Меня зовут Анна. Мне сорок три года,. Жизнь здесь, в этом срубе в двадцати километрах от ближайшего, давно заброшенного леспромхоза, выжимает годы, как пресс сок из таёжной клюквы – медленно, неумолимо, до самой горькой сердцевины. Мы приехали сюда с Мишей, моим мужем, больше двадцати лет назад. Бежали от долгов, от людей, от всей той грязи, что липла к жизни в городе. Мечтали о чистоте, о тишине, о своём куске земли под бесконечным сибирским небом. Мечтали вырастить здесь сына.

Сруб мы ставили сами, бревно к бревну. Руки стирались в кровь, спина гудела по ночам, как высоковольтный провод на ветру. Но тогда рядом был Миша. Широкоплечий, молчаливый, с руками, которые могли и избу поставить, и мне волосы погладить так нежно, что слёзы наворачивались. Он и назвал это место – «Тихая Заимка». Ирония судьбы. Тишина здесь действительно была абсолютной, давящей. Лишь ветер в кедрачах да вой волков зимней ночью.

Сына мы назвали Егором. Он родился здесь, в этой самой горнице, при свете керосиновой лампы и под вой той самой пурги. Первый крик Егора разрезал тишину Заимки, как нож масло. Это был звук жизни, наш с Мишей вызов этой мёртвой, прекрасной пустоте.

Детство Егора было детством волчонка. Он учился ходить не по паркету, а по скрипучему полу из сосновых досок. Его игрушками были шишки, обточенные рекой камушки да старый, сломанный охотничий нож Миши. Он рос крепким, молчаливым, впитывая не слова из книжек, а законы тайги: изучал как по следу определить, матёрый волк или молодой, как отличить съедобный корень от ядовитого и тп. Миша был ему и отцом, и учителем, и единственным другом. А я... я была просто мать, в нашем милом доме, тёплый угол, где пахнет хлебом, где по вечерам чешут спутавшиеся волосы, где лечат содранные колени.

А потом пришла болезнь. Не резко, нет. Она подкралась, как рысь. Сначала Миша просто стал больше уставать. Потом появился кашель – сухой, раздирающий, особенно по ночам. Потом он начал худеть, хотя ел мою стряпню с прежним, молчаливым усердием. Лекарств не было. До районной больницы – три дня пути зимой на снегоходе, если он заведётся. Мы пытались лечить его травами, банками, медвежьим жиром. Тщетно. Он таял на глазах, как апрельский снег на проталине.

Помню последнюю ночь. Январь. Мороз за сорок, стены сруба потрескивали. Миша лежал на нашей широкой кровати, дышал с хриплым, булькающим звуком. Его рука, когда-то могучая, была легка, как пучок сухих прутьев. Егор, сидел на табурете у печи, неподвижный, его лицо в тенях было не видно. Я сидела на краю кровати, держала руку мужа и смотрела, как жизнь покидает его глаза – медленно, как уходит вода из ведра через трещину.

Он прошептал, не глядя на меня, глядя куда-то в потолок, за которым выла метель:

— Анна... Егора... не оставляй. Хозяйство... Он мужик теперь. Всё поймёт.

Потом его взгляд нашёл сына. Глаза, уже потускневшие, зажглись последней искрой.

— Сын... Держись. Мать... она одна. Всё на тебе.

И всё. Хрип оборвался. Тишина в горнице стала вдруг абсолютной, звенящей, страшнее любого воя. Егор не плакал. Он встал, подошёл, посмотрел на отца долгим, тяжёлым взглядом, затем накрыл его лицо холщовой простынёй. Его рука, когда он это делал, не дрогнула. Но я видела, как сжались его скулы, как напряглись мышцы на челюсти. В тот миг с него сползло последнее детство. Остался мужчина. Мой мужчина.

Похоронили мы Мишу на опушке, под старым кедром. Крест сколотил Егор. Земля была как камень, копали по очереди, отогревая костром. Когда закидали последнюю промёрзлую глину, я упала на колени, и меня наконец прорвало – тихий, безумный вой, от которого сжималось горло. Егор стоял рядом, положил свою большую, уже грубую руку мне на плечо. Не гладил. Просто лежала там, тёплая, как шкура медведя.

— Всё, мам, — сказал он глухо. — Всё. Пойдём. Надо печь топить.

Так и началась наша новая жизнь. Наша вдвоём. Сначала всё было по инерции. Я – мать, он – сын. Я варила еду, он рубил дрова и проверял капканы. Мы спали в разных комнатах: я в горнице, он в бывшей кладовке, которую переоборудовал под себе. Но пространство Заимки сжалось, стало тесным, насыщенным его присутствием. Я ловила на себе его взгляд – не сыновний, уже нет. Взгляд мужчины, оценивающий, изучающий. В избе пахло теперь не только моим хлебом и травами, но и его потом, кожей, металлом, дичью.

Первая зима без Миши была самой страшной. Снегоход к счастью Егор смог починить, но запасы таяли. Егор уходил на охоту на дни, возвращался обмороженный, иногда с добычей, иногда – нет. Однажды он не вернулся в срок. Ночь. Буран. Я сидела у окна, вцепившись в подоконник, и смотрела в чёрную муть, полную летящего снега. Страх был физическим, острым, как нож в животе. Не только страх потерять его. Страх остаться одной в этой белой погибели. Совсем одной.

Он ввалился под утро, весь в инее, еле живой, уставший. А возле дома за снегоходом прицепленный тросом – туша молодого лося. Я кинулась к нему, стала стаскивать промёрзшую одежду, растирать его посиневшие руки. Он молчал, только зубы стучали. Когда я добралась до его груди, стянула тельняшку. Он был горячим изнутри, как печь, и холодным снаружи, как смерть.

Я топила снег, мыла его голое, могучие тело у печки, растирала гусиным жиром. Он сидел на низкой скамье, покорный, лишь изредка вздрагивая от прикосновений. Его спина была покрыта шрамами от веток и старыми царапинами, мышцы играли под кожей при каждом движении. Я видела это тело с детства, купала его в корыте, но сейчас всё было иначе. Это было не тело сына. Это было тело мужчины, выкованного тайгой и долгом. И мои руки, стирающие с него грязь и холод, вдруг стали дрожать не от усталости.

Он почувствовал это. Повернул голову, его глаза, цвета сплавленного льда, уставились на меня поверх плеча.

— Мам? — голос был хриплым от усталости.

— Всё хорошо, — прошептала я, слишком быстро отвела руки. — Ложись, отогрейся.

Он не пошёл на свою койку. Он поднялся, в дрожащем свете пламени, и прямо передо мной скинул промокшие портки. Я отвернулась, но краем глаза всё увидела. Увидела то, что не должна была видеть. Между мощных бёдер висела тяжесть, уже не мальчишеская, густо поросшая тёмным, почти чёрным волосом. Он был огромен, даже в расслабленном состоянии, и сердце моё упало куда-то в пятки, а между ног предательски дрогнуло, сжалось от какого-то древнего, животного любопытства.

Он прошёл мимо меня, запахло морозом, потом и мужчиной, и рухнул на мою широкую кровать. Завернулся в овечье одеяло и через минуту заснул мёртвым сном. Я же просидела еще немного времени на табурете, глядя на его спящее лицо, на резкую линию скулы, на губы. И слова Миши эхом отдавались в моей пустой голове: «Он мужик теперь. Всё на тебе». Всё...

После той ночи что-то сломалось. Невидимая стена, отделявшая мать от сына, дала трещину. Мы жили в поле его мужской силы, и я начала тонуть в нём. Я ловила себя на том, что задерживаю взгляд на его руках, когда он точил нож, на том, как напрягается его мышцы, когда он колет дрова. По ночам, в своей холодной постели, я стала трогать себя там. Впервые за много лет. Представляла не Мишу, нет. Мне было стыдно до тошноты, но тело моё, ещё не угасшее тело, требовало своего. Оно скучало по прикосновениям, по тяжести мужчины сверху, по заполненности моего влагалища. А вокруг был только он. Только Егор.

Он тоже менялся. Стал молчаливее, но взгляд его стал настойчивее. Он мог подолгу смотреть на меня, пока я месила тесто или шила, и в этом взгляде не было сыновней нежности. Там был голод. Тот же голод, что и у меня. Голод одиноких волков в бескрайней тайге.

Перелом наступил весной. Тёплый, ясный день. Он чинил крышу в сарае, я подносила ему горячий чай. Поднялась по приставной лестнице, протянула кружку. Он взял её, наши взгляды встретились. Он смотрел на меня сверху вниз, его глаза горели.

Я забралась на крышу и села попой на краешек, ногами напротив стоящей внизу лестницы.

— Мам, — сказал он негромко, но так, что слово прозвучало громче треска ломающегося льда на реке.

— Что, сынок? — голос мой предательски дрогнул.

— Холодно тебе по ночам?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинец. Я попыталась отвести взгляд, но не смогла. Мой рот был сухим.

— Да... бывает, — прошептала я.

— И мне, — сказал он. И уронил кружку. Она полетела вниз. Но мы не смотрели на неё. Он сел рядом, и теперь мы были на одном уровне. Его рука, пахнущая смолой и потом, коснулась моей коленки. Я замерла, сердце колотилось где-то далеко, в районе пальчиков ног.

— Пап... папа говорил, — начал он, и его голос стал низким, густым, как дёготь, — что я должен заботиться о тебе. Во всём.

И тогда я поняла. Поняла всё. Миша не просто оставил ему хозяйство. Он оставил ему меня. Свою женщину. Чтобы род не остановился. Чтобы в этой глуши выжили двое. Чтобы его сын стал мужчиной не только в тайге, но и в избе. Древний, дикий закон, старше любой морали.

Я не отстранилась., кивнула. Один раз. Это было всё, что нужно было, громче любых слов.

Он спустился на ступеньку лестницы и его лицо прижалось мне между ног. Я почувствовала жар его дыхания сквозь тонкую ткань моего платья и трусов, почувствовала ту самую тяжесть между ног. От этого прикосновения у меня задрожали ноги. Мы спустились на землю, на последней ступеньки он подхватил меня, легко, как пушинку, за талию и спустился с лестницы. За руки мы пошли через двор в избу. На мою кровать. На ту самую, где я родила его.

Я легла и посмотрела на него. Его дыхание стало частым, ноздри раздулись. Я лежала, не в силах пошевелиться, охваченная диким вихрем стыда, страха и всепоглощающего желания. Он медленно, не отрывая взгляда, стал расстёгивать пуговицы на своей робе. Скинул её. Потом портки. И предстал передо мной во всей своей мужской наготе.

Он был прекрасен, как молодой зверь. Грудь, покрытая тёмными волосами, плоский, твёрдый живот, и... его член. Он уже не был расслабленным. Он стоял, огромный, толстый, напряжённый, с тёмно-багровой головкой, влажной от капельки влаги на прорези. Он пульсировал в такт его сердцу. Я ахнула, не в силах отвести глаз. Ни у Миши, ни у кого из мужчин, что были у меня до него, не было такого. Это было оружие. Инструмент зачатия и утверждения власти.

— Мама, — прошептал он, и в этом слове теперь не было сыновнего. Оно было как клятва. — Ты готова?

Я не знала, что ответить. Я просто развела колени, приподняв подол своего платья. Предлогая ему себя.

Он замер на мгновение, его взгляд прилип к тому, что я ему открыла. Моё платье задралось до самого живота, обнажив бледные, ещё сохранившие округлость бёдра и простые, хлопчатобумажные трусики, уже тёмные от влаги в одном месте. Влаги, что выступила там сама собой, предательски, при одном его взгляде.

Я видела, как сглотнул, как кадык дернулся на его шее. Он опустился на колени между моих разведённых ног. Его руки легли на мои внутренние поверхности бёдер, и я вздрогнула от прикосновения — они были горячими, почти обжигающими. Он медленно, с какой-то серьёзностью, стал стягивать с меня трусики. Ткань, влажная от моих выделений, с трудом соскользнула с кожи, отлепившись от половых губ, и он аккуратно, нежно, освободил меня от них. И я оказалась с полностью обнажённой пиздой перед ним. Перед своим сыном.

Воздух в горнице казался густым, как кисель. Я чувствовала, как он смотрит на мою лобковую область. У меня там были светлые, курчавые волосы, негустые. А под ними — моя щель. Она не была тугой и девственной, как в юности. Губы, чуть более тёмные, чем кожа, были слегка приоткрыты, и из глубины, из самого тёмного, влажного центра, медленно сочилась прозрачная, тягучая смазка. Она блестела в тусклом свете, стекая по самой нижней складке на простыню. Я никогда не чувствовала себя такой обнажённой, такой уязвимой и такой... ждущей.

— Мама... — прошептал он снова, и в его голосе был оттенок изумления, благоговения. — Ты... вся мокрая.

Его указательный палец, медленно, приблизился. Он не тронул меня сразу. Он лишь провёл подушечкой по внутренней поверхности моего бедра, потом по промежности от дырочки ануса к писе и собрал каплю моей собственной влаги, которая скатилась туда. Потом поднёс палец к своим губам, облизал. Его глаза зажмурились на секунду.

— Вкусно, — хрипло выдохнул он.

От этих слов и от этого действия во мне что-то оборвалось. Стыд отступил, затопленный волной животной, всепоглощающей жажды. Я застонала, низко, из самой глубины горла: «Мммфф...»

Этот звук, казалось, снял с него последние оковы. Он наклонился, и его лицо оказалось между моих ног. Я вскрикнула, когда его горячее дыхание коснулось самой чувствительной плоти, его язык. Широкий, невероятно горячий язык лизнул меня снизу вверх, одним долгим, влажным движением, от самого заднего прохода, по всей промежности, до самого клитора.

Аааххх! — вырвалось у меня, и моё тело выгнулось дугой. Никто никогда не делал мне такого. Миша был простым, прямолинейным. А это... это было что-то невообразимое. Его язык не просто лизал. Он исследовал. Он надавливал на мои малые губы, раздвигал их, потом кружил вокруг напряжённого, вспухшего от желания клитора, который уже выступил из-под своего капюшона, маленький, тёмно-розовый и невероятно чувствительный.

— Да... сынок... вот там... — я забормотала, сама не веря своим словам, схватившись руками за его волосы, коротко остриженные, колючие.

Он зарылся лицом глубже. Его нос уткнулся в мои лобковы волосы, а язык работал без устали — то быстрыми, мелкими движениями по самому кончику клитора, от которых по всему телу пробегали судороги наслаждения, то глубоко, проникая внутрь меня, в самую влажную, горячую глубину, то лишь слегка проникнув. Звуки были влажными, хлюпающими: *чмок... шлёп... хлюп-хлюп...* Он ел меня, как голодный зверь, причмокивая, иногда издавая низкое, довольное урчание в груди. Я чувствовала, как его слюна смешивается с моими соками, заливает всё, течёт по моим ягодицам на простыню. Запах стоял густой, пряный, дикий — запах возбуждённой женщины и мужчины который хочет трахать свою самку.

Мой оргазм накатил внезапно и сокрушительно. Не волнами, а одним огромным, белым взрывом внутри черепа. Тело затряслось в конвульсиях, ноги свело судорогой, я закричала, не стесняясь, диким, хриплым криком, вцепившись ему в голову так, что, наверное, было больно. Он не остановился. Он пил мои соки, которые хлынули из меня потоком, когда пульсации схваток били изнутри, он продолжал лизать, пока последние спазмы не отступили, оставив меня влажной, вылизанной, дрожащей и совершенно опустошённой на мокрой простыне.

Я лежала, тяжело дыша, когда он поднял голову. Его губы и подбородок блестели, были мокрыми от меня. Он смотрел на меня горящими, почти безумными глазами.

— Теперь я, — прохрипел он.

Он встал на колени между моих всё ещё разведённых, слабых ног. Его член стоял колом, огромный, пульсирующий. Головка была тёмно-багровой, налитой кровью, блестящей от предэякулята. Толстые, извитые вены проступали по всей длине ствола. Он был таким большим, что мне стало страшно.

Он задрал мое платье до пупка, взял свой член в кулак, направил его к моему входу. Тупой, широкий кончик упёрся в мои растянутые, влажные от его слюны и моих соков губы.

Я выдохнула. И он надавил.

Я вскрикнула толи от счастья, толи от мысли что меня будет трахать сын и закусила губу. Он был слишком велик его член растягивал меня так, как меня не растягивали такое чувство даже роды. Я чувствовала, как каждое мышечное колечко внутри меня сопротивляется, а потом сдаётся, впуская его внутрь, миллиметр за миллиметром. Его лицо было искажено гримасой нечеловеческого наслаждения и усилия. Он вгонял себя в меня медленно, неумолимо, как клин в сырое полено.

— Ты... так тесно... — прошипел он сквозь зубы. — Господи... мама...

Когда он вошёл полностью, я почувствовала, как его лобок упёрся в мой, как его яйца, тяжёлые, плотные, прижались к моей промежности. Я была насажена на него до самого предела. Внутри всё горело, было переполнено, растянуто до боли. Я задыхалась.

Он замер, давая мне привыкнуть. Его дыхание, горячее и прерывистое. Внутри всё пульсировало, приспосабливаясь к его чудовищному размеру. Боль медленно отступала, сменяясь странным, глубоким чувством заполненности, которого мне так не хватало все эти годы.

— Больно? — прошептал он, и в его голосе прорвалась тревога, тень того мальчика, которым он был.

Я покачала головой, не в силах вымолвить слово, и прикоснулась к нему. Это был сигнал.

Он начал двигаться. Сначала медленно, осторожно, вытягиваясь почти до конца и снова погружаясь в ту горячую, влажную тесноту. Звук был низким, влажным, похожим на шлёпанье по грязи: *шлёп... шлёп... шлёп...* С каждым движением боль угасала, а на её месте разгоралось что-то иное. Глубокое, древнее удовольствие. Моё тело, забывшее о таком, начало откликаться. Внутренние мышцы, которые я уже не контролировала, стали сжимать его член, обхватывать его пульсирующую толщину.

— Ох... мама... ты сжимаешь... — застонал он, и его ритм участился. Он уже не был так осторожен. Его толчки стали мощнее, увереннее. Он входил в меня глубже, ударяясь в самую глубину, в шейку матки, отчего по всему животу разливалась горячая волна.

Я обхватила его ногами за спину, надавливая пятками к себе ещё ближе, позволяя ему проникать ещё глубже. Мои собственные стоны смешивались с его хриплым дыханием.

— Да... вот так... сынок... сильнее...

Он, казалось, только этого и ждал. Его движения стали яростными, животными. Он долбил в меня, как дятел в дерево, всей мощью своих бёдер. Кровать скрипела и билась о стену с ритмичным стуком. Я летела куда-то, захлёбываясь в ощущениях. Его грубые руки сжали мои груди через платье, больно, почти жестоко, но это только подстёгивало. Я чувствовала, как сосочки затвердели, упираясь в ткань.

— Сними... сними с меня это, — прошептала я, дергая за подол своего платья.

Он на секунду остановился между моих ног, всё ещё соединённый со мной, и одним резким движением сорвал с меня платье через голову. Теперь я была полностью обнажена под ним. Его взгляд упал на мою грудь — не слишком пышную, обвисшую после кормления, с большими, тёмными ареолами. Он наклонился и взял один сосок в рот, жадно, по-детски, но сосал не как ребёнок. Он кусал, лизал, заставляя меня выть от смеси боли и наслаждения.

— Ты... вся моя, мама, — прорычал он, отпуская грудь и снова начиная двигаться, теперь ещё быстрее, ещё неистовее. — Моя женщина. Моя.

— Твоя! — выкрикнула я в ответ, и это было правдой. В этот миг не было прошлого, не было Миши, не было матери и сына. Были только мужчина и женщина в первобытной схватке.

Он вдруг вытащил из меня свой мокрый, блестящий член с хлюпающим звуком.

— Перевернись, — приказал он хрипло.

Я, послушная, перекатилась на живот. Он приподнял мои бёдра, устроив меня на коленях, и снова вошёл сзади. Эта поза была ещё глубже, ещё беспощаднее. Он входил под другим углом, и каждый толчок бил прямо по какому-то невероятно чувствительному месту внутри. Я завыла, уткнувшись лицом в подушку, которая уже пахла нами обоими.

— Как... как тебе, мама? — он спрашивал, не останавливаясь, его руки впивались в мои бока.

— Боже... хорошо... так хорошо... — я лепетала, слюнявя подушку. — Егор... сынок мой... мой мужчина...

— Скажи... чей ты? — он насаживал меня на себя с такой силой, что я съезжала по простыне.

— Твой! Твой, я твой Егор, мама! Ах!

Он снова сменил позу. Уложил меня на бок, сам пристроился сзади, обвил рукой мою грудь, а другую запустил между моих ног, к тому месту, где его член входил и выходил из моего растянутого, залитого соками отверстия. Его пальцы нашли мой клитор, набухший и болезненный, и начали тереть его в такт своим толчкам. Это было уже слишком. Ощущения взорвались во мне каскадом.

Второй оргазм накрыл меня с головой. Более сильный, чем первый. Это была не пульсация, а настоящий обвал, землетрясение. Тело выгнулось, из горла вырвался немой, сиплый крик, и из меня хлынула новая волна влаги, омывая его член и его руку. Схватки внутри были такими сильными, что он застонал, и его ритм сбился.

— Мама... я не могу... сейчас... — он зарычал, и его движения стали хаотичными, резкими, глубокими. Он прижал меня к себе всей тяжестью, вонзившись в самую глубину и замер там. Его тело напряглось, как тетива лука. Я почувствовала, как внутри меня, в самой утробе, пульсирует его член. И затем — горячий, мощный выброс.

Он кончал долго, с низким, сдавленным рыком, вжимаясь в меня всё сильнее, как будто хотел влить каждую каплю как можно глубже. Я чувствовала, как пульсирует его толстый ствол, и с каждым толчком внутрь меня вливается струя горячей, густой спермы. Её было так много. Она заполняла меня, переполняла, вытекала обратно, тёплыми потоками по моим внутренним бёдрам, смешиваясь с нашими общими соками. *Хльп... хльп...* — слышались тихие звуки с каждым его последним, судорожным толчком.

Наконец он обмяк, тяжело рухнув на меня, всё ещё оставаясь внутри. Его дыхание было как у загнанного зверя. Моё тело тоже дрожало мелкой дрожью истощения. В избе стояла тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием и потрескиванием дров в печи. Запах стоял густой, непередаваемый — секс, пот, сперма, дерево, дым.

Он медленно, нехотя, выскользнул из меня. Звук был влажным, окончательным. Я перевернулась на спину, чувствуя, как из меня тут же вытекает тёплая струйка его семени на простыню. Он лежал рядом, глядя в потолок, его могучее тело было покрыто блестящим потом.

Прошло несколько минут в молчании. Потом он повернул голову ко мне. Его лицо было серьёзным, взрослым.

— Мама, — сказал он тихо. — Так... так будет всегда теперь?

Я посмотрела на него — на своего мальчика, ставшего мужчиной.

Прошло немного времени, время которое стёрло последние тени стыда и сомнения, заменив их глубоким, укоренившимся знанием. Мы с Егором были не мать и сын. Мы были муж и жена. Мужчина и женщина. Два отшельника, противоборствующих тайге и выживающих в ней через тепло собственных тел.

Наша жизнь обрела новый, мощный ритм. Днём — труд. Он — на охоте, на заготовке дров, на починке всего, что ломалось в нашем суровом быту. Я — в огороде, который мы расширили, у печи, за шитьём и заготовкой дичи. Мы почти не говорили о том, что было между нами. Не было нужды. Это было так же естественно, как дышать. Взгляд, брошенный через комнату, случайное прикосновение к пояснице, когда он проходил мимо, его рука, тяжело ложившаяся на моё плечо вечером у огня — всё это было молчаливым договором, обещанием того, что наступит ночь.

А ночи... ночи принадлежали нам. Нашей широкой кровати, которая скрипела уже знакомым, убаюкивающим стуком. Его желанию, которое, казалось, никогда не угасало, а только крепло, становясь более уверенным, более изобретательным. Он узнал моё тело лучше, чем я сама. Знает, где провести языком, чтобы я взвыла, какую позу принять, чтобы его член доставал до самой сокровенной глубины. Мы трахались везде — у горячей печки зимой, на свежескошенном сене в сарае летом, на берегу реки, под открытым, безразличным небом. Каждый раз это было и соединение, и утверждение. Он входил в меня, заполнял меня, и в его глазах горело одно: «Ты моя. Это моё место». И я принимала это. Стонала, кричала, царапала ему спину, принимала его горячую сперму глубоко внутрь, чувствуя, как она переполняет меня и вытекает по моим ногам. Это был наш обряд, наша молитва, наше доказательство жизни.

Когда у меня пропали месячные, я не испугалась. Я *знала*. Мы оба знали. Его реакция была немой — он просто прижал меня к своей груди так крепко, что закружилась голова, а потом, той же ночью, взял с такой нежностью и осторожностью, на какую только был способен, словно боялся повредить хрупкое сокровище у меня в утробе.

Беременность протекала тяжело. Тайга не щадит. Но Егор стал тенью. Он брал на себя всю тяжёлую работу, заставлял меня есть все самое лучшее, сам варил чайные отвары из ягод и кореньев. По ночам он просто обнимал меня, его большая рука лежала на моём округлившемся животе, чувствуя шевеления.

Роды были долгими и страшными, как и в первый раз. Но на этот раз со мной был он. Он держал мою руку, вытирал пот, подбадривал хриплым шёпотом. И когда первый крик, пронзительный и яростный, разорвал воздух горницы, а за ним, через несколько минут, второй — более тонкий, жалобный, — на его лице расцвела такая улыбка, какой я никогда не видела. Улыбка абсолютного, первобытного торжества.

Мальчик и девочка. Мальчишка родился крепким, смуглым, с густыми тёмными волосами, точь-в-точь как Егор в его младенчестве. Доченька — маленькой, хрупкой, с моими светлыми волосиками и серыми глазами.

Их появление не отдалило нас с Егором. Напротив. Видеть его, этого сурового, молчаливого гиганта, качающего на своей могучей руке крошечную дочь, или с серьёзным видом чинящего люльку для сына... это растопило во мне последние льдинки. Мы были семьёй. Настоящей, пусть и выкованной по странным, диким лекалам.

Через несколько месяцев, когда я окрепла, а дети стали спать чуть дольше, наша ночная жизнь вернулась. С новой силой. Теперь это был не просто голод плоти. Это была потребность души. После долгого дня, укачав детей, мы находили друг друга в полумраке. Его ласки стали ещё более осмысленными. Он мог часами просто ласкать моё тело, мои более полные груди, с которых ещё иногда сочилось молоко, более мягкий живот, шрам от растяжек. Он целовал каждую отметину, как будто это были боевые шрамы, знаки нашей общей победы над одиночеством.

— Ты самая красивая, — говорил он, входя в меня медленно, глубоко, глядя мне в глаза. — Моя Мама. Мать моих детей.

И мы двигались вместе в старом, знакомом танце. Теперь уже без яростной спешки, а с наслаждением долгой, уверенной близости. Он знал, как довести меня до края тихо, с помощью одних лишь медленных, глубоких толчков и трения лобка о мой клитор. А я научилась сжимать его внутри себя особым образом, заставляя его стонать и терять ритм. Мы кончали вместе, приглушённо, чтобы не разбудить детей, спящих в колыбели у печки. Его сперма снова и снова заполняла мою лоно, тёплая и живительная, и я лежала, чувствуя, как она медленно вытекает, смешиваясь с нашими соками, и думала, что это — самое настоящее спокойствие. Не отсутствие бурь, а уверенность в своём причале.

Сейчас им уже по два года. Мальчик — маленький бутуз, пытающийся таскать маленькие поленца и повторяющий за отцом: «Дя!» (его «дай»). Девочка — нежная, любознательная, обожающая сидеть у меня на коленях и трогать моё лицо своими маленькими пальчиками. Они — наше будущее. Продолжение Тихой Заимки.

Вечер. Дети, наевшись заснули, укутанные в одно одеялко у тёплой печи. Мы с Егором сидим за столом, пьём заваренный на шишках чай. Он смотрит на меня через пламя свечи. В его взгляде — всё то же обещание. Спокойное, властное.

— Устала? — спрашивает он тихо.

— Нет, — отвечаю я, и улыбка сама появляется на моих губах.

Он встаёт, обходит стол, берёт меня за руку. Ведёт к кровати. Не как к святыне, а как к своему законному месту. Он раздевает меня медленно, как развязывает дорогой узел. Его руки, грубые от работы, скользят по моей коже, заставляя её гореть.

Он кладёт меня на спину, раздвигает мои ноги, уже влажные в ожидании. Его член, тяжёлый и готовый, упирается в меня и медленно входит на всю свою

длину...