Свет был везде - не сверху, не сбоку, а просто повсюду, ровный и без источника, как будто он сам был воздухом. Не яркий, не тусклый. Никакой. Он не чувствовал глаз, но видел. Не чувствовал ушей, но слышал - потому что через какое-то время - секунды? часы? - зазвучал голос.

Не голос. Текст. Слова, которые возникали прямо в сознании, без звука, без интонации, без пауз между предложениями.

«Вы попали в дорожно-транспортное происшествие. Тело находится в состоянии глубокой комы. Сознание временно перенесено в поддерживающую среду для предотвращения деградации нейронных связей. Восстановление тела в процессе. Состояние контролируется. Это временно».

Он попытался ответить. Сформулировал вопрос - простой, первый, который приходит в голову любому человеку, оказавшемуся в такой ситуации: «Где я?» Слова сложились где-то на границе, которая должна была быть ртом, горлом, голосовыми связками - и растворились. Ничего не вышло наружу. Он попробовал пошевелиться - хотя бы пальцем, хотя бы почувствовать, что пальцы существуют. Их не было. Не было рук, ног, туловища. Только «я», подвешенное в ровном свете, как точка в пустоте.

Слова снова возникли - те же или другие, он не мог различить:

«Состояние контролируется. Это временно».

Он попытался ещё раз. Собрал всё, что было, в один импульс - не слово, а крик, выброс, -

И всё погасло.

Свет схлопнулся, пустота лопнула, и на него обрушилось сразу всё - так, как будто кто-то открыл все окна в морозный день, но вместо холода - жар, теснота, давление, запах. Запах лифтового масла и чужого парфюма. Под ногами - вибрация кабины. Нет, не под ногами - ног не было, но вибрация была, поднималась снизу, через тонкую подошву, через свод стопы, через щиколотку, которая слегка подрагивала. Каблуки. Высокие. Тело - женское, лёгкое, напряжённое - стояло в углу лифта, прижимая к себе сумку. Ремень сумки врезался в плечо. Лифт полз вверх, и цифры на панели менялись: пять, шесть, семь.

Волнение. Сильное, густое, с комком в горле и холодной струйкой между лопаток. Мысль - не его, чужая, но звучавшая так близко, что он не мог отделить: «Только бы не напортачить. Только бы не напортачить. Только бы не -»

Двери раскрылись.

Елена вышла на этаж.

Он ещё не понимал, что это - не симуляция, не сценарий, не тест. Он думал: странная программа, странный выбор вводных. Лифт, женское тело, офис. Но думал это уже слабо, потому что волнение было слишком настоящим, слишком конкретным, слишком - его. Комок в горле, холодок на спине, дрожь в кончиках пальцев, которые сжимали ремень сумки. Это не могло быть симуляцией. Симуляция не умеет так - до мелочи, до пористой текстуры страха.

Елена остановилась в коридоре. Светло-серый ковролин, стеклянные перегородки, белый гул кондиционера. В дальнем конце - приоткрытая дверь с табличкой, которую она не могла разглядеть отсюда, но знала, что это кабинет руководителя. Андрей Викторович. Она повторила имя про себя, как заклинание. Андрей Викторович. Административная поддержка. Первый день.

Она сделала шаг.

И тут - как щелчок, как контакт, как штепсель, который наконец вошёл в розетку до конца, - пришла мысль.

Не мысль даже. Импульс. Вспышка. Остановись.

Она остановилась.

Посмотри направа. У кофемашины.

Она повернула голову. У кофемашины стоял парень - молодой, в светлой рубашке с закатанными рукавами, с бумажным стаканчиком. Он дул на кофе, не глядя никуда, и его лицо было спокойным и чуть сонным. Тёмные волосы, прямая линия носа, губы, сложенные так, как будто он только что что-то решил и тут забыл.

Посмотри на него.

Елена нахмурилась. Морщинка пролегла между бровей - тонкая, раздражённая. Зачем? Она не понимала. Просто вдруг захотелось - сильно, конкретно - посмотреть на этого парня у кофемашины. Как будто это было важно. Как будто от этого что-то зависело.

Она отвернулась. Отмахнулась от импульса, как от мухи, - физически, чуть дёрнув головой, - и пошла к кабинету в конце коридора. Каблуки утопали в ковролине, шаги получались мягкими и короткими. Сумка била в бедро. Сердце стучало - быстро, слишком быстро для обычной ходьбы по коридору.

Андрей Викторович.

Она остановилась у двери, поправила блузку, провела ладонью по юбке - карандашная, тёмно-серая, до колена, - и постучала. Три коротких удара костяшками.

— Войдите, - сказал голос из-за двери, не отрываясь от другого разговора. Она услышала это сквозь дерево - глухо, на фоне телефонного бормотания.

Елена открыла дверь.

Он стоял у стола - не сидел, а именно стоял, опершись бедром о край, с белым стаканчиком кофе в одной руке и телефоном, зажатым между плечом и ухом. Рубашка - светло-голубая, без галстука, верхняя пуговица расстёгнута. Лицо повёрнуто к окну, но глаза - к двери. Он увидел её, и на секунду его взгляд задержался, оценил, вернулся к разговору.

— Да, - говорил он в трубку. - Нет, это не к нам, это к Соколовой. Пусть она разберётся. Я занят.

Елена замерла на пороге.

Руку - на ручку двери. Ногу - за порог. Стоять. Ждать. Он занят. Извиниться и уйти. Так правильно. Так нужно. Она уже открыла рот, уже набрала воздуху для «простите, я позже», уже сделала полшага назад, и -

Импульс.

Не импульс. Удар. Внутренний, точный, как направление на компасе.

Подойди к нему.

Елена моргнула. Что? Нет. Он разговаривает. Он занят. Она сделала ещё полшага назад, и каблук стукнул о порог.

Подойди. Возьми его руку. Прижми к себе.

Это было безумие. Это было абсолютное, клиническое безумие. Меня уволят. Меня выгонят. Первый день, первая минута, и меня выведут за руку из здания, и я никогда больше не найду работу в этом городе. Она чувствовала, как лицо заливает жаром, как ладони становятся влажными, как сердце бьётся уже не в груди, а где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

И ноги сделали шаг вперёд.

Не она. Ноги. Сами. Один шаг. Два. Каблуки мягко утонули в ковролине. Она подошла к нему - близко, ближе, чем полагается, ближе, чем позволяет любой офисный этикет, - и взяла его свободную ладонь.

Его рука была тёплой. Сухой. Ладонь - широкая, с мозолью на среднем пальце, от ручки или от руля, - и эта мозоль, эта крошечная неровность упёрлась ей в кожу, и Елена почувствовала её с такой ясностью, как будто вся её нервная система сконцентрировалась на этом одном квадратном сантиметре чужой ладони.

Она прижала его руку к себе. Чуть выше солнечного сплетения. Через блузку и лифчик - белую тонкую ткань и плотную чашечку под ней. Ткань натянулась, и под его пальцами, под теплом его ладони, бился её пульс. Частый, рваный, отчаянный. Она знала, что он это чувствует - не кожу, а именно это: частое биение через два слоя.

Он замолчал на полуслове. Середина фразы оборвалась, и в трубке что-то забубнило - собеседник не знал, что его перестали слушать. Глаза Андрея Викторовича расширились - не сильно, на долю секунды, но Елена увидела это. Зрачки дрогнули. Кофе в стакане качнулся, и одна капля скатилась по белой стенке стакана, медленно, как слеза.

Руку он не отдёрнул. Не сразу. Секунду - может, полторы - его ладонь лежала на её груди, и он чувствовал её пульс через ткань, а она чувствовала его тепло.

Она отпустила. Резко, как обжигаются. Отступила на шаг. Два. Его рука повисла в воздухе на мгновение, потом опустилась.

— Простите, что прервала ваш разговор, - сказала Елена. Голос звучал ровно. Почти ровно - только чуть глуше, чем нужно, как будто она говорила из-под воды. - Я не знала, что вы заняты.

Она не извинилась за прикосновение. Не объяснила. Не оправдалась. Повернулась, вышла, закрыла дверь - мягко, без щелчка, контролируя ручку до последнего миллиметра.

И только когда дверь встала на место, она прислонилась к стене спиной и закрыла глаза.

Руки дрожали. Не мелко, не незаметно - дрожали так, что сумка соскользнула с плеча, и она поймала её у локтя. Лицо горело. Не румянец - пожар, от скул до шеи, до ушей, до корней волос. Она прижала ладонь к щеке, и ладонь была ледяной, и щека - огненной, и контраст был таким резким, что её затошнило.

Что это было?

Она не знала. Она честно, до донышка, перерыла себя - и не нашла причины. Не было причины. Не было предпосылки. Не было ничего, что объясняло бы, почему она - она, Елена, которая вчера трижды проверила, как правильно обращаться к руководителю, - подошла к человеку, которого видит впервые в жизни, и прижала его руку к своей груди.

Нервы. Это нервы. Первый день, новый офис, чужие люди, адреналин. Она сделала глубокий вдох. Выдох. Ещё один. Дрожь начала стихать - не уходить, а стихать, как шум прибоя, когда отходишь от берега.

Она отлепилась от стены, поправила сумку и пошла к своему столу.

Стол был в общем пространстве, у окна, рядом с чьим-то рабочим местом. Она шла по коридору между перегородками, и каблуки уже не тонули в ковролине - стучали, тихо и ровно, и этот звук успокаивал, возвращал к нормальности.

И тут она увидела ручку.

Чёрная, обычная, с прозрачным корпусом. Лежала на полу - у ножки соседнего стула, рядом с её будущим местом. Рядом с его местом. Тот самый парень. Не у кофемашины - здесь, за столом, перед монитором. Она не знала его имени. Она его видела у кофемашины, мельком, и вот он снова - сидел, в той же светлой рубашке с закатанными рукавами, и смотрел в экран, и пальцы его лежали на клавиатуре, неподвижно, как будто он забыл, что собирался печатать.

Остановись.

Импульс был мягче, чем в кабинете. Не удар - прикосновение. Не приказ - предложение. Как будто кто-то слегка тронул её за локоть и указал направление.

Елена остановилась. Посмотрела на ручку. Посмотрела на него. И - не потому что импульс, а потому что это было логично, естественно, нормально - наклонилась.

Медленно. Не торопясь. Спина прогнулась - не сильно, не демонстративно, но карандашная юбка плотно обтянула бёдра, и край её чуть приподнялся сзади. На пару сантиметров. Достаточно, чтобы обозначить линию бедра. Достаточно, чтобы верх чулка - тонкого, тёмного, с кружевной резинкой - мелькнул на секунду, как просвет между тканью и кожей.

Она ещё была в наклоне, пальцы только нашли ручку, когда почувствовала взгляд. Не увидела - почувствовала. Между лопаток, ниже, там, где юбка натянулась. Он смотрел. Смотрел, пока она была внизу.

Она не торопилась. Пальцы сомкнулись на ручке, и Елена задержалась ещё на секунду - как будто ручка закатилась, как будто её трудно поднять. Юбка натянулась ещё сильнее. Ткань легла по телу, и она чувствовала - кожей, через материал - контур собственных бёдер, линию, где чулок переходил в голую кожу, и прохладу кондиционера на этом участке, и его взгляд на этом же месте.

Она выпрямилась.

Алексей не отводил глаз сразу. Взгляд ещё секунду держался на ней, потом он резко перевёл его в экран, но пальцы повисли над клавиатурой, не касаясь клавиш.

Она сделала полшага к его столу. Протянула ручку.

— Кажется, ваше, - сказала она тихо. И улыбнулась - коротко, одними губами, не широко, не показывая зубы. - Меня зовут Елена. Я сегодня начинаю.

Он сглотнул. Кадык дёрнулся. Рука протянулась, взяла ручку - пальцы на секунду коснулись её пальцев, и прикосновение было мимолётным и ничего не значащим, и от этого ничего не значащего прикосновения у Елены снова запылало лицо.

— Алексей, - сказал он. Коротко. Без улыбки. Без добавлений. Не «очень приятно», не «добро пожаловать», не «помочь с чем-нибудь». Просто имя. И обратно в экран.

Но его пальцы - она заметила - больше не касались рамки с фотографией, которая стояла на столе у края. Раньше, когда она подошла, он машинально трогал её - большой палец лежал на рамке, как на чём-то привычном, успокаивающем. Теперь палец висел в воздухе. Он забыл. Или перестал нуждаться.

Елена кивнула и пошла к своему столу.

Она чувствовала его взгляд спиной. Не видела - чувствовала. Между лопаток, чуть ниже - там, где заканчивалась блузка и начиналась юбка, в этом уязвимом месте, где ткань расходилась на миллиметр, обнажая полоску кожи. Он смотрел. Ещё секунду. Может, две. Потом - она знала, она чувствовала - отвернулся.

Она села за стол. Выдвинула ящик, достала блокнот - новый, в линейку, с твёрдой обложкой, купленный вчера специально для первого дня. Положила перед собой. Раскрыла. Взяла ручку - свою, не его, синюю, с тонким стержнем.

Рука дрожала. Чуть-чуть, едва заметно, но дрожала - кончик ручки подрагивал над бумагой, и Елена прижала её крепче, задержала дыхание, и написала:

«Первый день. Никто не забудет моё имя.»

Буквы получились неровными. Первая - «П» - с слишком длинной ножкой. Последняя - «я» - с хвостом, уехавшим вниз, за линейку. Она посмотрела на строчку и почувствовала одновременно: стыд - густой, тёплый, от которого горят щёки и хочется спрятать лицо; жар - не тот, что от смущения, а другой, глубже, ниже, в животе и бёдрах; и - странное, непрошеное, неуместное - удовлетворение. Тихое. Как будто что-то сделано правильно. Как будто что-то совпало.

Она глубоко выдохнула. Закрыла блокнот. Положила ручку сверху.

Нервы. Это нервы. Новый офис, новые люди, адреналин, первый день. Так бывает - у некоторых людей от стресса случаются странные импульсы, странные поступки, странные мысли, которые приходят ниоткуда и уходят в никуда. Она прочитала об этом. Где-то. Когда-то. Это нормально.

Внутри было тихо. Никакого импульса, никакого голоса, никакого «посмотри», «подойди», «прижми». Тишина. Обычная, нормальная, здоровая тишина собственной головы.

Елена выпрямилась на стуле, поправила юбку, посмотрела на монитор. Нужно настроить рабочее место. Нужно войти в систему. Нужно проверить почту. Нужно - нормально. Нужно - обычно. Нужно - так, как делают в первый день все, кто не прижимает чужие руки к своей груди и не наклоняются перед незнакомыми парнями, демонстрируя верх чулка.

Она выдохнула ещё раз. Щёлкнула мышкой. Экран мигнул, и появилось окно входа.

Первый день. Всё нормально. Это просто нервы.