3

Прошла неделя. Целая неделя — семь дней, сто шестьдесят восемь часов, и ни один из них не был похож на ту ночь. Мы жили как прежде: я готовила завтрак, он уходил на учёбу, возвращался, ужинал, сидел в телефоне, я смотрела сериалы, мы обсуждали ремонт — когда закончится, когда можно будет разъехаться по комнатам, какие обои выбрать в спальню. Обычные разговоры, обычные вечера. И ни слова, ни полслова о том, что случилось. Только соседка с косым взглядом и улыбкой доставала своими расспросами. Когда сын после ванны проходил мимо меня в трусах, я чувствовала запах его кожи — тот самый, ночной, — и внутри всё сжималось. Я отворачивалась, делала вид, что занята. Мы оба играли в одну игру, словно оба придумали правила: не вспоминать, не говорить, не смотреть.

Ремонт в спальне шёл своим чередом — рабочие приходили через день, стены уже были выровнены и загрунтованы, потолок еще не натянули, и потому мы по-прежнему спали в одной комнате. На разных кроватях. Я ложилась, обычно, и лежала в темноте, слушая, как он возится с телефоном, как потом ложится, как затихает. И каждый раз, когда он затихал, я вспоминала ту ночь. Между ног становилось горячее, и я поворачивалась на бок, с пальцами в пизде. И тихо кончала от мастурбации.

В субботу был корпоратив. Наш отдел — бухгалтерия, четыре женщины и один мужчина, которого мы разумеется не пригласили, — собрался в кафе «У фонтана», том самом, где мы отмечали все праздники с девченками: Восьмое марта, Новый год, дни рождения. Я не хотела идти. Честно — не хотела. Но Светка, наша главбухша, сказала, что если я не приду, она лично приедет за мной на такси и вытащит из дома. Я надела тёмно-синее платье, которое купила ещё весной и ни разу не надевала, подкрасила губы, накинула пальто, посмотрела на себя в зеркало и подумала: «Нормально. Ещё ничего». Сын был дома, а я ушла, чувствуя его взгляд на своей спине или точнее на попе.

В кафе было шумно, тепло, пахло жареным мясом и вином, сигаретным дымом. Мы сидели в углу, за большим столом, и к десяти вечера я уже была навеселе — не пьяная, но расслабленная, тёплая, такая, когда все проблемы кажутся далёкими и неважными. Светка, крупная блондинка с громким смехом, разливала вино, Наташка — тощая, вечно нервная, с вечно недовольным мужем — грызла семечки, а Маринка, самая младшая в отделе, сорокапятилетняя, с двумя детьми и разводом за плечами, курила одну за другой и рассказывала, как ходила на свидание с каким-то мужиком из интернета.

— И вот, девочки, — говорила она, затягиваясь, — приходит он. Весь такой из себя, в костюме, цветы принёс. А я смотрю — и понимаю, что не хочу. Вообще. Ни его, ни цветов, ни этого всего. Посидели в ресторане, он что-то рассказывает про свою работу, а я думаю только об одном: когда это закончится и можно будет поехать домой и лечь спать.

— А потом? — спросила Светка, подливая всем.

— А потом он меня довез до дома и поцеловал. У подъезда. И знаешь, что? Ничего. Ноль. Как в стенку. Я стою и думаю: «Господи, я что, совсем умерла?» — Маринка затушила сигарету и вздохнула. — Вот раньше, помните, как было? Кровь кипела, руки тряслись, ночь не спали - трахались как бешеные. А сейчас — как будто выключатель сломался.

— Ой, не говори, — подхватила Наташка, делая глоток из бокал. — У меня с Витькой вообще беда. Он приходит с работы, ужинает, ложится на диван и засыпает. Я рядом ложусь, думаю — ну хоть обнимет. А он храпит. Я ему говорю: «Вить, ну может уже долг супружеский выполнишь?» А он: «Устал, Наташ. Давай завтра». И так каждый день. Я уже забыла, когда меня последний раз... ну, вы понимаете.

— Понимаем, — кивнула Светка. — У меня с моим то же самое. Но я нашла выход. — Она загадочно улыбнулась и наклонилась к нам. — Купила себе... ну, игрушку. Вибратор. И ничего, живу.

— Светка! — ахнула Маринка. — Ты серьёзно?

— А что такого? — Светка пожала плечами. — Мне сорок восемь, у меня муж, который меня не хочет, и что мне, в монастырь идти? Я лучше сама себя порадую. Иногда даже лучше, чем с ним.

Я слушала их и чувствовала, как во мне поднимается что-то тёплое, тягучее. Вино разливалось по телу, и вместе с ним просыпалось то, что я гнала от себя всю неделю. Я вспомнила ту ночь — как он вошёл в меня, как заполнил целиком, как я кричала, и как потом было сладко и стыдно. И тут же одёрнула себя. «Не думать. Нельзя думать».

— А ты, Лен? — Светка повернулась ко мне, и в её глазах блеснул пьяный интерес. — Ты что-то молчишь. У тебя-то как? Ты у нас одна, можно сказать, свободная женщина. Мужа нет, сын взрослый. Неужели никого?

Я сделала глоток вина, чтобы потянуть время. В голове пронеслось: «Скажи что-нибудь. Что угодно. Только не правду».

— Да что ты, Свет, — я усмехнулась, стараясь, чтобы это звучало беззаботно. — Какой там. Работа, дом, ремонт этот проклятый. Мне бы до кровати доползти, не то что до мужчины.

— Ну-ну, — Светка прищурилась. — Не заливай. Я тебя знаю. Ты в прошлом году вон с каким огнём в глазах рассказывала про мужика какого то. Помнишь? Ещё говорила, что он тебя на руках носил, не срослось?

— Это было давно, — отрезала я, но голос дрогнул. — И закончилось ничем.

— А я слышала, — вдруг встряла Наташка, понизив голос, — что у тебя кто-то появился. Тамара говорила, с твоего подъезда которая, что слышала у тебя из окна... ну, это самое. Стоны. Крики. Говорит, думала — молодежь где то, а потом все таки прислушалась получше где стонут — ты это, ну...

Все трое уставились на меня. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу, и поспешила рассмеяться.

— Ой, девочки, ну вы даёте. Это сериал. Я вам клянусь — сериал. Там такие страсти. Тамара эта вечно всё перепутает и приукрасит

— Сериал, значит, — протянула Светка, но в её голосе слышалась усмешка, и она не стала давить. Вместо этого откинулась на спинку стула, поправила бретельку топа, который сполз с плеча, и обвела нас всех мутным, но хитрым взглядом. — Ладно, Ленка, не хочешь — не рассказывай. Но раз уж мы тут все свои и все под градусом, давайте по-честному. Вот каждая из нас — как бы хотела, чтобы её трахнули? Не как в жизни, а как в мечтах. Чтобы утром стыдно было вспоминать, но чтобы в тот момент — до звёзд в глазах.

Маринка хохотнула, затушила очередную сигарету в стеклянной пепельнице и подперла щёку кулаком. Худенькая, с короткой стрижкой и маленькой грудью, которая почти не угадывалась под свободной футболкой. Она первой и начала.

— Ну, я скажу, — Маринка потянулась за бокалом, отпила, поморщилась. — Значит, так. Я бы хотела, чтобы меня взяли жёстко. Без этих сюсюканий, без «как ты, милая», без прелюдий на полчаса. Чтобы он, толкнул меня на стену лицом, задрал юбку, спустил трусы — и сразу, без разговоров. Чтобы я чувствовала его руку на затылке, как он давит, наклоняет, и чтобы член вошёл сразу, до конца, так, что у меня дыхание перехватило. И чтобы он не спрашивал ничего. Просто трахал. Быстро, глубоко, шлёпал по заднице, тянул за волосы. Я бы стонала, наверное, так: «Ах... да... ещё... жёстче...» — она произнесла это низким, гортанным голосом, и у меня по спине пробежал холодок. — И чтобы он кончил мне на спину. Или на задницу. Чтобы я потом чувствовала, как это стекает.

— Ну ты даёшь, Марин, — Наташка покачала головой, но глаза у неё заблестели. Она была самая старшая после меня — 51, двое детей, муж-инженер, с которым она жила двадцать лет с лишним и которого, судя по всему, давно не хотела. Худая, с длинными светлыми волосами, которые она собирала в хвост, с морщинками у глаз и тонкими губами, которые она постоянно поджимала. — А я бы хотела... — она замялась, покраснела, но вино сделало своё дело. — Я бы хотела медленно. Чтобы он меня раздел, медленно. Снял кофту, лифчик, потом долго целовал грудь. У меня грудь, знаете, чувствительная. Я бы, наверное, уже кончила, пока он только соски лизал. А потом — чтобы он меня положил на спину, раздвинул ноги и вошёл медленно. Очень медленно. Чтобы я чувствовала каждый сантиметр. И чтобы двигался не быстро, а так... тягуче. Глубоко. И смотрел мне в глаза. Я бы стонала тихо, вот так: «М-м-м... о-о-о... да... вот так...» — она прикрыла глаза, и я видела, как её пальцы, лежавшие на столе, слегка задрожали. — И чтобы он кончил внутрь. Чтобы я потом лежала и чувствовала, как из меня вытекает. И чтобы обнял. Крепко. Вот этого мне не хватает сейчас.

— Ох, Наташ, — Светка вздохнула и покачала головой. Она была самой уверенной из нас — крупная, с пышной грудью, которую она не стеснялась выставлять напоказ, с ярко накрашенными губами и крашеными в рыжину волосами. Сорок восемь лет, — А я хочу, чтобы меня трахали долго. Часами. Чтобы я кончила три раза. Или четыре. Чтобы он меня и в рот, и в киску, и в попу — всё, что можно и куда можно. Чтобы я стояла на коленях, а он держал меня за голову и входил в горло, и чтобы я давилась, но не отстранилась. А потом — чтобы взял сзади, раком, в попку и чтобы я чувствовала, как его яйца бьются о мою пизду. И чтобы стонала так, что соседи стучали по батарее. Вот так: «О-о-о, бля-а-адь, да! Ещё! Глубже! В жопу меня, да!» — она произнесла это громко, почти крикнула, и на нас обернулись из соседнего стола. Светка захохотала, ничуть не смутившись. — А что? Я честно.

Я сидела, слушала их, и чувствовала, как внутри всё закипает. Вино, их голоса, их откровенные, грязные слова — всё это смешалось, ударило в голову, и низ живота отозвался тягучей, горячей волной. Я сжала бёдра, но это не помогло. Трусики под платьем стали влажными — сначала чуть-чуть, потом сильнее, и я почувствовала, как сок медленно, тягуче пополз по промежности, пропитывая тонкую ткань трусиков. Я сидела, прижавшись к стулу, боясь пошевелиться. И от этого осознания становилось ещё хуже. Или лучше. Я уже не понимала.

— Лен, а ты? — Светка повернулась ко мне, и в её глазах плясали пьяные бесенята. — Ты-то как хочешь? Ну, по-честному.

Я сглотнула. В горле пересохло. Я чувствовала, как пульсирует между ног — ритмично, настойчиво, в такт сердцу. Жаль, что не могу сказать правду. Не могу сказать, что ровно неделю назад мой сын трахал меня в нашей квартире, что я кричала так, что соседка заслушалась под окнами, что я до сих пор чувствую его член внутри, когда закрываю глаза. Я не могу этого сказать. Никогда.

— Я... — начала я, и голос сорвался. Я откашлялась, взяла бокал, сделала большой глоток. — Я бы хотела... — Светка смотрит. Наташка смотрит. Маринка смотрит. — Я бы хотела, чтобы меня взяли неожиданно. Чтобы я не ждала, не готовилась. Просто — раз, и всё. Чтобы он подошёл сзади, когда я мою посуду, или читаю, или просто стою у окна, обнял, прижался, что бы почувствовала, какой у него твёрдый. И чтобы не дал опомниться. Задрал платье, спустил трусы — и вошёл. Стоя. Чтобы я руками упёрлась в стол, или в стену, или в подоконник, и чтобы он держал меня за бёдра и входил глубоко. И чтобы я стонала... — я закрыла глаза, и передо мной встала та ночь, мой сын, его лицо, его руки, его член внутри меня.

— «А-ах... да... вот так... не останавливайся...» — я выдохнула это тихо, почти шёпотом. Я тут же осеклась, отпила вина. — Ну, в общем, что-то такое. Чтобы неожиданно. Чтобы я не успела опомниться. Просто — раз, и уже хорошо.

— Ага, — Светка прищурилась что то все таки заподозрив, но не стала копать. Она вообще любила копать, но сегодня уже была слишком пьяна, чтобы всерьёз за кем-то охотиться. — «Неожиданно». Знаем мы эти неожиданности. Это когда ты уже полгода не траханная, а потом тебя в тёмном подъезде зажимают, и ты такая: «Ой, что вы делаете», а сама уже мокрая, как... ну, ты поняла.

Маринка заржала, Наташка прыснула в кулак, и на этом разговор пошёл дальше — про мужиков, которые не звонят, про бывших, которые звонят слишком поздно, про то, что в сорок восемь найти нормального почти невозможно, потому что все нормальные либо женаты, либо пьют, либо и то и другое. Я слушала их вполуха, кивала, поддакивала, а сама сидела и чувствовала, как между ног так и не утихло волнение. Сок из моей киски — пропитал трусики насквозь, и теперь я сидела на стуле и чувствовала, как влага на трусах прилипает к коже, как тянется тонкой ниточкой, когда я чуть-чуть сдвигаю бёдра. Я сжала ноги под столом, надеясь, что никто не заметит, и в этот момент поймала на себе взгляд Светки. Она смотрела на меня, прищурившись, и улыбалась уголком рта. Знала. Или догадывалась. Или просто видела, что я плыву, а может и сама в таком же состоянии была.

— Ладно, девочки, — Светка хлопнула ладонью по столу, поднимаясь. — Хорош. По домам. Мне ещё доехать надо, а я уже не то что на ногах — на честном слове не стою, преувеличив немного сказала она, и мы слегка посмеялись.

— Ой, даааа. До дома, — Маринка улыбаясь мечтательно потянулась, выгнув спину, и её маленькая грудь обозначилась под футболкой. — Я домой приду, налью себе ванну и... — она подмигнула. — Подрочу. Честно. После таких разговоров грех не подрочить.

— А я, — Наташка встала, поправила хвост, — я тогда тоже приду, Витька уже спит, наверное. Я тоже в ванную, включу воду, чтобы не слышно было, и... ну, вы поняли. Мне сегодня точно надо. Аж зубы ломит.

— Вот-вот, — Светка накинула пальто, застегнула на одну пуговицу, потому что вторая оторвалась, как она за неё взялась. — Я тоже дома расслаблюсь со своим резиновым дружком. Мужу скажу, что голова болит, а сама... — она рассмеялась, громко, на всё кафе. — В общем, девочки, вечер удался. Лен, ты как? Дойдёшь или со мною на такси?

— Дойду, — я встала, и колени оказались ватными. — Тут два квартала же, хочу прогуляться.

Мы вышли на улицу, и осенний холод ударил в лицо — резкий, сырой, с запахом мокрых листьев и дыма. Было темно, фонари горели через один, и в их свете моросил мелкий дождь. Мы постояли ещё минут пять, обнимаясь, смеясь, обещая друг другу, что в следующий раз так же соберёмся в нашем составе, и разошлись в разные стороны. Я пошла домой одна, и всю дорогу чувствовала, как трусики липнут к телу, как каждый шаг отдаётся в низу живота тупой, ноющей болью. Я думала о том, что скажу сыну. Думала о том, что он сейчас делает. Думала о том, что если он лежит в своей кровати и ещё не спит, то я, наверное, когда лягу к себе, просто, скажу «привет», и откину одеяло. Опять.

Зашла в подъезд, подошла к своей двери, открыла, зашла в квартиру и увидела его на кухне — он сидел в одних спортивных штанах, без футболки, и смотрел телевизор, — я поняла, что ничего не получится. Он повернулся, и я увидела его плечи, его грудь, его руки, которые я помнила на своём теле, у меня внутри всё сжалось, я снова потекла, тёплая, тягучая, я сжимала мышцы пизды, чтобы она не потекла по ноге, от такого изобилия.

— Ты рано, думал к утру придешь, — улыбаясь сказал он, хотя время было уже около полуночи, и голос у него был хриплый, как будто он только что проснулся. Или как будто он тоже весь вечер думал о том же, о чём и я.

— Да, — я сняла пальто, повесила на крючок. Руки дрожали. — Устали все. Разошлись.

Я прошла на кухню, налила себе воды, выпила залпом. Он смотрел на меня — я чувствовала его взгляд спиной, между лопаток, и этот взгляд был как прикосновение. Я поставила стакан, обернулась. Он сидел на стуле, телевизор что-то бормотал.

— Мам, — сказал он тихо. — Ты... всё нормально?

— Нормально, — ответила я, и голос сорвался. — Всё нормально. Просто... — я не знала, что сказать. Я стояла в платье, которое пахло вином и чужими сигаретами, и чувствовала, как между ног пульсирует, как ноет, как требует.

— я подошла к раковине, помыла руки и повернулась к нему.

Он смотрел на меня, не отводя глаз, и я почувствовала, как внутри всё сжалось — сначала горло, потом грудь, потом низ живота, —я текла как сучка, трусики прилипли к промежности насквозь, пропитанные соком.

Я взялась за подол платья. Тёмно-синяя ткань, тяжёлая, с блеском, поползла вверх — по бёдрам, выше, до самой талии. Я задрала её до пояса, обнажив живот, и он увидел колготки — тонкие, чёрные, — и трусики под ними, пятно влаги, расплывшееся по ткани. Я просунула большие пальцы под резинку и потянула вниз. Колготки пошли туго, с шелестом, цепляясь за кожу, и я согнулась, стягивая их с бёдер, с коленей, с щиколоток, и наконец они упали на пол бесформенной чёрной лужицей. Трусики я сняла следом — они были мокрые насквозь, тяжёлые, и бросила их туда же, на пол, они легли рядом с колготками.

Я выпрямилась, — и запустила руку под подол, между своих ног. Мои пальцы скользнули по промежности, просунула в пизду, как там всё горячо, мокро, как сок покрыл каждую складочку, как он тянется между пальцами тонкими нитями. Я провела ладонью — медленно, от лобка до заднего прохода, — собирая всё, что натекло за этот вечер, за эти разговоры, за эти стоны чужих женщин, за эти мысли о нём. Ладонь стала скользкой, мокрой, я вытащила руку подошла ближе к сыну и протянула её к его лицу, дотронулась ею к его губам и носу.

Он не отстранился, ноздри у него раздувались, как у зверя, который чует добычу, он вдохнул — глубоко, жадно, — и его глаза закрылись на секунду, как от боли. А потом он открыл рот, и я провела ладонью по его языку, размазывая свой сок по губам, по языку. Он обхватил моё запястье, прижал ладонь к лицу, слизывая остатки, его язык прошёлся по моей ладошки, горячий, шершавый, и у меня подкосились колени.

Я взяла его за руку. Он встал, и мы пошли в спальню — через коридор, мимо закрытой двери с ремонтом, мимо зеркала в прихожей, где я на секунду увидела нас: женщина в платье, с голыми босыми ногами, с растрёпанными волосами, и парень в одних штанах, с напряжённым членом, который выпирал вперед. Я щёлкнула выключателем в коридоре, и свет погас. потом зайдя в комнату — погасила свет в комнате. Остался только уличный фонарь за окном, который бросал в комнату жёлтое пятно, и дождь, который сильнее заморосил по стеклу.

В спальне было темно, но не настолько, чтобы не видеть. Я подошла к своей кровати, — и легла на спину, не снимая платья. Только задрала его до самого пупка, и ткань собралась складками, обнажив немного живот, бёдра, лобок, всё, что было ниже. Я лежала и смотрела, как он раздевается. Как стягивает штаны — рывком, вместе с трусами, — и его член выскакивает, тяжёлый, тёмный в полумраке, с блестящей головкой, и как он переступает через упавшую одежду и лезет ко мне. Он лёг на меня сверху, кровать скрипнула, и его тело накрыло моё — горячее, тяжёлое, — и я почувствовала его член у себя на животе, твёрдый, пульсирующий.

Мы не сказали ни слова. Ни он, ни я. Только дыхание — его, частое, горячее, у меня над ухом, и моё, которое сбилось, стало коротким, как перед прыжком в воду. Он приподнялся на локтях, посмотрел на меня сверху, и в свете фонаря я увидела его лицо — сосредоточенное, и родное. Я шире раздвинула ноги, головка скользнула по промежности — туда-сюда, раз, другой, — размазывая влагу, ища вход. И потом он вошёл.

Медленно. Сначала головка, потом ствол — сантиметр за сантиметром, — и я почувствовала, как меня растягивает, заполняет, как стенки обхватывают его, приспосабливаясь, и как где-то глубоко, в самом конце, что-то отзывается тупой, тянущей болью. Я выдохнула — длинно, со стоном, — и этот стон прозвучал в темноте комнаты, как чужой голос. Он вошёл до конца и замер, и я почувствовала его всего — твёрдого, горячего, пульсирующего внутри, — и мои руки сами поднялись и легли ему на спину, на попу, притягивая ближе.

Он начал двигаться. Сначала медленно, плавно, выходя почти до конца и снова погружаясь, и я чувствовала каждый сантиметр, каждую складку, каждое движение, и с каждым толчком из меня вырывался звук — тихий, гортанный, — «ах... ах... ах...»

Он начал трахать меня — сначала робко, потом всё увереннее, — и вскоре мы уже стонали в унисон, два голоса в темноте, которые сплетались и расплетались, как тела на скрипучей кровати, снова этот скрип раздается в комнате, это все же было здорово. Я слышала себя со стороны и не узнавала: этот голос, низкий, грудной, с хрипотцой, не мог принадлежать женщине, которая ещё утром варила кашу и ругалась на соседей за брошенный окурок под дверью. Но это была я. Это была я, и это было сладко.

— А-ах... — вырывалось у меня с каждым толчком. — Ох... да... вот так...

Он вошёл до основания, наши лобки прижались друг к другу, я вскрикнула — резко, коротко, будто меня ударило током. Глаза распахнулись сами, и я посмотрела на него снизу вверх, на его тёмный силуэт, на его лицо, наполовину скрытое тенью, и в свете уличного фонаря увидела, как блестят его глаза. Он смотрел на меня так, словно видел впервые — с удивлением, с жадностью, с чем-то тёмным, что я не могла назвать. И я поняла, что смотрю на него так же.

Он наклонился и поцеловал меня в шею. Губы у него были горячие, влажные, от этого поцелуя по всему телу прошла волна — от затылка до пяток, — и как внутри всё сжалось, обхватило, сдавило. Он застонал мне в шею — глухо, протяжно, — и от этого стона у меня подкосились бы ноги, если бы я стояла.

Я обхватила его ногами, скрестила их у него за спиной, и мои бёдра задвигались навстречу — хочу быстрее, хочу жёстче, хочу глубже. Платье, задранное до пупка, сбилось в складки под грудью, и его живот, горячий и гладкий, скользил по моему, наши тела взмокли, пот смешивается с потом, кожа становится скользкой и липкой. Кровать под нами ходила ходуном, стонала в такт нашим стонам.

— Ещё, — прошептала я, и голос сорвался на писк. — Ещё, не останавливайся...пожалуйста

Он ускорился. Толчки стали короткими, частыми, резкими, и с каждым из меня вырывался звук — «ах! ах! ах!» — уже без стыда, без оглядки, просто звук, который рвался из груди, как пар из чайника. Я вцепилась пальцами в его спину, и он зашипел сквозь зубы, но не остановился, только ко мне всем весом, и я почувствовала, как его член внутри меня стал ещё твёрже, ещё толще, ещё глубже.

Он трахал меня без разговоров лишь мычал и глухо стонал — без слов, только звуки, только дыхание, только скрип кровати и шорох простыни и моего платья. В какой-то момент он вышел — резко, полностью, присел на колени, я не сговарившись с ним поднялась, перевернулась на колени встав раком и опустилась лицом в подушку, платье я одной рукой натягивала себе на спину, сын помог мне руками задрав его мне на спину, обнажив мою жопу и пизду, бёдра. Я попыталась приподняться на локтях, но легла обратно, и почувствовала, как он входит сзади — медленно, раздвигает членом мои половые губы, глубже, чем раньше, — и я застонала в подушку, и этот стон утонул в ткани, стал глухим, далёким.

— Ох... — выдохнула я, когда он начал двигаться. — О-ох...

Раком было иначе. Он входил глубже, и я чувствовала его не только внутри, но и в животе, и в пояснице, и в бёдрах, которые он сжимал руками, притягивая к себе с каждым толчком. Его яйца бились о мою промежность — мокро, шлёпко, — звук смешивался с моими стонами и скрипом кровати. Я уткнулась лицом в подушку, подушка пахла мной, моим шампунем.

Он двигался быстрее. Я чувствовала, как его пальцы впиваются в мою задницу, как он тянет меня на себя, насаживая, и как внутри всё сжимается и разжимается, сжимается и разжимается, и как где-то в самом низу живота собирается что-то тёплое, тяжёлое, которое растёт с каждым толчком. Платье на спине натянулось так, что трещали швы, и я слышала этот треск, и мне было всё равно. Мне было всё равно на платье, на ремонт, на соседей, на весь мир. Мне было важно только это — его член внутри, его руки на моих бёдрах, его дыхание за спиной, частое, и то, что собиралось во мне, росло, поднималось, как вода в затопляемом подвале.

— А-а... а-а... а-а... — стонала я в подушку, и с каждым стоном голос становился выше, тоньше, отчаяннее.

Он стонал в ответ — громко, не сдерживаясь, — и я почувствовала, как его член дёрнулся внутри, как пульс у него участился, как он входит всё глубже и глубже, и как его пальцы на моих бёдрах сжались до боли. Я поняла, что он близко, и это понимание подтолкнуло меня — я подалась назад, навстречу, и внутри у меня всё сжалось вокруг него, обхватило, сдавило, и тёплое, тяжёлое, что собиралось внизу живота, вдруг лопнуло, разлилось, и я закричала — в подушку, в темноту, в никуда, — и меня затрясло, и я почувствовала, как из меня вытекает, как всё внутри пульсирует и сжимается, и как он, почувствовав это, застонал громче и вошёл последний раз — глубоко, до упора, — и замер, и я почувствовала, как он пульсирует внутри, как изливается, как его тело тяжелеет и обмякает на мне. Сперма молодого самца наполнила меня.

Мы кончили, я легла на живот, — он на мне, внутри меня, — и оба тяжело дышали, и пот сох на коже, и кровать перестала скрипеть. За окном всё так же моросил дождь, и фонарь всё так же бросал на потолок жёлтое пятно, и телевизор в кухне всё так же бормотал что-то. А мы лежали, и я чувствовала, как его член медленно опадает и выходит, как из меня вытекает тёплое, и какая простыня подо мной оказывается влажная.