла спиртовой салфеткой и повернула к свету, давая рассмотреть. Потом взяла тюбик со смазкой – другой, не тот, что раньше, – и выдавила немного на металл.

А затем взяла с подноса то, на что я до сих пор не обращал внимания: тонкий шприц с маленьким скругленным навершием вместо иглы. Внутри переливалась та же смазка. Карина щелкнула по нему ногтем и выдавила воздух, пока на кончике не выступила прозрачная капля. Потом обхватила двумя пальцами мой член и поднесла шприц к самой головке.

Слово поднялось к горлу само. Серебро. Я уже чувствовал его на языке – металлическое, гладкое, освобождающее. Мой серебряный шиллинг. Один выдох, и все закончится.

Карина заметила дрожь – черт, да меня всего колотило, как в лихорадке.

– Остановиться? – спросила она. Прозвучало... внимательно, даже участливо.

И тут я увидел ее. Так отчетливо, будто она лежала рядом: Джен в шорах, и ее тонкий, дрожащий голос: “Я не могу. Не могу”. У нее серебряной монеты не было.

И я проглотил слово, как таблетку без воды. Оно оцарапало горло и упало в желудок. Карина по-прежнему ждала. Я мотнул головой.

– Хорошо, – сказала она.

И сразу ввела навершие и плавным движением выдавила содержимое шприца. Я выгнулся, но в этот раз перерыва не было: Карина отложила ставший ненужным шприц, и его место заняла спица. Задержалась у самого входа, погладила его по кругу. И скользнула внутрь.

Я не мог думать, не мог кричать, не мог даже вспомнить, какое слово только что чуть не сказал. Это было слишком. Из всех чувств осталось только осязание, и сконцентрировалось оно в моем члене, заботливо удерживаемом Кариной – и внутри него, где прокладывала себе дорогу сталь. Легкое жжение – так саднит горло при простуде – сменилось отчаянным желанием сходить в туалет, только вот единственный выход был закупорен. На глаза сами собой навернулись слезы.

– Все в порядке. Это совершенно нормально. Дыши, – во взгляде Карины читалась забота. Она наклонилась и легко поцеловала меня в правое колено. – Ты молодец.

Ее пальцы неспешно потянули расширитель наружу, потом мягко толкнули обратно внутрь. Я завороженно смотрел, как он проникает туда, куда проникнуть было невозможно. И мне это... нравилось?

Поймав мой взгляд, она одобрительно улыбнулась – и вытащила из футляра следующий, чуть толще.

Дальше время пошло иначе. Каждая минута тянулась на всю свою длину и заканчивалась ее тихим “Дыши”. Холод металла понемногу уходил, становился теплым, своим.

Карина не смотрела мне в глаза – только на свои руки, сосредоточенно и серьезно. Стоило мне задержать дыхание, она тоже замирала и ждала. Ни разу не сорвала темп.

В футляре стало на один пустой паз больше. И еще на один.

– Ты хочешь? – задумчиво спросила она, лаская мой член, увенченный торчащим концом стержня (намного, намного толще первого!). Даже сквозь поволоку, в которой метался разум, заискрилось правило: нужно ответить! Но сил хватило только на легкий стон.

– А мне кажется, хочешь. Давай попробуем вместе, – Карина улыбнулась.

Большим пальцем она прижала стержень, вышибив воздух из легких, а оставшейся ладонью начала водить по стволу: снизу вверх и обратно, постепенно ускоряясь. Пальцы блестели от смазки, уши забило пошлым чавканием, как в порнофильме.

Возбуждение рвалось через край – и упиралось в преграду! Я рычал, метался, кажется, умолял, но ее палец не двигался с места, запечатывая единственный выход.

– Еще нет.

Все оборвалось на самом краю, как лифт, застрявший между этажами. Тело рвануло вверх по инерции и повисло в пустоте – ни туда, ни обратно.

– Я тебе не разрешала, – свободной рукой она вновь мягко повернула мое лицо к себе, заставив посмотреть ей в глаза. – Мы обе тебе не разрешали.

Стены поплыли. По слоновой кости побежали тонкие трещины, как по старой эмали, и сквозь них ударил белый свет. Изумрудные портьеры стекали в него. Кушетка проваливалась, я летел спиной вниз, без дна, а человек в зеркале на потолке то падал прямо на меня, то уносился куда-то вверх.

– Попроси.

– Вынь. Пожалуйста. Пожалуйста, вынь его.

– Ты сам должен это сделать. Видишь? – и убрала большой палец.

– Я не могу... Не могу...

– Представь, что это она.

Сквозь трещины в стенах послышался звон колокольчиков. Я что-то говорил, но уже не слышал слов.

– На три, – голос Карины был единственной прямой линией в комнате, которая гнулась и трескалась. – Раз...

Я держался за него.

– Два... – тело свело судорогой, и она наконец сдвинула ненавистный стержень: в расплывающемся свете я смотрел, как он невыносимо медленно ползет вверх.

Тишина тянулась целую вечность. Все, что копилось внутри, упиралось в последнюю преграду и ждало только одного слова.

– Три.

Все вокруг стало бесконечной белой нотой.

Она звенела долго – дольше, чем можно выдержать, и дольше, чем вообще бывает. Трещины в стенах разошлись настежь, свет хлынул внутрь, и на какое-то время не осталось ни комнаты, ни кушетки, ни меня самого – только этот звук, натянутый от затылка до пяток. Тело выгибалось в ремнях само, без спроса, раз за разом, а где-то очень далеко голос Карины что-то говорил – ровно и спокойно.

Потом нота пошла на убыль. Стены срослись обратно, лепнина вернулась на потолок, а вместе с ней вернулось дыхание – рваное, всхлипывающее, чужое.

Футляр щелкнул, закрываясь. Карина отставила его на поднос, не глядя, и только тогда наклонилась ко мне.

– Живой? – спросила она негромко.

Я кивнул. Или подумал, что кивнул.

Узлы она распускала так же неторопливо, как и вязала, – виток за витком, и после каждого растирала кожу ладонью, возвращая в нее кровь. Тело отзывалось на каждое прикосновение колючими мурашками. Ножницы так и остались лежать на подносе нетронутыми.

Тело, все это время натянутое до звона, разом обмякло, и я тяжело, длинно выдохнул. И впервые с тех пор, как она меня пристегнула, позволил себе поверить, что все закончилось.

– Это еще не все, – сказала Карина и сдвинула ползунок на пульте у пояса.

Дрожь внутри, о которой я успел забыть, очнулась и пошла в рост: далекий гул поезда превратился в грохот состава, проносящегося совсем рядом. Ее руки вернулись на мой член, и я дернулся, как от удара током.

– Ты можешь, – подсказала Карина. – Не сдерживайся.

Тело отзывалось на все сразу, и каждое касание было через край. Я дернулся в ремнях, пытаясь уйти от этой ласки, но все бесполезно. Слово “удовольствие” здесь уже не подходило. Это была волна, из которой нельзя вынырнуть: только успеваешь глотнуть воздуха – и тебя снова накрывает с головой.

– Еще немного, – ее голос донесся откуда-то сверху.

Мое тело перестало спрашивать моего разрешения. Голова еще пыталась отдавать приказы – собраться, сжаться, удержать хоть что-нибудь, – но приказы уходили в пустоту, как сигнал по оборванному проводу.

Экстаз шипел, кусал изнутри, бился – и наконец вырвался наружу: не привычными толчками, а сплошным, оглушающим фонтаном. Я кричал, руки так натянули ремни, что я чуть не вывернул плечо. Живот заливало чем-то мокрым. И меня утянуло на дно.

***

Выныривать пришлось по частям. Сначала вернулся звук: ее голос, словно сквозь толщу воды, считал мои вдохи – “...три... дыши... четыре”. Потом свет, мутный и расплывчатый. И только потом – прохладные пальцы у меня на запястье: все это время она держала их на пульсе.

Я понял, что случилось, только когда Карина невозмутимо протерла мне живот полотенцем. Стыд обжег – и тут же погас: она даже не посмотрела на меня.

– Вот так, – в ее голосе не было ни капли насмешки.

Она положила ладонь мне на грудь и держала ее там, пока дыхание не выровнялось.

– Последнее, – сказала Карина.

Она снова отошла к панели. Мотор над головой загудел, и потолочное зеркало поползло вверх, в свое гнездо среди лоз. Боковое она откатила к стене.

Потом вернулась с полоской черной ткани. Без предупреждения запустила пальцы мне в волосы и рывком запрокинула голову – так, что хрустнула шея.

– Слушай внимательно. Сейчас я заберу у тебя слово. Ты не сможешь его сказать, даже если захочешь.

Я сглотнул. Хватка не ослабла ни на секунду. Но голос стал незнакомо бережным.

– Это честно, – продолжила она. – У нее его не было вообще. Но я не Роберт: вслепую не работаю и карт не подтасовываю. Пальцы у тебя свободны. Четыре стука по коже кушетки – и я остановлюсь. Покажи.

Я постучал. Раз, два, три, четыре. Звук вышел глухой и жалкий.

– Хорошо. – Она наклонилась ближе. – Теперь – как она.

Повязка легла на глаза плотно, без единой щели. Темнота оказалась хуже зеркал. Остались лишь звуки. Шорох ткани. Щелчок застежки. Скрип кожи, когда кушетка просела под ее коленом.

– Открой рот, – от бестелесного приказа по спине пошел озноб. Но ослушаться я не решился.

Женские пальцы мягко надавили на скулы, шире раздвигая челюсть, и на язык скользнуло что-то чужое: упругое, плотное, со вкусом силикона и жасминовой смазки. Я замотал головой, но было поздно: шею у затылка стянул еще один ремень. Карина сдержала свое обещание: говорить больше не получалось, только мычать.

– Не туго? – уточнила она. От обиды хотелось плакать, но отступать после всего было еще обиднее. Я помотал головой. – Хорошо. Теперь не шевелись. Или шевелись – как по мне, даже лучше.

Кожа кушетки прогнулась по обе стороны от шеи, на плечах стало тяжелее. В ноздри ударил странный запах: черного перца с лакрицей, терпкий и пряный. Кляп забил весь рот, будто на него надавили сверху, а нос коснулся чего-то нежного и влажного, словно лепестки цветов.

И я понял.

Попробовал дернуться – скорее по инерции. Сверху донесся смех. И кляп начал двигаться.

Ничего унизительнее со мной в жизни не было – включая все, что случилось с начала этого дня. Карина превратила меня в игрушку, простой инструмент для своего удовольствия! Темнота сузила мир до размеров ее дыхания. Остался только ритм, который задавала она, и одна задача: удержать его.

Потом что-то изменилось. Ее ровное дыхание вдруг сбилось. Раз. Другой. Она втянула воздух сквозь зубы, коротко, будто от боли.

Пальцы впились мне в волосы. Но теперь – совсем иначе. Я услышал низкий, сдавленный рык – она тут же его оборвала, словно сама испугалась. В темноте он прозвучал громче крика.

Меня вдруг захлестнула нелепая, мальчишеская гордость: получается! Впервые за все эти дни мое тело было нужно кому-то другому. И в этом была странная, теплая свобода.

– Не останавливайся, – прошептала она, опустившись так плотно, что пережала мне последний источник дыхания, расплющив нос о свою промежность. Но я бы не стал останавливаться. Только не сейчас, когда ощутил на лице ее дрожь.

Едва не теряя сознание, я вспомнил Джен вчера. Теперь я сам оказался по ту сторону. И это было... невероятно.

В последний момент, когда пальцы уже начали отбивать заветный шифр, Карина приподнялась сама, давая мне наконец вздохнуть. А потом все оборвалось.

***

Я не помнил, когда она расстегнула последний ремень.

Время в этой комнате текло иначе: густо, как мед, в котором увязаешь целиком, и звуки доходили с опозданием. Я лежал на боку на ковре у кушетки, завернутый в плед, и не мог вспомнить, как здесь оказался. Карина сидела рядом, поджав ноги, и ее ладонь лежала у меня на плече поверх пледа. Тело было одновременно тяжелым и до смешного легким: казалось, стоит ей убрать руку – и меня унесет к потолку, как гелиевый шарик.

– Тш-ш. Не вставай, – ее голос изменился до неузнаваемости. Так говорят с ребенком, у которого жар. – Ты сейчас глубоко. Через полчаса отпустит, а пока просто дыши.

Она поднесла к моим губам стакан с соломинкой. Вода была теплой и терпкой – с медом и имбирем. Даже здесь, на полу перед женщиной, которая за последние два дня истязала нас обоих, не забывали про стакан воды. Я пил жадно и только теперь понял, что лицо у меня мокрое. От пота, от слез или – не только от них?

– Ты его так и не сказал, – заметила Карина, промокая мне лоб полотенцем.

– Хотел, – признался я. Язык ворочался неохотно, голос осип. – Один раз... очень хотел.

– Знаю. Я видела. – Она убрала мокрую прядь с моего виска. Осторожно, кончиками пальцев – теми самыми, которые час назад были во мне. – Но не сказал. Почему?

Над головой медленно плыла лепнина: переплетенные в экстазе лозы. На месте зеркала теперь осталась только тонкая щель между гипсовыми листьями. Будто ничего и не было.

– Потому что у нее его не было, – выдохнул я наконец. – А она дошла до конца.

Пальцы Карины продолжали перебирать мои волосы.

– Теперь ты понял, зачем ты здесь, – тихо сказала она. – Чтобы знать, что именно она тебе отдает. Каждый раз.

Она помолчала и добавила – уже с тенью прежней насмешки:

– А теперь лежи тихо. Это тоже часть сессии, не менее важная.

Вчера я видел, как Влад уносил Полину на руках, нежно прижимая к себе, – и решил тогда, что это часть спектакля. Теперь то же самое делали для меня. Я лежал, завернувшись в плед у ног этой загадочной женщины и не чувствовал к ней ничего, кроме благодарности. Дверь из ада вела прямиком в колыбель.

***

После обеда меня ждал бассейн. Тренер, едва взглянув на меня, что-то отметила в планшете и сократила программу вдвое.

Я плыл медленно, не считая дорожек. Каждый гребок отзывался саднящим напоминанием о Карине, мысли расплывались, как черная разметка на дне. Только одна возвращалась на каждом развороте: сегодня Джен тоже стояла в красной комнате. На том же паркете, где накануне стоял я.

Мне хотелось ее там увидеть.

На этот раз Ирина меня не позвала. На планшете ждало короткое сообщение: “Запись в вашем номере. Сегодня – без меня. И.”

Красная комната Влада на экране выглядела иначе, чем в моей памяти. Меньше. Теснее. Камера под потолком сплющивала ее в аккуратную коробку: крест, скамья, стеллажи, бра в углу... И Джен.

Она стояла у стены в черном... чем-то среднем между вечерним платьем и доспехом: высокий ворот, открытые плечи, тканевые перчатки с тонким кружевным узором. Волосы собраны в тяжелый узел на затылке, и от этого ее шея казалась еще длиннее, а лицо – незнакомо строгим. Только пальцы не могли успокоиться: то сжимались, то разглаживали несуществующую складку на подоле.

Влад – в своей неизменной жилетке – держался за ее правым плечом, на полшага позади. Ровно там, где и вчера. Я видел, как он что-то тихо говорит ей на ухо, и она коротко кивает, не сводя глаз с Полины, замершей в центре комнаты с опущенной головой.

– Если что-то вас смутит, похлопайте меня по плечу, – донеслось знакомое из динамиков. – Мы возьмем паузу, не прерывая сессию.

Джен помедлила, повела плечами, будто от сквозняка:

– Не нужно, – сказала она наконец. На “не” голос чуть сел.

У меня по спине побежали мурашки. Я знал этот тон. Им она когда-то разносила в пух и прах докладчиков на той конференции много лет назад, где я в первый же час потерял голову. Тогда я еще не знал, что так она говорит, когда волнуется сильнее всех в зале.

– Полина, – позвала Джен, и девушка вздрогнула. – Напомни свое стоп-слово.

– Индиго, Госпожа.

– Хорошо.

Джен обошла ее кругом – и на втором шаге я узнал эту походку. Свою походку. Ту же паузу перед первым приказом, тот же наклон головы, прежде чем заговорить. Она видела мою запись. Только повторяла по памяти – на полсекунды позже, чем нужно, будто сверялась с чем-то внутри. И держалась за это, как за перила на крутой лестнице.

– Сегодня ты будешь стараться для меня так же, как вчера старалась для моего мужа, – сказала она. И, помедлив, добавила: – Нет. Лучше.

Я сидел, подавшись к экрану, и боялся моргнуть. Она двигалась по комнате медленно, даже слишком для новичка, с той же дотошностью, с какой когда-то подбирала колокольчики под свадебную прическу. Перед каждым новым шагом на мгновение замирала, прислушиваясь к себе, и только потом продолжала. Иногда наклонялась к Полине и что-то тихо спрашивала. В первый раз Влад поднял брови. Во второй – кивнул.

Однажды, замахнувшись, она задела стойку креста, и хвосты плети обмотались вокруг перекладины.

– Ой, прости, – вырвалось у нее.

Полине. Которой за две минуты до того затянула зажимы на груди так, что та зарыдала. На секунду на ее лице мелькнула прежняя Джен: растерянная, провинившаяся отличница. Рука дернулась к плечу Влада, замерла в сантиметре от жилетки – и вернулась. Больше это не повторилось.

На самом пике, когда вся комната звенела криком Полины, Джен подняла глаза прямо в камеру. Я знал этот взгляд, так она смотрела на весь зал ресторана в последний вечер перед разлукой, прежде чем утащить меня в кабинку. “Смотришь?” – спрашивал этот взгляд. “Смотри”.

И я, нажав паузу, не отрываясь смотрел в эти знакомые серые глаза на застывшем кадре. Ревности не было. Было что-то гораздо хуже и гораздо лучше: будто там, в красной комнате, с плетью в руке, она разговаривала со мной.

Когда все закончилось и Полина обмякла на ремнях, Джен принялась расстегивать пряжки – одну за другой, не торопясь. Влад шагнул было помочь, но Джен, не оборачиваясь, качнула головой.

Она сама села на пол рядом с девушкой, стянула перчатки и укутала ее в простыню, придерживая голову у себя на коленях. Гладила по волосам и что-то тихо говорила – микрофоны не разобрали ни слова. Полина плакала, уткнувшись ей в бедро, а Джен медленно покачивалась вместе с ней.

Влад постоял над ними, потом молча отошел к стене и – я мог бы поклясться – впервые сбросил маску денди. Он проводил сотни таких сессий. Но такого, похоже, не видел.

А я – да. Узнал сразу же: как плотно она подоткнула простыню, ее ладонь, которая не уходит, пока ты не перестанешь дрожать.

Моя жена, истязавшая Полину весь вечер, теперь баюкала ее – и я хотел Джен так, что ныли зубы. И было еще что-то странное, тревожное: чувство, что я подглядываю, как она становится собой.

Запись оборвалась. Я сидел в темноте, пока сердце не успокоилось, и открыл почту.

На планшете высветилось: “Нет новых сообщений”, и я чуть не рассмеялся от облегчения, как школьник, который первым добежал до столовой. В этот раз я тебя опередил, Джен! И кликнул на значок записи.

– Привет, Серебрянка, – я замолчал. Слова, которые крутились в голове, пока шла запись, куда-то делись. – Я видел. Все... – Потер лицо ладонями и не удержался от улыбки. – Бедная Полина. Хотя нет, вру: ни капли ее не жалко. Ты видела, как она на тебя смотрела в конце?

В мыслях опять гудели одни помехи. Я тряхнул головой.

– Ты повязала ей бант на запястье. Бант, Джен! Лавандовый. “Самый безобидный из моих сегодняшних подарков тебе”, – я фыркнул. – Тоже хочу подарок. С бантом. А туфли ты в конце сбросила и так и сидела с ней на полу, босиком. И простыня... Я узнал ее. Я... понимаю.

Левая рука машинально потерла правое запястье, где остался призрачный след от манжет.

– Мне сегодня тоже досталось. Ну, ты и сама увидишь. Только не смейся, ладно? Или смейся, неважно... – я запнулся. Голос внезапно сел. – Я чуть не сказал свое слово. Правда. И вдруг увидел тебя вчера. Как ты повторяешь “не могу”. И подумал: если ты смогла... В общем, да.

Я помолчал, глядя куда-то мимо камеры.

– Я плакал, кстати. И мне... понравилось. Не все. Не знаю. Может, и все. Помнишь, ты говорила, что будто вышла из тела и смотрела на себя со стороны? Я теперь понимаю, о чем ты.

Я уже собрался прощаться, но вместо этого вырвалось другое:

– Ты ведь не станешь смотреть на меня по-другому? После всего... этого? – Я тут же махнул рукой. – Глупость. Забудь. Люблю тебя.

Ее письмо пришло через сорок минут, выдернув из полудремы.

Джен сидела на кровати, подтянув колени к груди, в огромной футболке. Моей футболке: должно быть, схватила из чемодана перед разлукой. Волосы снова распущены, и кудри вились как хотели, будто кто-то нарочно вернул ее мне такой, какой я ее оставил.

– Привет, малыш, – она улыбнулась, и в этой улыбке не осталось ничего от той, из красной комнаты. – Я все видела. И свой подарок, кстати, тоже. Карина упаковала его прекрасно – я бы так не смогла.

Она прыснула и закрыла лицо руками, а когда отняла их, щеки горели.

– Ты сейчас наверняка думаешь, что я буду смотреть на тебя по-другому. Буду, дурачок. Но совсем не так, как ты боишься. Ты такой красивый, когда беспомощный, ты знаешь? Я весь вечер думаю о том, что сделаю с тобой, когда... – она осеклась. Пальцы босых ног на покрывале поджались.

– А когда ты чуть не сказал слово... – она запнулась. – Я поставила на паузу, знаешь? Будто это что-то могло изменить. Сидела и смотрела на твое лицо, пока не решилась смотреть дальше. – Она помолчала. – И спасибо, что выбрал именно его... Прости, что не помогла.

Она замолчала и потянула ворот футболки к подбородку.

– А ты видел, как я плетью в крест попала? – Джен закатила глаза. – “Ой, прости”... Думала, сгорю прямо там. Знаешь, что самое страшное? Мне понравилось. Даже не плеть. То, что она слушается. Я говорю – и так и будет. Я смотрела, как она плачет, и знала, что могу остановиться в любую секунду. И не останавливалась. – Она замерла, будто ждала ответа прямо сейчас. – Это ведь плохо, да? Скажи, что нет.

Вдруг улыбка сошла с ее лица, и голос стал шипящим, угрожающим.

– А потом я досмотрела до конца. Ты ведь мне про это и словом не обмолвишься, правда? Я тебя знаю, – она уткнулась в колени, как делает всегда, когда злится.

– Я знаю, ты ничего не нарушил. И я сама эти дни... не святая. У меня нет никакого права. Но когда она – после всего, что с тобой сделала, – еще и забрала тебя себе... – Джен сжала губы. – Она ведь моя... Или уже наша?.. – она осеклась и мотнула головой. – Неважно.

Несколько секунд она смотрела куда-то мимо экрана. Потом она глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

– Ладно. Это мое. Я разберусь.

– И еще. Когда я была с Полиной, мне все время казалось, что ты рядом. Что смотришь. Не через камеру, а... по-настоящему. Как вчера. И позавчера. Глупо, да?

Она потерла лицо и посмотрела прямо в объектив.

– Послезавтра. Осталось всего ничего. Я очень скучаю, – она чуть помедлила и улыбнулась уголком губ, – Господин. И по тебе, и... – она запнулась, будто хотела сказать что-то еще, но передумала. Румянец пополз с щек на шею. – Потом. Люблю тебя. Спокойной ночи.

Я отмотал на начало и посмотрел еще раз. Потом еще. На третий раз поставил паузу, где она тянет к подбородку ворот моей футболки, и коснулся пальцем стекла – там, где была ее рука. Экран погас, и в черном стекле я увидел свое отражение. Оно улыбалось мне.

“И по тебе, и...” – и по кому еще, Серебрянка? По Полине? По красной комнате? По той, кем ты сегодня была?

Послезавтра. Между нами оставался лишь день – и чем он закончится, я знал и так: этим же самым экраном.


1. Свитч (от англ. switch – “переключатель”) – в БДСМ-культуре человек, которому одинаково близки и доминирующая, и подчиненная роль. Считается, что именно свитчи лучше всех чувствуют партнера: они на собственном опыте знают, что переживает другая сторона.

2. Г. В. Ф. Гегель – немецкий философ, автор “Феноменологии духа”, где изложена так называемая диалектика господина и раба. Согласно ей, господин существует лишь постольку, поскольку его признаёт раб, а значит, зависит от него не меньше, чем раб – от господина.

3. «Венера в мехах» – повесть австрийского писателя Леопольда фон Захер-Мазоха, герой которой добровольно становится рабом любимой женщины. От фамилии автора психиатр Рихард фон Краффт-Эбинг образовал термин “мазохизм” – чем сам писатель был крайне недоволен.

Знаю, что задержал продолжение, знаю, что так нельзя – но эта история сложная, настаивается дольше дорогого вина и выматывает жутко. Полагаю, читатели ждали немного другой поворот сюжета, но, как я и говорил раньше, все задумано еще на этапе Пролога, и общую канву я с тех пор не меняю. Разве что детали подкручиваю. Обещаю, до конца терапии героев будет еще немало ярких сцен. Буду благодарен за любые комментарии, а чем больше оценок, тем сильнее хочется писать дальше!


268   43  Рейтинг +10 [3]

В избранное
  • Пожаловаться на рассказ

    * Поле обязательное к заполнению
  • вопрос-каптча

Оцените этот рассказ:

Оставьте свой комментарий

Зарегистрируйтесь и оставьте комментарий

Последние рассказы автора 5577

стрелкаЧАТ +479