В государстве на том берегу случился государственный переворот.

Горячие сторонники демократии, в некой столице, известной мне лишь как точка на карте, столкнулись с не менее горячими сторонниками монархии. Две армии стреляли из пушек и тратили драгоценные в здешней глубинке патроны и снаряды.

Рубиновая кровь лилась и куталась в коричневую оболочку здешней глинистой пыли.

Потоки беженцев устремились из беспокойных столиц в провинции.

Посыльным я получил циркуляр, о том, что возможно появление беженцев на границы. Мне предписывалось мирных беженцев пропускать беспрепятственно, а вооруженных, если такие будут, разоружать и брать под стражу до особого распоряжения.

Но здесь, в пограничье, все выглядело иначе, нежели в столицах.

Если к берегам Рио Птивонхаро и добрался какой-то беженец, то к нам он не переправился.

Ну а мой коллега-капрал продолжал нести службу, даже не удосужившись сменить на кителе пуговицы с монограммой свергнутого монарха на пуговицы с инсигниями демократической хунты. Что же, с пуговицами здесь было даже хуже, чем с патронами.

Впрочем, события меня все же задели.

Дежурный принял срочную телеграму, переданную шифром.

Как предусмотрено было инструкцией, я сломал красную сургучную печать на пакете с шифрами, извлек действующий код. Признаюсь, при этом я ощутил легкое волнение. Неужели начинается война?.. Странно, ничего не предвещало...

Но ничего страшного: как выяснилось, за кордоном в горах иностранная экспедиция искала серебро. Закончив работы, возвращаться через охваченные гражданскими волнениями районы, геологи побоялись. И мне надлежало встретить их у переправы Паулее Рио-Рута, а после сопроводить в Пунто-Викторию.

Прибыв к переправе, я, конечно, никого не застал. Дело было в сумерках, и ничто не помешало переправится на другой берег. Ничего не помешало мне подойти к дому знахарки. Калитка отсутствовала и ничего не мешало мне подойти к хижине, войти без стука.

Я бы попал в нелепую ситуацию, если бы застал Ису с другим мужчиной. Но она была одна, стоя спиной к двери, она мяла на столе тесто. Каким-то образом она узнала, может по звуку шагов.

— Наконец-то ты пришел, - проговорила она, не прекращая свое занятие.

Я подошел сзади, она повернулась к мне и мы поцеловались. То был долгий поцелуй, похожий на борьбу, на состязание. Я пытался словно поглотить ее, она ответно будто намеревалась выпить меня, высосать мою душу.

Мы целовались, когда мои пальцы развязали завязки ее платья, и оно, зажатое меж нашими телами сползало с каждым нашим движением.

Мы продолжали целоваться, когда мои руки легли на ее массивную грудь и сжали ее. При этом, краем глаза я видел, как ее руки продолжают месить тесто. Тогда я ногой заставил ее развести ноги и, расстегнул форменный ремень. Штаны спустились под весом мачете и кобуры.

Я вогнал член в Ису, она зарычала, стиснув губы. Прервав поцелуй, я запустил пальцы в ее волосы и одним движением прижал ее к столу, и ее грудь легла на тесто.

Далее, взяв женщину за бедра, я стал ее трахать – быстро, часто, почти по звериному.

Шатался, грозя развалиться, стол. Грудь Исы с каждым моим ударом впечатывалась в тесто.

— Хочешь этого? – шептал я. – Хочешь?..

Она кивала. Или то ее голова двигалась в такт с моими фрикциями?

Перед моими глазами стояли ее руки, мнущие тесто. Верно, если бы я ее на бросил на стол, она продолжала месить тесто с моим членом внутри. И это ее безразличие возбуждало, я пытался его преодолеть напором.

— Wat sagste dazu, Hexe? – перешел я на свой родной диалект.

Она будто бы поняла, повернула ко мне голову, улыбнулась.

— Сеньйор сегундо капитайо такой твердый. Ему ведь нравится осеменять женщин? Нравится орошать их лоно?..

Она стала двигать бедрами – вверх и вниз, влево и вправо, так, словно уже месила не тесто на столе, а мой член внутри себя. Я размахнулся и шлепнул ладонью по ее ягодицам – слева, справа! На коже остались яркие пятна.

Я словно превратился в животное – похотливое, одержимое только сексом. И если бы сейчас развалился стол, я бы продолжал трахать женщину среди обломков, перепачканную тестом и, возможно, кровью из царапин.

И, чудо, ее влагалище стало сжиматься, стискивая мой член. Ощущения стали настолько острыми, что я стал кончать, натянув ее, как обычно, до предела.

Я был обессилен и выжат, она же...

Она же, как была обнаженная, с грудью в муке продолжила месить тесто.

И моя сперма вытекала из ее лона, прокладывая дорожки на смуглой коже ее ног.

—

У нее было двойное имя Изабель-Ирасема, что в тех местах было, скорее, обычным делом. Немного задобрить пришлого Распятого бога, но не забыть о местном. Но обычно ее звали Иса или Ира.

В самом темном углу единственной комнаты ее жилья стояла небольшая, дюймов в десять в высоту, статуэтка Богородицы. Пока я к ней не привык, она меня пугала. Из-за цвета бакаутового дерева, из которого ее вырезали, была она темно-красной, почти черной. И эту черноту подчеркивали белые бусины, вставленные вместо глаз.

Статуэтка передавалась в семье Исы как реликвия уже несколько столетий от матери к дочери. Вместе со статуэткой передавались также одежды, в которые наряжали Богородицу, словно какую-то куколку. Были одежды для поста, похожие на рубище, были одежды для праздника. Одежды для лета, одежды для зимы. Ко дню рождения владелица статуэтки делала подношение: шила для фигурки новый наряд.

Изначально мне показалось, что на статуэтке слишком много одежд. Но причина такой выпуклости оказалась иной.

Сначала я не обратил внимание на то, что рядом лежал тщательно очищенный от земли и прочей грязи какой-то корень размером где-то с ладонь. Возможно, предположил я после, это какой-то ведьмовской корешок, необходимый для какого-то зелья. Но проходили дни, а корень все также лежал на прежнем месте.

Я прожил у Исы без малого две недели, общаясь с другим берегом посредством посыльных. Мы были словно муж и жена. Я чем-то помогал им по хозяйству, Иса иногда меня бранила совсем как жены бранят не слишком деятельных мужей. Ночью мы предавались страсти. Вернее, страсти предавался я, а она позволяла себя терзать, сжимать, тискать... И трахать, сношать, брать во всех мыслимых позах. При этом она порой продолжала заниматься какими-то своими делами.

—

На десятый день моего пребывания наконец-то прибыла колонна геологов. Их было ровно две дюжины. Все было бы просто, если бы не тяжело груженый образцами породы грузовик, из-за которого они и задержались в пути. Ибо здешние дороги мало подходили для машин, а бензин продавался в редких аптеках на унции как пятновыводитель.

Грузовик требовалось переправить через реку, и немного отдохнув, геологи принялись сколачивать плот. Местные жители помогали им, все более советом. Я же в работу не вмешивался вовсе, ибо готовность плота к переправе означала лишь конец моего отпуска.

Здешний капрал, впервые столкнувшийся с подобным пересечением границы, морщил лоб, листая порченные мышами инструкции. Телеграфной связи с провинциальным городом у него не имелось, посыльный добирался бы туда дня три. И я думал, что если бы мне в голову втемяшилась подобная блажь, я мог бы со своим гарнизоном перейти границу, углубиться километров на сорок, объявить свое государство, а себя – его самодержавцем. Но зачем мне нужны были эти сотни квадратных километров джунглей с населением в пару сотен же подданых.

—

Ягуары редко нападают на людей. Полагаю, впрочем, что некоторые из тех, на кого ягуар все же напал, ничего не расскажут. Однако же мужчина для этого кошачьего представляет неудобную жертву. Даже индеец-гуарани, вооруженный палкой, обожженной в костре, мог оставить ягуару весьма болезненный неприятный опыт.

Но кошка – она и есть кошка. Порождение хаоса, тварь безсистемная.

Так получилось, что один геолог из партии, которая эвакуировалась, в предгорьях завел себе любовницу из местных. Дело житейское и обычное. Необычно было следующее: когда пришло время уезжать, он забрал женщину с собой, а та взяла с собой девочку, оставшуюся от предыдущей греховной связи.

Девочка, как то бывает часто с пришлыми, не была принята в круг здешней детворы. Но от этого страдала едва ли, понимая, что здесь она ненадолго. Она гуляла по деревушке, ходила к реке и на здешние немногочисленные поля. Заходить в сельву ей запрещали, а она была, как видно, девушкой послушной.

За день до переправы Иса отправилась в неблизкую альдеу принимать роды. А я, чтоб скрасить безделие, отправился на рыбалку.

И вот на берегу все и случилось.

Сперва я увидел ягуара. Он, что-то заметив, спускался с дерева. Видимо, он спал в ветвях, и теперь, проснулся, чем-то, возможно, голодом, потревоженный. На пестрой коре мулатейро ягуар был бы совершенно незаметен, если бы не двигался.

Но он двигался, медленно крадучись к... И тут я увидел, что на привычном моем месте рыбалки та самая приезжая девочка играет с тростинкой и водой, дразня здешних тетр.

— Беги! – крикнул я даже быстрее, чем оформилась мысль.

Надо сказать, девочка, чьего имени я так и не узнал, была не только послушной, но и сообразительной. Она оглянулась, увидела дерево метрах в двадцати от себя, увидела на нем ягуара. И рванула со всех ног ко мне. Ягуар также отбросил осторожность и спрыгнул с дерева.

Девочка бежала быстро, так, как бежит человек, осознавая, что от бега зависит его жизнь. Ягуар напротив, не спешил, он петлял, отклоняясь от прямой линии преследования. Однако же шансов успеть у ребенка не было никаких. Несколько секунд – и все должно было для нее окончится.

Потом, размышляя об этом случае, я пришел к выводу, что, возможно, ягуар и не думал нападать на ребенка. Что он просто игрался. Большая кошка не перестает быть кошкой.

Но тогда мне было особо не до раздумий. Я выхватил свой маузер, молниеносно снял предохранитель, дослал патрон в патронник. И стал целиться, медленно выбирая спуск.

Ягуар был тяжелой целью. Его силуэт был ниже силуэта ребенка, к тому же то скрывался в траве, то смещался вправо – за ребенка, перекрывая директрису стрельбы. На самом деле все было просто – следовало выбрать линию, проходящую мимо ребенка, прицелиться по ней, и когда животное станет пересекать эту линию – стрелять.

Быть может, до выстрела осталось мгновение. Но вдруг из воды взметнулось нечто и опутало заднюю ногу ягуара. Тот на полном ходу растянулся, бросился на задерживающее его препятствие. Это было что-то напоминающее змею, а может быть лиану, толщиной, наверное, с дюйм.

Однако лианы не могут так извиваться, а змеи не бывают такой длины – это были щупальцы.

Ягуар будто освободился от одной путы, но к нему из реки тянулись другие, они обвивали лапы, туловище, сжимались вокруг тела. И все это тянуло животное к воде. Теперь ягуар сам отбивался, дрался за свою жизнь.

Я отвел пистолет вверх, ошарашенный увиденным. Щупальцы взметались над водой, стегали словно цыганские бичи, ягуар, отбиваясь, молотил лапами воздух и воду. Он ловил пастью и все же поймал один отросток, впился в него. Но еще оставалось с полудюжины.

У меня мелькнула мысль подойти поближе и дострелить эту кошку, а также попытаться убить неведомое чудище. Но в это время ребенок уже добежал до меня, я подхватил девочку, обнял, прижал к себе. Она дрожала от страха и даже боялась посмотреть в ту сторону.

Пистолет, из которого я так и не выстрелил, я убрал в кобуру.

Борьба происходила все дальше от берега, через взмутненную воду невозможно было рассмотреть что-либо. Щупальцы, лапы, морда ягуара взметались над поверхностью, пенили воду.

Но силы были не равны. Скоро все затихло, течение унесло муть.

— Каагуй? – спросил я у девочки.

Девочка смотрела на меня широко открытыми глазами. Она, конечно не понимала, о чем я говорю.

—

Ума не приложу, почему я не рассказал об этом Исе.

Быть может, слишком ошарашило меня это зрелище и я желал обдумать это самостоятельно.

Возможно, меня отвлекла грядущая переправа моих подопечных.

Я бы хотел сказать, что в те дни я начал что-то подозревать, но это было не так.

Наоборот, я вспоминал. Вспомнил клубящийся сгусток в реке, видимый мною с лодки, вспомнил, как что-то коснулось Ирен в реке. Верно, это был не Каагуй, иначе бы он мог увлечь на глубину девушку и утопить ее там. От этой мысли я почувствовал, как в липкой жаре той ночи меня пробрало как морозом.

—

Вечером мне сообщили, что плот к переправе готов и предложили отправляться. Я ответил, что переправляться мы будем завтра, когда рассветет. Капрал криво хмыкнул, полагая причиной задержки то, что я хочу еще раз выбать Ису.

На самом деле я боялся того, что таили воды...

Впрочем, Ису я таже оттрахал. Однако в ту ночь отрешенным была не только она, но и я. Мой член погружался в ее вагину, но мои мысли были за пределами ее хижины.

После, лежа в кровати я заметил, что живот Исы несколько выдается. Мелькнула мысль, что она беременна. Подумал: не от меня ли? Прикинул срок, выходило, что уже должно быть заметно. Но как заметно, насколько? В этом я не разбирался.

Да и мне было все равно.

—

Я в самом деле проснулся на рассвете. Иса еще спала, и я не стал ее будить.

Собираясь, я подошел к черной Мадонне, но мой взгляд был прикован к очищенному корню. Повинуясь неясному импульсу, я положил его поверх Богородицы, и корень этот покрыл статуэтку словно опутал ее.

В то утро показалось, будто я все понял.

В действительности я только начинал понимать.