Колёса коснулись полосы. Мать сидела рядом и смотрела в иллюминатор. Она уже не выглядела испуганной.

— Прилетели? — спросила она.

— Прилетели.

— Хорошо.

Самолёт зарулил к телескопическому рукаву. Люди зашевелились, зашуршали сумками, зазвенели ремни. Мать встала, потянула сумочку с полки и перекинула через плечо. Я взял свой рюкзак. Она шла рядом, чуть покачиваясь, сонная и тёплая, и от неё пахло чем-то, чего я раньше не замечал. Или замечал, но не позволял себе запоминать.

В терминале было пусто и поздно. Гул эскалаторов, объявления, голос из динамиков — всё звучало приглушённо, как в воде. Мать шла рядом и иногда опиралась на моё плечо — легко, одним касанием, тут же убирая. Потом снова касалась. Я не понимал: усталость или что-то ещё. От таблеток, от полёта, от того, что она проспала весь рейс и не боялась. Может, это просто последствия — седативные, остаточные, невнятные. А может, она помнит. Может, она знала. Может, её «дорогой» и «милый» во сне — это не бывший муж, не кто-то из прошлого, а...

Нет. Хватит.

Багажную ленту ждали минут пятнадцать. Она стояла рядом — не рядом, а почти вплотную, и я чувствовал её плечо через рукав рубашки. Тёплое. Невесомое. Она смотрела на чёрный резиновый шов, по которому ехали чужие чемоданы, и молчала. Лицо было спокойное, чуть расслабленное, без обычной собранности, без того делового прищура, с которым она обычно смотрела на мир.

— Ты как? — спросил я.

— Нормально, — сказала она. — Выспалась.

— Да, я заметил.

Она коротко усмехнулась. Не повернулась.

— Странно, — сказала она. — Обычно после таблеток я как убитая, а потом весь день разбитая. А сейчас... — она помолчала, подбирая слово, — ...как будто нормально.

Я кивнул. Появилась одна большая сумка. Она потянулась к ней, но я подхватил раньше и поставил перед ней. Она посмотрела на меня. Не сказала «спасибо» — просто посмотрела, и в этом взгляде было что-то, чего я не мог прочитать и не хотел.

Такси брали у выхода. Водитель — смуглый, молчаливый, с кондиционером на максимум — даже не обернулся. Мать села первой, я — за ней. Она пристегнулась, откинулась, закрыла глаза.

— Разбуди, если что, — сказала она.

Не успели мы выехать на трассу, как она привалилась ко мне. Голова — на плечо, волосы — рассыпались по рукаву, дыхание — медленное, ровное. Я сидел неподвижно, боясь пошевелиться, боясь вдохнуть глубже, чем нужно. За окном — пальмы, фонари, дорожные знаки с незнакомыми названиями. Жара пробивалась даже через тонированные стёкла и кондиционер — тёплая, густая, с запахом нагретого асфальта и чего-то цветочного.

не смотрел на неё. Я смотрел в окно. Но я чувствовал её — тепло её головы, тяжесть, дыхание. И вспоминал. Самолёт. Полумрак. Блузку, расстёгнутую медленно, пуговку за пуговкой. Лифчик — ткань, сдвинутая в сторону, — и кожу, тёплую, мягкую, под пальцами. То, как она дышала, когда я... Нет. Не сейчас.

Возбуждение пришло волной — без предупреждения, без разгона, сразу. Я почувствовал, как всё напрягается внизу живота, и стиснул зубы, и отвёл взгляд к окну, и стал смотреть на пальмы, на фонари, на разметку, на что угодно — только не на неё, не на её голову у меня на плече, не на то, как её грудь поднималась и опускалась при дыхании. Не на...

Мысль о том, что она помнит, — нет. Не помнит. Она бы сказала. Она не из тех, кто молчит, если что-то не так. Она бы устроила сцену, или холодно сообщила, или хотя бы отстранилась. А она — привалилась ко мне и заснула. Значит, не помнит.

Или помнит, но позволила этому случиться.

Нет. Хватит. Хватит.

Отель был небольшой, в три этажа, утопающий в цветущем кустарнике, с вывеской, светящейся мягким белым. Подъехали. Водитель вышел, открыл багажник, выгрузил багаж. Мать проснулась — резко, как от толчка, — открыла глаза, моргнула, выпрямилась. Она была рядом, ещё не до конца здесь. Потёрла шею, поправила волосы — привычным жестом, пальцами, от виска к затылку. Посмотрела на меня. Улыбнулась — коротко, мягко, той же непривычной мягкостью.

— Приехали, — сказала она.

Я кивнул. Отвёл взгляд.

В холле было прохладно и пусто. Ночная девушка-администратор за стойкой — молодая, с тонким лицом и значком на лацкане — подняла глаза и улыбнулась профессионально, ровно.

— Добрый вечер. Бронь на имя...

Мама назвала фамилию. Администратор застучала по клавиатуре, повернула монитор.

— Да, нашла. Двое. — она подняла глаза от экрана, — у вас был заказ на два одноместных, но сейчас свободны только номера на третьем этаже, разные концы коридора. Если хотите рядом — могу предложить один двухместный, с большой кроватью, второй этаж. Тоже свободен.

Я стоял рядом и молчал. Ждал. Это было её решение — её командировка, её бронь, её деньги. Я не имел голоса. Но внутри — что-то дёрнулось, и я замер, не дыша, ожидая.

Мать не посмотрела на меня. Не обернулась, не спросила «ты как?», не колебалась — или мне показалось, что не колебалась, потому что решение прозвучало быстрее, чем я успел его прожить.

— Нам подойдёт с большой кроватью, — сказала она.

Голос спокойный. Даже лёгкий. Как будто это было очевидно. Как будто иначе быть не могло.

Администратор кивнула, повернулась к принтеру, и из неё полезла полоска бумаги с регистрационными данными. Я стоял рядом с матерью, и наши плечи были почти вровень, и от неё пахло туалетной водой и кожей, и я старался дышать ровно, и у меня не получалось.

Она могла взять раздельные. Свободны. На разных этажах. Могла. Не взяла.

Почему?

Я не стал уточнять.

Документы оформили. Ключ-карточку — белую, с отелем на лицевой стороне — администратор протянула мне. Мать кивнула, сказала «спасибо», и мы пошли к лифту. Я нёс большую сумку и свой рюкзак, она катила свою сумку на колёсиках, — и она шла чуть впереди, и иногда оглядывалась. Не на чемоданы. На меня. Коротко, без повода, как будто проверяя, что я ещё здесь.

Номер был на втором этаже, в конце коридора. Дверь открылась с тихим щелчком. Я вошёл первым, включил свет, поставил чемоданы у стены.

Номер был обычный. Чистый, небольшой, с белыми стенами и тёмным деревом. Посередине — кровать. Большая, двуспальная, с белым покрывалом и подушками в два ряда. Два прикроватных столика, два светильника, стол у окна, шторы задёрнуты. Кондиционер гудел негромко, нагоняя прохладу.

Мать вошла, осмотрелась. Подошла к окну, раздвинула шторы — за ними был свет фонарей, дорожка, кусты, чёрное небо.

— Ничего, — сказала она. — Нормальный вид.

— Да, — сказал я.

Она стояла у окна, и свет от фонаря падал на неё сбоку, и я видел силуэт — плечи, талию, бёдра — через блузку, через ткань, и мне стало стыдно, что я это вижу, и одновременно — не стыдно, а что-то другое, и я отвёл взгляд к чемоданам, к стене, к двери ванной.

— Я первая в душ, — сказала она.

Не спрашивая. Просто сообщила. Открыла свой чемодан, достала что-то — я не смотрел, что именно, — и ушла в ванную. Дверь закрыилась. Включилась вода.

Я стоял посреди номера. Потом сел на край кровати. Матрас был мягкий, податливый, и я провалился чуть больше, чем ожидал, и кровать скрипнула тихо.

В ванной шумела вода. Мать мылась за закрытой дверью — за двумя метрами от меня, голая, под водой, и я не думал об этом. Не думал, во всяком случае старался.

Я смотрел на кровать. На покрывало — белое, гладкое, расстеленное ровно. На подушки, сложенные друг на друга. На две стороны — левую и правую. На расстояние между ними, которого почти не было.

Ночью мы будем лежать рядом. На этой кровати. Рядом. В одном номере, в чужом городе, вдвоём.

Вода в ванной выключилась. Я услышал, как что-то шуршит — ткань, движения. Потом дверь открылась.

Мать вышла.

На ней была майка. Тонкая, светлая, короткая — до талии, не ниже. И трусики. Обычные, не откровенные, но — трусики. Просто трусики, и майка, и мокрые волосы, зачёсанные назад, и лицо без косметики, и босые ноги на полу.

Дома она так не ходила. Дома — халат. Или длинная футболка, до колен, или пижама, или хотя бы шорты. Не это. Не майка, которая обтягивала грудь и не скрывала ничего — ни форму, ни того, что лифчика под ней нет. Я видел это сразу, увидел, не мог не увидеть, и кровь прилила к лицу, к рукам, к низу живота, и я отвернулся к окну.

— Так удобнее после душа, — сказала она, всё-таки поймав мой взгляд.

Я не смотрел. Я кивнул. Может, она улыбалась. Может — нет. Я не видел.

— Да, — сказал я. — Конечно.

— Ты тоже можешь пойти.

— Угу. Сейчас.

Я не двигался. Она стояла у двери ванной, и я чувствовал её присутствие, тепло, запах мыла и геля для душа, и не поворачивался, пока не услышал, как она прошла мимо меня к кровати, и матрас скрипнул, и одеяло шуршнуло. Тогда я встал, взял свои вещи — футболку, шорты — и пошёл в ванную.

Ванная была маленькая. Зеркало, раковина, полотенце на крючке. На полочке — её шампунь, её гель, её крем для рук. Её вещи. Я умылся, почистил зубы, разделся и встал под воду. Горячая, почти обжигающая. Я стоял неподвижно, вода текла по спине и плечам, и думал: она вышла так. В короткой майке и трусиках. Без лифчика. Передо мной. Знала, что я это увижу, но специально так сделала. Или ей всё равно? Или после таблеток она ещё не отошла?

Я вышел в шортах и футболке. Она лежала на кровати — поверх покрывала, на своей стороне, поджав ноги, с телефоном в руках. Майка задралась чуть, и я видел полоску кожи на бедре — тёплую, гладкую, и я отвёл взгляд и сел в кресло у стола.

— Давай закажем что-нибудь поесть, — сказала она. — Не хочу выходить.

— Давай.

Она листала доставку на телефоне. Я смотрел в свой, не читая. В голове — самолёт, полумрак, её дыхание, её голос: «дорогой, не останавливайся». Я перечитывал одно и то же сообщение трижды и не понимал ни слова.

— Пасту? — спросила она.

— Ммм, — я поднял голову. — Да, пасту можно.

— И вино, — она посмотрела на меня. — Ты будешь?

— Немного.

Она усмехнулась. Не «тебе нельзя», не «ты несовершеннолетний» — просто усмехнулась, и заказала.

Пока ждали еду, она лежала на кровати и листала телефон, и я сидел в кресле и делал вид, что тоже что-то читал. Разговор шёл — обычный, бытовой: завтра у неё встреча в десять, нужно выйти в девять, дорога минут двадцать, я могу гулять или посидеть в номере, жара днём тридцать два, лучше выходить утром.

— И вечером, — добавила она. — Вечером тут хорошо. Набережная, кафе.

— Ага, — сказал я.

Я периодически бросал на неё взгляды. Майка задралась выше обычного. Я видел её ноги, край трусиков и даже немного тёмных волос, которые выбивались и притягивали мой взгляд. Она обычно такого не позволяла. Я смотрел и сразу отводил взгляд, потом снова смотрел.

Стук в дверь. Еда.

Принесли пасту, салат, корзину хлеба, бутылку красного и два бокала. Я встал, принял пакет у курьера и закрыл дверь. Мать оставалась на кровати. Я расставил всё на маленьком столе у окна. Она налила вино — мне на дно, себе до половины.

— За командировку, — сказала она, и подняла бокал.

— За командировку, — я поднял свой.

Вино было тёплое, терпкое, и от него сразу потеплело в груди. Она пила — медленно, без спешки, и от вина она расслаблялась ещё больше, и смеялась, и рассказывала что-то про коллегу, про отчёт, про то, как кто-то перепутал даты, и я отвечал — «да», «ну ты же говорила», «серьёзно?» — но внутри был настороже весь, как натянутая струна, как стена, в которой трещина, и я боялся на неё дышать, чтобы не пошла дальше.

После ужина она откинулась на кровать — не вставая, просто откинулась, и закрыла глаза, и выдохнула — длинный, медленный, удовлетворённо.

— Хорошо, — сказала она. — Пойду посмотрю что-нибудь.

Она включила телефон, и свет экрана упал на её лицо, и я видел тень её ресниц на щеке, и мне хотелось встать и уйти, и не вставать, и остаться, и я остался в кресле и делал вид, что листаю ленту.

Время шло. Она смотрела что-то — без звука, с субтитрами. Я сидел. В номере было тихо: кондиционер, её дыхание, далёкий шум дороги за окном. Её ноги лежали на кровати, и я смотрел на них, и отводил взгляд, и снова смотрел.

— Я хочу спать, — сказала она. — Ты не против, если мы ляжем?

Она потянулась, майка задралась чуть выше, и я бегло увидел полоску живота. Сразу отвёл взгляд.

— Нет, — я сказал. — Конечно.

Она забралась под одеяло — со своей стороны, повернулась на бок, к своему столику. Выключила свет со своей стороны. Я выключил основной — настенный, у двери. Осталась только моя прикроватная лампа — тёплая, желтоватая, на столике рядом со мной.

Я лёг. Одеяло — между нами, но не разделённое, не как два разных — одно, общее, и я чувствовал, как матрас прогибался под её весом, и как она устраивалась, и как одеяло шевелилось, пока она находила положение.

Между нами было — двадцать сантиметров? Тридцать? Расстояние, которое можно преодолеть одним движением, одним поворотом.

Я лежал на спине. Смотрел в потолок. Слушал.

Её дыхание становилось ровнее. Она засыпала. Снова как в самолёте. Только тогда были таблетки, от которых она проваливалась глубоко. Сейчас таблеток не было. Только вино. Она засыпала сама, и в любой момент могла проснуться — от любого звука, от любого прикосновения.

И никого больше не было. Только мы. В номере, в чужом городе, ночью.

Эта мысль — одновременно — пугала и возбуждала. Сильнее, чем в самолёте. В самолёте были пассажиры, стюардессы, шум, полумрак — анонимность, толпа. Здесь — никого. Тишина. Одна дверь, один замок, одна кровать.

Я лежал и слушал, как она дышит, и считал вдохи — её, не свои — и её дыхание замедлялось, и я ждал.

Минуты шли. Десять, может — пятнадцать. Может, двадцать. Я не знал. Телефон лежал на столике, но я не проверял. Я лежал и слушал и ждал, пока её дыхание не станет таким, которое бывает только во сне — ровное, беззвучное, с едва заметным удлинением выдоха.

Оно стало таким.

Я повернулся на бок. Медленно, по миллиметру, стараясь не сдвинуть матрас, не скрипнуть. Лёг лицом к ней.

Она спала спиной ко мне. Затылок, шея, линия плеча под одеялом. Волосы — мягкие, высохшие, пахнущие шампунем — разложены по подушке. Одеяло обрисовывало фигуру — талию, бёдра, изгиб. Я смотрел, и в горле стояло что-то тяжёлое, тёплое, и сердце стучало — медленно, гулко, как в пустом зале.

Я поднял руку. Медленно. Над одеялом, над пространством между нами. Подержал — в воздухе, не касаясь. Потом — опустил. На её бок. Поверх одеяла.

Она не шевельнулась. Дыхание — ровное.

Моя ладонь лежала на её боку, и я чувствовал ее тело — сквозь одеяло, сквозь ткань, — и это было почти как в самолёте, но ближе, реальнее, без полумрака и гула двигателей, без седативных таблеток. Просто — ночь, отель, кровать, и моя ладонь на её боку.

Я сдвинул одеяло. Осторожно, на несколько сантиметров — вниз, открывая спину и бок. Майка — светлая, тонкая — лежала на коже, и под ней — тело, и я знал, каково это, трогать его, и помнил, и хотел снова.

Ладонь — на грудь сбоку. Через ткань майки. Мягко, невесомо. Я почувствовал, как сосок проступает через ткань — маленький, упругий — и сердце дёрнулось, и дыхание перехватило, и я замер.

Не двигался. Слушал.

Дыхание ровное. Спокойное. Она спала.

Я начал гладить. Медленно — круговыми движениями, по груди, по боку, по рёбрам. Пальцы — по ткани, по соску, снова — по ткани. Сосок твердел под моими пальцами, и я почувствовал это через майку, и это было — как в самолёте, но без таблеток, без тёмного салона, без отговорки «она всё равно ничего не почувствует». Она чувствовала. Тело — чувствовало. Даже во сне.

Она тихо вздохнула. Я замер. Пальцы — на месте, на соске, не двигались.

Она не повернулась, не открыла глаза. Дыхание — почти ровное, чуть изменившееся, но не проснувшееся. Я ждал. Секунды. Десятки секунд. Потом — продолжил.

Пальцы скользили по ткани, находили сосок, сжимали — легонько, едва. Другой рукой я упёрся в матрас, чтобы не упасть, чтобы не двинуться слишком резко, чтобы не...

Я понимал, что могу её разбудить, но желание коснуться голой кожи пересилило. Медленно, почти не дыша, я начал поднимать майку. Ткань поползла вверх по спине и боку, открывая тёплую гладкую кожу, линию позвоночника и рёбра. Грудь сбоку проступала мягко, сосок темнел в свете ночника

Рука легла на голую кожу. Я почувствовал тепло и гладкость всей ладонью, сосок под пальцами — уже без ткани. Он твердел. Ощущение прошло по руке и плечу, как ток, по всему телу.

Я гладил. Круговыми движениями, осторожно. Потом — пальцами по соску, кругами, лёгким нажимом. Она дышала чаще — чуть, едва заметно, но я слышал. Грудь поднималась и опускалась под моей рукой, и я двигался с ней, в такт, и это было — как танец, как что-то, у чего не было названия.

Сначала она не поворачивалась. Спала спиной ко мне. Я ласкал, и тело откликалось — тёплое, податливое. Я почти не думал и почти не боялся. Почти. Потом она медленно повернулась на спину, не просыпаясь. Майка осталась задранной почти до ключиц, обе груди были открыты. В свете ночника я видел их ясно. Я замер, резко убрал руку и перестал дышать.

Она лежала на спине. Глаза — закрыты. Дыхание — сонное, медленное. Майка — задрана. Одеяло — наполовину сползшее, открывая живот, талию, край трусиков.

Я лежал рядом, неподвижно. Рука — рядом с ней, на простыне, не касаясь. Страх — холодный, острый — пробежал от затылка до поясницы. Сейчас откроет глаза. Сейчас увидит меня рядом, себя — раздетую, майку — задранную. Сейчас.

Секунды. Десятки секунд. Она не двигалась. Дыхание — ровное. Глаза — закрыты. Лицо — спокойное, сонное, без напряжения, без удивления.

Не проснулась.

Я ждал. Минуту. Может — больше. Сердце колотилось так, что я был уверен — она слышит. Что она проснётся от стука моего сердца, если не от прикосновения. Но она не просыпалась.

Потом я наклонился.

Медленно, будто двигаясь в воде, я наклонился ближе. Её грудь была прямо перед лицом — тёплая, сосок поднимался и опускался вместе с дыханием. Я коснулся его губами.

Легко. Как бабочка. Как порыв ветра.

Кожа была тёплой и мягкой. Я почувствовал, как сосок под губами чуть затвердел, и задержал дыхание.

Она тихо выдохнула. Не словом, не вздохом — просто воздух вышел чуть быстрее. И бёдра — бёдра двинулись, едва, — и ноги раздвинулись, и одеяло сползло окончательно, и она лежала передо мной — в задранной майке, в трусиках, с разведёнными ногами, и грудь была у моих губ, и я замер.

Глаза — закрыты. Лицо — сонное. Не просыпается.

Я не отстранился. Губы — на груди. Чуть — открыл рот, и язык — по соску, медленно, по кругу. Она дрогнула — вся, лёгкой дрожью, — и выдохнула, и бёдра подались чуть вверх. Я продолжал — губами, языком, мягко, медленно, по соску, по груди, по коже вокруг. Свободная рука — та, что лежала на простыне — двинулась. Вниз. По животу.

Кожа — голая, тёплая. Я почувствовал, как мышцы напряглись под пальцами — лёгкое сокращение, дрожь — и я гладил, медленно, по животу, вниз, и пальцы нащупали край трусиков. Ткань. Резинка. Я замер — на мгновение, на вдох, на выдох — и продолжил.

Ладонь — на трусики. Между ног. Через ткань. Я почувствовал тепло — густое, влажное, — и форму, и мягкость, и я гладил — медленно, всей ладонью, потом — пальцами, по ткани, и ткань становилась влажной, и это было — как в самолёте, но ближе, реальнее, без таблеток, без тёмного салона.

Она сжала бёдра. Не оттолкнула, а зажала мою руку между ног, в тепле и влаге. Двигаться широко я больше не мог, только пальцами, мелко и осторожно, по уже мокрой ткани. Она тихо вздыхала, бёдра напрягались вокруг моей руки. Я продолжал ласкать грудь губами и ее через трусики пальцами. Всё это было как во сне, и я уже не понимал, кто из нас спит.

Она развела ноги. Медленно, ослабив зажим. Моя рука освободилась. Я продолжал ласкать - через трусики, увереннее, и ткань была мокрой, и бёдра подавались навстречу, и я почувствовал, как она дышит — чаще, глубже, и тихий звук, не стон, скорее — выдох с голосом, с чем-то, что не было словом.

Я медленно просунул пальцы под резинку трусиков. Кожа под тканью была голой, мокрой и горячей. Я замер. Всё во мне замерло от этого прикосновения. Я чувствовал влагу, тепло и мягкость и какое-то время просто не двигался. От того, что я касался её уже напрямую, у меня перехватило дыхание. Я закрыл глаза и чувствовал только это.

Потом я начал двигаться. Сначала медленно гладил внешние губы круговыми движениями. Она дрожала лёгкой непрерывной дрожью, дыхание участилось. Я нашёл то, что искал — маленькое, тёплое, набухшее. Клитор. Положил на него палец и стал ласкать медленными осторожными кругами.

Она тихо застонала. Сквозь сон, сквозь закрытые губы — но я услышал, и это было — как в самолёте, «да, да, милый», но без слов, без имени, просто — звук, и тело, и дрожь.

Я продолжал. Движения были медленнее, чем мне хотелось, потому что я боялся разбудить её. Но тело откликалось: бёдра подавались навстречу, живот втягивался, грудь поднималась чаще. Она дрожала, и я ласкал её. Всё это происходило в свете ночника, в тишине номера, и я не верил, что это реально.

Она выгнулась, живот напрягся, бёдра поднялись и задрожали. Я чуть ускорил движения. Она тихо застонала сквозь сон, тело несколько раз сильно дрогнуло, потом резко замерло. Длинный выдох, и она обмякла. Дыхание стало ровным, медленным и глубоким, будто её совсем отпустило.

Я осторожно вынул руку из-под трусиков. Пальцы были мокрыми. Я замер на секунду и посмотрел на неё. Она спала. Глаза закрыты, лицо спокойное, дыхание ровное.

Я осторожно поправил ей трусики, опустил майку и накрыл одеялом до плеч. Она не шевельнулась.

Я тихо встал. Матрас скрипнул — я замер. Нет. Спит. Пошёл в ванную. Закрыл дверь. Включил свет.

Я стоял у раковины. Рука ещё пахла ею — тёплой, густой влагой. Я поднял её к лицу, вдохнул и закрыл глаза. Ощущение ударило сильно. Не думая и не сдерживаясь, я дрожащей рукой расстегнул шорты и начал дрочить. Стонал, не мог сдержаться, воздуха не хватало. Я опёрся на раковину, увидел в зеркале своё красное потное лицо с открытым ртом и кончил быстро и сильно, с протяжным стоном, который не успел заглушить. Потом стоял, обмякший и дрожащий, с мокрой рукой и пустой головой.

Привел себя в порядок, потом умылся. Холодная вода. Долго. Вытер руки полотенцем. Глубоко вдохнул. Выдохнул.

Я вернулся к кровати. Она лежала на спине под одеялом и не двигалась. Дыхание было ровным и сонным. Я лёг на свою сторону и отвернулся. Сердце колотилось так сильно, что мне казалось, она слышит каждый удар. Она не могла не почувствовать, но я так и не знал, спала ли она всё это время.

Наступило утро.

Я проснулся от света. Шторы были неплотно задёрнуты, на полу лежала полоса солнца. Я лежал неподвижно и слушал её дыхание рядом. Оно было ровным. Я не поворачивался и не знал, спит она ещё или уже нет.

Матрас качнулся. Она проснулась. Я услышал, как она потянулась, одеяло зашуршало, а дыхание стало короче и бодрее.

Я открыл глаза. Она лежала на боку, лицом ко мне. Глаза — открытые, спокойные. Смотрела на меня.

Я не двигался.

Молчание — секундное, минутное, вечное. Она смотрела на меня, и лицо было спокойное, без улыбки, без напряжения. Я не мог прочитать этот взгляд. Не мог понять, что за ним — утро, или сон, или что-то, что она знала и я не знал.

Потом она сказала:

— Мне опять снился странный сон.

Помолчала и добавила тише:

— Только я не уверена, что это был сон.

Она сказала это тихо, без улыбки и без вопроса. Я не понимал, считает ли она это сном или знает, что произошло, и говорит так, чтобы я понял, но не напрямую. Или она правда ничего не помнит и просто рассказывает сон.

— Какой? — я услышал свой голос, и он звучал — ровно, нейтрально, и я не верил, что он так звучит.

Она не ответила сразу. Посмотрела на меня ещё секунду-две, потом отвела взгляд к потолку.

— Не помню, — сказала она. — Но сон был хороший.

Я отвернулся к окну.

— Хорошо, — сказал я. — Раз хороший.

Она встала. Натянула что-то — я не видел, не поворачивался, слышал шуршание ткани — и пошла в ванную. Дверь закрыилась. Вода включилась.

Я лежал и слушал, как в ванной шумит вода. Внизу живота было тепло и тяжело, а в груди — неприятно и тесно. Мне хотелось большего, но я стыдился этого желания и боялся его.