Свет за шторами был белёсым, южным, не таким как дома. Я лежал на спине и смотрел в потолок, пока в ванной шумела вода. Дверь была закрыта на замок — щелчок я услышал чётко. Мой телефон лежал на тумбочке, экраном вниз. Я не хотел ни на что смотреть, ни о чём думать, но фраза уже крутилась внутри, как мелодия, которую не можешь заглушить.

Я повернулся на бок. Постель с её стороны была смята — простыня собрана складками, подушка вдавлена. Я смотрел на эти складки и думал: она помнит или нет? Что значит «странный»? Она подозревает? Или просто два раза проснулась с ощущением, которое не может объяснить?

Вода смолкла. Я быстро отвернулся к своей стороне, закрыл глаза.

— Артём, ты проснулся?

— Да, — я сел, потёр глаза. — Давно.

Я устал гадать. Пришло время идти на завтрак.

Завтрак был на первом этаже, в пристройке к холлу. Несколько столиков, пластиковые скатерти, буфетная стойка с термосами. Пахло свежим кофе и тостами. Мать налила себе кофе, мне — апельсиновый сок. Села напротив, обхватила чашку обеими руками. Лицо без косметики.

— Как спалось? — спросил я, потому что молчать было невыносимо.

— Странно, — она отпила кофе. — Но хорошо. Выспалась.

Я кивнул. Сердце екнуло. Опять странно.

— В смысле странно?

— Не знаю, — она посмотрела в чашку. — Обычно после такого... После таблеток в самолёте я потом днями отхожу. Голова тяжёлая, разбитость. Ты помнишь, я в прошлный раз, когда летали к бабушке — два дня приходила в себя.

Я помнил. Она тогда была вялой, заторможенной, засыпала на ходу.

— А сегодня — легко, — она подняла голову, и я увидел, что она смотрит на меня. Не в упор, а как-то сбоку, с прищуром. — Слишком легко. Вот это и странно.

Я поднял чашку с соком. Руки не дрожали — я следил за этим.

— Может, воздух. Южный.

— Может, — она не отвела взгляд. — Или... Может, это связано с моим сном?

Тишина длилась две секунды. Три. Четыре. Я чувствовал, как кровь приливает к ушам.

— В каком смысле?

— Не знаю, — она опустила чашку на блюдце. Фарфор стукнул по фарфору. — Мне кажется, во сне я... Неважно.

Она встала, подошла к буфету, стала резать хлеб. Я смотрел на её спину, и думал: она знает? Она чувствует? Или это просто утро после плохого сна, и она пытается собрать его по кускам?

Она вернулась с тостом и маслом. Села, стала намазывать, не глядя на меня.

— Ладно, — сказала она ровным голосом. — Мне к десяти. Выйдем в девять. Ты точно сможешь занять себя?

— Конечно.

— Не уходи далеко. Незнакомый город.

— Мам, мне не пять лет.

Она почти улыбнулась. Почти.

— --

В девять она вышла из ванной переодетая. Белая блузка с коротким рукавом, чёрная юбка чуть выше колена, туфли на невысоком каблуке. Волосы собраны в низкий хвост, тонкие серёжки. Пахла духами.

— Как я выгляжу? — спросила она, стоя перед зеркалом у двери.

— Нормально.

— «Нормально», — она скривила губу. — Спасибо, дорогой.

Дверь закрылась. Я остался один.

— --

Первый час я просто лежал. Потом ходил по номеру. Потом сидел на балконе, смотрел на стоянку, на дорогу, на далёкие жёлтые дома. Город был чужой, раскалённый, плоский. Я не хотел гулять, но оставаться в номере было невыносимо — кровать хранила запах её духов и что-то ещё, неуловимое, от чего у меня сжималось в груди.

Я вышел.

Улица была пустой и жаркой. Солнце стояло высоко, тени не было нигде. Я шёл и думал о ночи. О том, как её бёдра двигались навстречу моей ладони. О том, как она дышала. О звуках, которые она издавала — тихих, невольных, как у человека, которому снится что-то хорошее.

Я почти не видел улицы. Шёл и думал о ночи — о том, как она дышала, как бёдра подавались навстречу. На повороте слегка задел плечом девушку. Она обернулась. Ветер игриво трепал её мини-юбку, как будто заигрывал с ней. Немудрено — красивые, загорелые ноги приковывали внимание. Она посмотрела на меня оценивающе. Я извинился и пошёл дальше, почти не заметив её.

— --

Телефон зазвонил вечером. Я сидел на кровати, смотрел в стену. Экран высветил «Мама».

— Артём, после встречи мне пришлось выпить на банкете, забери меня, а то я за себя не ручаюсь.

Я услышал шум — музыка, голоса, звон посуды.

— Ты где?

Она назвала ресторан. Я нашёл в приложении. Двенадцать минут на такси.

— Еду.

На улице я поймал машину, показал адрес. Водитель — усатый, немолодой — кивнул, не глядя.

Ресторан был на второй линии, за магазином шин. Я нашёл её у бара — она сидела на высоком стуле, одной рукой опираясь на стойку. Глаза были мутные, голова чуть склонена. Блузка расстёгнута на одну пуговицу больше, чем утром. Мужчина рядом с ней что-то говорил, она кивала.

— Мам.

— О, — она повернулась, улыбнулась несфокусированно. — Вот и ты. Вот и мой...

Она соскользнула со стула. Я подхватил её под локоть.

— Спасибо, — бросил я мужчине у стойки. Он поднял бровь и отвернулся.

В такси её игривое настроение требовало выхода.

— Извините, — сказала она, наклонившись вперёд. — А вы давно на этой машине работаете?

— Давно, — он глянул в зеркало.

— Наверное, всякого повидали, — она улыбнулась расплывчато. — У вас глаза добрые. Как у моего…

Я смотрел на затылок водителя и злился. Поймал себя на этом: я что, ревную?

Она опустила голову на сиденье и тихо засмеялась. Водитель молчал.

— --

В номере я повёл её к кровати. Она села, стала расстёгивать туфли, пальцы не слушались.

— Тебе не стоило пить после таблеток, — сказал я. — И с водителем ты… ну, немного развязно.

Она подняла голову. Глаза мутные.

— Артём… Я просто выпила. Просто немного. После таблеток, да, я знаю. Но встреча была важная, отказаться было нельзя. А с водителем… дорогой, я с ним флиртовала, но ты же понимаешь, ничего серьёзного не было. Ты же понимаешь, что я люблю только тебя.

Она легла на спину. Юбка задралась до середины бедра.

Слова повисли. «Люблю только тебя». Она говорила «дорогой» и раньше, но сейчас это звучало иначе. Я смотрел на неё и не понимал: она знает, с кем говорит? Или путает меня с кем-то? С отцом?

— Спи, — сказал я.

— Мм, — она уже закрывала глаза. — Утром...

Дыхание выровнялось через минуту. Она спала на спине, одна рука вдоль тела, другая согнута на подушке. Я стоял над ней и смотрел. Потом выключил свет, оставил включенным ночник в ванной — полоска света падала на постель.

Я ушёл в ванную. Сидел на крышке унитаза, обхватив голову руками. Сердце билось тяжело. Я думал о её словах — «люблю только тебя». О том, как она это сказала. О том, что она была пьяна, и я злился, и злость эта не имела названия. И о том, не путает ли она меня с кем-то.

Я умылся. Холодная вода, капли на подбородке. Вернулся.

— --

Она лежала на боку, лицом к моей стороне кровати. Юбка сбилась, блузка натянулась на груди. Я лёг рядом с ней.

Я не двигался. Смотрел на её лицо — расслабленное, мягкое. Дыхание ровное, глубокое. Она спала.

Минуты шли. Я не знал сколько. Я лежал и слушал её дыхание и думал о том, что утром она спросила, не связан ли её сон со мной. И о том, что она выбрала этот номер. И о том, что она спала без таблеток. И о том, что она не проснулась, когда я трогал её. Или проснулась.

Её рука двинулась.

Медленно. Пальцы скользнули по простыне, нашли мою руку. Я замер. Сердце ударило в горло.

Она потянула. Не резко — лениво, как во сне. Моя рука двигалась, потому что я не сопротивлялся. Она положила её себе на грудь. Поверх блузки. Я чувствовал ткань, тепло под ней, и мягкое возвышение, и... моё горло пересохло.

Я не шевелился. Пальцы лежали на ткани. Она дышала — грудь поднималась и опускалась, и моя ладонь двигалась вместе с этим.

Её пальцы нашли пуговицы. Она расстёгивала их — медленно, одну за другой. Я слышал тихий звук ткани, пуговицы скользили сквозь петли. Потом она взяла мою руку и потянула вниз, и одновременно притянула мою голову к себе.

Моё лицо прижалось к её груди. Кожа была горячая, гладкая, пахла духами и чем-то под ними — чем-то живым, тёплым, мускусным. Я чувствовал её сердцебиение щекой.

Она выдохнула. Длинный, тихий выдох, как у человека, который наконец устроился удобно.

Я не двигался. Моё лицо было прижато к её груди, и я дышал через рот, и воздух был горячим и влажным, и я чувствовал, как в паху наливается тяжесть.

Мой язык двинулся сам. Коснулся кожи — солоноватая, гладкая, тёплая. Я провёл по ней, медленно, по изгибу к соску. Он был твёрдым, сморщенным, я обвёл его кончиком языка.

Она придвинулась ближе. Её тело прижалось к моему — живот к животу, бёдра к бёдрам. Я чувствовал жар сквозь ткань. Она взяла мою руку — ту, что лежала на её груди — и потянула вниз. Вдоль рёбер, по животу, к юбке. Ладонь легла на чёрные трусики между её ног. Ткань была тёплой и влажной.

Я замер. Мои пальцы лежали на ней, и я чувствовал тепло, и влагу, и то, как её тело пульсирует под моей ладонью.

Она раздвинула ноги. Тихий стон — не громкий, сквозь сон, как вздох, в котором что-то сжалось. Она подалась навстречу моей руке.

Я ответил — медленно. Пальцы двигались по ткани, чувствуя контуры под ней. Ткань промокла насквозь. Я сдвинул ее в сторону. Кожа под ней была гладкая, мокрая, горячая. Я вошёл пальцами — один, потом два — и она выгнулась, и воздух вышел из неё со звуком, который я уже слышал раньше.

— Да... — прошептала она, не открывая глаз.

Я двигал рукой. Она двигалась навстречу. Мои пальцы были внутри неё, и я чувствовал, как сжимаются стенки, как пульсирует всё тело. Я знал этот ритм — с прошлой ночи, с позапрошлой. Я знал, когда она ближе, когда дальше, когда ей нужно сильнее.

Я стянул шорты одной рукой. Прижался к ней. Головка коснулась её — горячей, скользкой, мокрой. Моё тело затряслось. Я прижался сильнее, почти вошел в нее, и она чуть развела бёдра шире, и подалась навстречу, и я чувствовал, как она раскрывается, как втягивает меня внутрь.

— Возьми меня, любимый.

Я застыл.

Слово повисло. «Любимый». Она никогда так не говорила. Не мне. Это слово не существовало между нами. Моя кожа покрылась мурашками, и возбуждение смешалось с чем-то холодным, тяжёлым, что легло на грудь.

Она не знает, кто я.

Или знает?

Я не мог определить. Её глаза были закрыты. Дыхание прерывистое, тело двигалось. Но слово — «любимый» — было обращено не ко мне. К кому? К образу? К сну? К мужчине, которого не было в этом номере?

Я замер. Остановился на пороге, хотя всё моё тело кричало, но я не мог.

Она приоткрыла глаза. Мутные, сонные, не фокусирующиеся.

— Почему... — голос хриплый, низкий. — Почему ты остановился...

Она двинула бёдрами — прижалась, попыталась сама. Я чувствовал, как скользит по мне, как давит. Моё тело хотело войти. Всё в мне хотело.

Я отстранился. Опустился ниже. Развёл её ноги — она не сопротивлялась, наоборот, согнула колени. Я опустил лицо между её бёдер.

Она пахла резко, густо, по-животному. Я коснулся языком — и она выгнулась, резко, всхлипнув. Вцепилась мне в волосы. Пальцы сжались, потянули, и я двигал языком, я опустил руку и начал ласкать себя, и всё смешалось: её запах, её стоны, её пальцы в моих волосах, моя собственная рука, ритм, который ускорялся.

Она стонала громче. Возможно сквозь сон — я не знал, спит она или нет. Тело двигалось, бёдра поднимались, толкались мне в лицо. Я чувствовал, как напрягается всё внутри неё — мышцы, стенки, бёдра, пальцы в моих волосах.

Оргазм накрыл её волной — несколько сильных сокращений, тихий вскрик, пальцы в моих волосах сжались до боли и отпустили. Она обмякла. Через несколько секунд я кончил сам — в ладонь, в простыню, с подавленным стоном, который я зажал в горле.

Её дыхание выровнялось почти сразу. Глубокое, ровное. Она спала.

Я сел на краю кровати. Руки дрожали. Лицо было мокрым от неё.

Она спала на спине, ноги раздвинуты, юбка задрана до талии. Блузка расстёгнута, грудь открыта. Я смотрел на неё и думал: я не мог оставить её в таком виде.

Я аккуратно снял с неё юбку и блузку, оставил только чёрные трусики, накрыл одеялом.

Она не шевельнулась.

— --

В ванной я стоял перед зеркалом. Лицо — моё лицо — было чужим. Глаза тёмные, губы сухие, на скуле красный след. От её бёдер? От подушки? Я не помнил.

Я смотрел на себя и задавал один вопрос. Не «зачем» и не «что я наделал». Другой.

Она знала?

Когда тянула мою руку — знала, чья это рука? Когда говорила «возьми меня, любимый» — к кому обращалась? Когда приоткрыла глаза и спросила, почему я остановился — она видела меня?

Или она спала. Или была слишком пьяна, слишком не отошла от таблеток, и всё это — сон, бред, тело, действующее без разума.

Я не знал.

Я умылся. Холодная вода, мыло, полотенце. Вернулся в комнату. Лёг рядом, лицом к ней. Её лицо было спокойным, расслабленным. Во сне она выглядела моложе. Я смотрел на неё и думал, и не понимал, и засыпал с этим — с её дыханием, с её запахом на моих руках, с вопросом, на который не было ответа.

— -----

Свет в номере был не утренний — слишком мягкий, слишком осторожный, будто кто-то давно задёрнул шторы и теперь свет просачивался по краям, серый и водянистый, как чай, который забыли на столе.

Я почувствовал взгляд и повернул голову.

Мать лежала на боку, лицом ко мне. Одеяло натянуто до плеч, край его ровной линией пересекал её ключицы. Волосы — светлые, спутанные на затылке — падали на подушку. Глаза открыты. Она смотрела на меня.

Не моргая. Не улыбаясь. Не сердито.

Спокойно.

Но в этом спокойствии было что-то, чего я не мог разобрать. Как когда смотришь на поверхность воды в тёмном месте — всё ровно, всё тихо, но ты знаешь, что там, под этим, есть глубина, и ты не видишь, что в ней.

Сердце сделало один тяжёлый удар, будто споткнулось.

— Мам?

Она не ответила. Не шевельнулась. Только глаза — серые, светлые, с расширенными зрачками в этом тусклом свете — продолжали смотреть. В них не было сна. Не было бреда. Она была здесь, полностью, целиком, и она смотрела на меня так, будто уже давно.

И тогда я вспомнил.

Вспомнил всё разом, не по порядку — кусками, рваными вспышками. Её рука, тянущая мою. Ткань блузки, расстёгивающаяся под моими пальцами. Её дыхание — частое, рваное, потом ровное. «Возьми меня, любимый». Мои ладони на её бёдрах. Её запах. Её голос, который обломился на «почему ты…».

Она лежала под одеялом до плеч. Я помнил, что снял с неё юбку. И блузку. Одеяло скрывало всё, но я-то знал — под ним на ней только трусики.

Господи.

Она не могла не заметить. Проснулась — и на ней ничего, кроме белья. Она должна была почувствовать это сразу: ткань одеяла на голой коже, отсутствие одежды, в которой она заснула — и теперь она смотрит на меня, и она знает.

Паника началась не в голове — в животе. Холодный, плотный ком, который разросся за секунду и поднялся к горлу. Что сейчас будет? Разнос? Пощечина? Она сядет, отодвинется, крикнет — «что ты сделал, что ты со мной сделал, ты что, совсем…» — или нет, не крикнет, она скажет тихо, тем самым голосом, от которого хуже любого крика, голосом, который она использовала, когда я в двенадцать разбил её телефон и даже не признался: «Я очень разочарована, Артём».

Я сглотнул. Во рту было сухо, как после ночи с открытым ртом.

— Мам, — сказал я снова, и голос не слушался, — я…

Она продолжала смотреть.

Секунды шли. Или минута. Я не мог определить. Время стало вязким, как мёд, и каждая секунда тянулась, пока я ждал — чего? Что она сделает? Что скажет? Я лежал, не дыша, мышцы напряжены так, что спину начало сводить, и ждал удара, который уже летел ко мне.

Потом она моргнула. Медленно, как кошка.

— Какой же ты дурак, — сказала она.

Голос тихий. Хрипловатый, со сна. Не злой. Не холодный. Я не сразу понял слова, потому что ждал чего-то другого.

— Какой же ты дурак у меня, — повторила она, и уголок её губ дрогнул — не улыбка, что-то другое, что-то, что я не мог прочитать. — Мучаешь и себя, и меня.

Я не двигался. Не дышал. Перед глазами поплыло, и я моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, пытаясь понять, о чём она — о чём? Она что, помнит? Она знала? Она всё это время — что?

— Мам, я…

— Тише.

Под одеялом её рука коснулась моего предплечья. По телу прошла волна — от места прикосновения вверх, через плечо, к затылку. Она потянула мою руку к себе, не резко, просто повела под одеялом. Ладонь легла на её тело.

Между ног.

И под ладонью не было ничего.

Ни ткани. Ни кружева. Ни резинки. Только кожа. Тёплая, гладкая, и — влажная.

Моя рука замерла. Пальцы — на ней, на этом месте, от которого у меня в голове выключилось всё, кроме гула, как от включённого на полную мощность усилителя, от которого вибрируют стены.

Она чуть прикрыла глаза. Не закрыла — прикрыла. Веки опустились наполовину, и я видел, как изменилось её дыхание — не испуг, не стыд, — просто вдох стал чуть глубже, и грудная клетка под одеялом поднялась чуть выше.

Я ждал. Ждал, что она скажет «стоп». Ждал, что отодвинется. Ждал, что это — проверка, ловушка, и сейчас она откинет одеяло и скажет: «Вот. Вот что ты хотел сделать, пока я спала. Вот что ты сделал».

Она не сказала.

Она чуть раздвинула ноги — едва заметно, на сантиметр, — и мой палец скользнул внутрь.

Я касался её. Мой палец — на ней, между складок, и она была мокрая, тёплая, и когда я двигал рукой — медленно, неуверенно, как слепой читает шрифт, — она выдохнула. Коротко. Тихо. Не стон — просто выдох, как у человека, который после долгого напряжения наконец отпускает что-то.

Я смотрел на её лицо. На её прикрытые глаза, на губы, которые чуть приоткрылись, Я искал в её лице что-то — разрешение, отказ, границу — и не находил ничего, кроме этого полузакрытого взгляда и ровного, чуть ускорившегося дыхания.

Потом она отпустила мою руку.

Я замер. Пальцы — на ней, в этом влажном тепле, — и она отпустила, и я не знал, что это значит: «хватит» или «дальше сам».

Она потянулась. Не ко мне — вниз, к моему телу. Её пальцы скользнули по моему животу, и мышцы под ними дёрнулись, и я почувствовал, как она цепляет край моих шорт — тех самых, в которых я заснул, — и тянет вниз.

Ткань сошла с бёдер. Прохладный воздух коснулся кожи, и все мысли осыпались. Осталась только дрожь и ощущение её пальцев.

Она стянула шорты до колен. Я помог — дёрнул ногой, и они упали на простыню. Одеяло сбилось, когда она двигалась, и я увидел её — сверху донизу, — и она была голая, полностью, и свет был серый и тусклый, и её тело было белым в этом свете, и я смотрел на неё и не мог поверить.

Голова кружилась. Не метафора — физически, как при температуре, когда комната плывёт и ты не уверен, где верх. Мне казалось, что я всё ещё сплю, что это — продолжение ночи, и сейчас я проснусь, и она будет лежать на своей стороне кровати, отвернувшись, и всё будет как раньше, как всегда, как должно быть.

Она сбросила одеяло на пол. И села сверху, перекинув ногу.

Я лежал на спине и смотрел вверх, на неё. Её колени по обе стороны от моих бёдер. Руки — на моей груди, опираясь. Волосы упали вперёд, и она убрала их одним движением, откинув назад, и я увидел её лицо — полностью, без преград, — и она смотрела мне в глаза.

Прямо. Открыто.

В этом взгляде не было сна. Не было бреда. Не было того мутного, расфокусированного, что я видел ночью, когда она приоткрыла глаза и не смогла закончить фразу.

Она была здесь. Она знала, где она. Она знала, на ком сидит.

Она опустила руку вниз. Пальцы обхватили меня, и я дёрнулся всем телом. Она подвела меня к себе, и кончик коснулся её — горячее, влажное. Она не отвела взгляд.

— Ну ты же этого хотел, глупый мальчишка? — сказала она.

Голос тихий. Ровный. Как будто спрашивала, хочу ли я чаю.

И она опустилась.

Медленно. Миллиметр за миллиметром. Я чувствовал, как она раскрывается вокруг меня, как тепло смыкается со всех сторон, как она принимает меня внутрь, — и это было не похоже ни на что, что я знал, что я себе представлял, что я делал в тёмной ванной, зажмурившись и стиснув зубы. Это было — другое. Это было — она. Горячая, тесная, живая, и она сжималась вокруг меня, и я чувствовал каждый миллиметр её изнутри, и у меня перехватило дыхание, и я вцепился в простыню, чтобы не застонать вслух.

Она опускалась до конца. Пока я не вошёл в неё полностью. Пока её бёдра не легли на мои. Пока не осталось расстояния между нами.

И тогда она остановилась.

Запрокинула голову. Закрыла глаза. Голос дрогнул, когда она сказала:

— Ну наконец-то. Сколько можно было ждать.

Она начала двигаться.

Не быстро. Медленно, поднимаясь и опускаясь, и я чувствовал, как она скользит по мне, как она сжимается и расслабляется, как её тело работает вокруг моего — ритмично, глубоко, — и я не мог дышать, не мог думать, не мог ничего, кроме как чувствовать. Её. Внутри. Тепло, которое не было похоже на тепло руки или рта — это было тепло всего тела, тепло изнутри, и оно пульсировало, и я чувствовал, как моё сердце бьётся в горле, в ушах, в том месте, где мы соединены.

Она двигалась, и её дыхание сбивалось, и грудь поднималась и опускалась, и я смотрел на неё — на её лицо, на её тело, на то, как мышцы на её животе напрягались при каждом движении, — и я поднял руки и положил их на её грудь.

Маленькая, аккуратная — и теперь она была в моих ладонях, и я чувствовал её соски, твёрдые, упирающиеся мне в пальцы, и я сжал — не сильно, осторожно, — и она выдохнула, и выдох превратился в звук, и её бёдра дёрнулись, и она ускорилась.

Я лежал и она двигалась на мне, и я был внутри своей матери, и это было — невозможно, невыносимо, прекрасно, ужасно, — и это не имело значения, потому что она двигалась, и я двигался вместе с ней, и ритм нарастал, и её пальцы впились мне в грудь, и она дышала рвано, быстро, и я чувствовал, как внутри меня что-то собирается — тяжёлое, горячее, неудержимое.

Она наклонилась. Её волосы упали мне на лицо, и я чувствовал их запах — пот и что-то цветочное, что от неё всегда, — и её дыхание обжигало мне шею, и она двигалась быстрее, и я хватал её за бёдра, и вскидывался навстречу, и кровать скрипела, и мне было всё равно.

Она застонала — громко, не прикрывая рта, не сдерживаясь, — и её тело напряглось, и я почувствовал, как она сжимается вокруг меня, — волной, судорогой, — и это было концом, я не мог больше, я кончил внутри неё, и это было так сильно, что я перестал видеть, слышать, думать, — только белый шум и волна за волной, и я держал её за бёдра, и она падала на меня, и я ещё двигался в ней, и всё кончалось.

Она легла на меня. Тяжёлая, тёплая, мокрая. Её дыхание — частое, горячее — на моей шее. Её сердце билось у меня на груди, и я чувствовал его, и оно билось так же быстро, как моё.

Мы лежали.

Она не двигалась. Лежала на мне, и её вес придавливал меня к кровати, и я не хотел, чтобы она двигалась. Я хотел лежать так и чтобы это никогда не заканчивалось, и чтобы время остановилось, и чтобы мы остались в этом сером утреннем свете, в этом номере, на этой кровати, и чтобы мир снаружи перестал существовать.

Потом она перекатилась. Легла рядом — на спину, рядом со мной, — и мы лежали плечо к плечу, и смотрели в потолок, и молчали.

Я не знал, сколько прошло. Минута. Десять. Час. Время снова стало вязким, но по-другому — не страшным, а пустым, как воздух после грозы.

— Всё это время ты знала? — спросил я.

Голос был мой, но чужой. Хриплый, тихий, как у человека, который долго молчал.

Она повернула голову. Посмотрела на меня. И — улыбнулась. Не широко, не показательно. Уголки губ приподнялись, и в глазах появилось что-то, чего я не мог прочитать — нежность? насмешка? усталость?

— Это останется моим секретом, — сказала она. — Не все секреты нужно знать.

Я смотрел на неё. На её лицо — расслабленное, без напряжения, без той маски, которую она носила всегда, — и не понимал, и понимал одновременно, и мне было всё равно, потому что она лежала рядом, и она была тёплая, и она улыбалась.

Я повернулся к ней. Обнял — неловко, не зная, куда деть руки, куда положить голову, — и прижался губами к её губам.

Она ответила. Её губы — мягкие, приоткрытые — двигались против моих, и её рука поднялась и легла мне на затылок, и пальцы скользнули по моим волосам, медленно, успокаивающе, как когда-то, когда мне было шесть и мне снился кошмар, и она пришла, и села на край кровати, и гладила меня по голове, пока я не уснул.

Только теперь это было по-другому.

Она гладила меня по голове, и я целовал её, и за окном начинался день, серый и водянистый, чужой, южный, город, в котором нас никто не знал.