Гроза над маленьким городом бушевала уже вторую ночь, и звук дождя, хлеставшего по крыше, заглушал любой иной шум в двухэтажном доме не чем не отличавшийся от других домов в районе. Той ночью ветер сорвал лист с клена, и он с легким шелестом пролетел и ударился в окно, но никто не услышал. В доме спала только одна душа — мама мальчика, Вера, разметавшаяся в своей постели под пуховым одеялом прикрывавший её не полностью. Она пришла домой поздно, от поминок по своему младшему брату, и бутылка дешевого виски, опорожненная почти до дна, лежала пустотой в мусорном ведре под раковиной. Алкоголь не утолило горечь потери, но надежно отключило сознание, погрузило в глубокий, безмятежный сон, лишенный сновидений.

Гриша, ее сын, в своей комнате наверху не спал. Он сидел с закрытыми глазами на краю кровати сжимая в кулаке свой член, нежно придрачивая его, и слушая, как воет ветер.

На первом этаже горела Тусклая полоска света под дверью спальни матери — свет она забыла погасить, падая в постель. У него не было намерений. Не было и плана. Было лишь чувство — плотное, горячее, пульсирующее внизу живота, которое копилось годами, с тех самых пор, как он осознал разницу между мужчиной и женщиной, и эта разница воплотилась для него в изгибе бедер матери, в запахе ее духов, запахе её ношеных трусиков которые Гриша доставал из корзины для белья и жадно нюхал, в звуке ее голоса в телефонной трубке. Отец исчез из их жизни, когда Грише было пять, оставив после себя пустоту, которую мать пыталась заполнить работой на двух работах и поздними стаканами вина перед сном. Мальчик рос, наблюдая, как красота мамы, когда-то яркая, тускнела под гнетом усталости и одиночества. Но для него она оставалась единственным объектом желания, запретным и оттого невыносимо притягательным.

Прошли минуты, Он не помнил, как спустился вниз. Помнил лишь скрип пятой ступеньки, который он обходил, делая шаг в сторону. Дверь в ее спальню была не заперта. Он вошел на цыпочках, как вор, ступая босыми ножками по полу. В комнате пахло виски, духами и сном. Вера лежала на боку, лицом к нему, одетая только в шелковую ночную рубашку цвета слоновой кости, которая задралась выше талии, обнажая гладкие бедра и краешек белых хлопковых трусиков. Ее дыхание было глубоким и ровным. Её сын стоял и смотрел, чувствуя, как его собственное дыхание перехватывает. Его член, твердый и напряженный, болезненно упирался в трусах в ширинку джинсов.

Он не думал о последствиях. В его голове был только шум желания. Он спустил на пол джинсы вместе с трусами, освободив свою эрекцию — длинный, с легким изгибом вверх, с набухшей головкой, темно-розовой и влажной от предсемени. Он, переступив через них, подошел к кровати. Руки дрожали, когда он убрал с мамы одеяло, опустился на колени на ковер и, затаив дыхание, стянул с матери ее трусы. Она не проснулась, только слегка крякнула и перевернулась на спину. Ее лоно открылось ему во всей своей интимной красоте: аккуратный треугольник пепельных волос, слегка приоткрытые половые губы, розоватые и нежные.

Он не стал тратить время на ласки. Острая, животная потребность заставила его подняться, залезть на постель и аккуратно раздвинув маме ноги пошире и встать перед ней на коленях между ними. Он направил головку своего члена к ее входу, все еще сжатому от сна. Сперва он почувствовал сопротивление, упругое, теплое кольцо мышц. Он смазал залупу слюной и повторно надавил, сильнее. Ее тело поддалось с тихим, влажным звуком «чмок», и он медленно, содрогаясь, вошел в нее до самого основания. Тепло обволокло его, плотное и невероятно мягкое, живое. Вера легко застонала во сне, низко, горловым звуком — «Мммннх...» — и ее бедра инстинктивно подались навстречу.

Гриша начал двигаться, сначала медленно, боясь разбудить ее, но ритм и животная страсть быстро захватил его. Каждый толчок глубже погружал его в ее тело, в ее сущность. Он наклонялся, чтобы ощутить запах маминой кожи, смешанный с алкоголем, потом, целовал ее шею, и легонько уголки губ. Его яйца хлопали о ее промежность с глухим, сочным звуком «шлеп-шлеп-шлеп». Он чувствовал, как внутренние стенки ее влагалища цепляются за его ствол, как они сжимаются и отпускают в такт его движениям. Его собственная нужда росла, превращаясь в давящее, неумолимое давление внизу живота. Он ускорился, его бедра работали как поршни, ударяя в нее с силой, от которой пружины кровати начали жалобно скрипеть. Мама стонала все чаще, ее голос становился выше, просительнее: «Ах... а-ах... м-да...» Ее руки бессознательно сжали простынь.

Когда оргазм накатил на него, он был оглушительным и всепоглощающим. Он вогнал себя в нее до предела, почувствовав, как его член пульсирует, изливая горячие потоки спермы глубоко в ее матку. Звук, который он издал, был хриплым, сдавленным рыком. Он оставался внутри нее, дрожа, пока последние спазмы не стихли. Только потом, когда острая страсть отступила, оставив после себя тяжелое, липкое спокойствие, им овладел ужас. Он вытащил свой влажный, все еще полустоячий член, быстро надел трусы и, не глядя на спящую мать, подняв джинсы выскользнул из комнаты.

Вера проснулась утром с пульсирующей головной болью и с мутным, туманным воспоминанием о жарком, похотливом сне.

«Я лежала, это была кровать или диван. Мои ноги широко разведены в сторону, голые пятки упирались в матрас, взгляд прикован между моих ног, я смотрела на свою пизду и член, болезненно напряженный, он подрагивал, слегка прижавшись залупой к моей пизде, он слегка увлажнил мои половые губы своим предэакулянтом. Подтянулся ближе, приподнял бедра и начал входить.

Я почувствовала, как его твердая головка с силой раздвигает мои половые не достаточно увлажнившиеся губы, потом мгновение и я чувствую уже слегка влажную залупу которая легко пробила барьер влагалища и нырнула глубоко в тепло. Это было физически приятно, но грубовато. Через секунды и уже сочилось из моей пизды моя смазка, скользя по промежности, анусу и делая белоснежную простынь мокрой. Он двигаться. Сначала медленно, чтобы вдавить свой член по всей длине, а потом резко и часто, наши тела хлюпают, трутся друг о друга лобками в жаркой постели.

Его движения становились стихийными и порывистыми, он как пила прорезал меня насквозь, каждым ударом вгоняя себя до самого основания, а я принимала его горячее дерево внутрь себя. Мои глаза слезились от напряжения, а стоны вырывались сами собой, то сдавленные, то истеричные, пока все не кончилось. Резко. Как и началось.

Я чувствовала его тряску, чувствовала, как горячее семя выстреливает в меня раз за разом, заливая внутренности, но не видела его лица или не запомнила его. Это был невероятный сон.»

Когда Вера пошла в душ и почувствовала легкую саднящую боль между ног, а потом заметила на внутренней стороне бедер засохшие белесые пятна, не относящиеся к ней... туман рассеялся, оставив после себя холодную, кристальную ясность. Она провела день в оцепенении, механически выполняя работу по дому, избегая взгляда сына. Гриша тоже молчал.

Два дня спустя в доме все ещё витало неловкое молчание.

Я замечал на себе взгляд мамы, полный недоумения, стыда и — к моему изумлению — проблеска какого-то темного любопытства. Запах ее, смешанный с моей собственной спермой, все еще стоял у меня в ноздрях. Желание, утоленное на одну ночь, разгоралось с новой, удвоенной силой. Теперь я знал, каково это- трахать женщину, трахать маму. Я захотел этого снова, но чтобы она была в сознании.

Я мама одиночка, стала смотреть на своего сына, после того события, после того сна, на Гришу, с другой стороны. Да и на ситуацию с сексом в целом тоже, я считаю, что время старых условностей давно прошло. Мы живем в двадцать первом веке, где страсти эпохи романтизма давно уступили место здоровому прагматизму. Я стала задумываться: зачем мы усложняем то, что является биологической необходимостью? Если бы я пришла и сказала: «Сынок, меня мучает жажда, дай попить», он бы не осудил меня и не сочел это странным, налив в стакан воды. Желание близости, желание секса — это ровно то же самое. Сперма — это белок, энергия, требующая выхода, точно так же как если хочешь пописать, и ты идешь в туалет не стесняясь. Ведь это нормально и естественно.

Мы сидели на диване в гостиной, телевизор мягко шумел в фоне, я заметила, как долго Гриша на меня смотрел, в его взгляде читалось то же, что и во мне — желание, смешанное с облегчением, когда тебе не нужно притворяться или ждать особого случая.

Я не стала играть в загадку или не дотрогу. В мире, где секс стал обыденным делом для мужчины и женщины, не нужен флирт ради флирта.Я встала, подошла к нему и тепло коснулась его плеча и тихо сказала то, о чем говорил мой разум:

— Гриш, мне тоже нужно, давай просто... и продолжим смотреть телик.

Я улыбалась, чувствуя, как внутри разливается тепло. Никакого смущения, никаких вопросов «что дальше». Это просто шаг, как снять туфли после работы или разделаться с немытой посудой.

Мы вместе зашли в мою спальню. Я шла впереди, он плелся за мною с зади. Не было ни торжественности, ни драмы. Словно шел процесс подготовки к ужину: я расстегнула свою одежду, сбросила лишнее, что мешало.

Легла на кроватку и в финале подняла две ножки кверху и стянула свои трусы отбросив их на пол, оставшись полностью голой раздвинула ноги, показав сыну свою несколько дней не бритую пизду приглашая сына.

Он постояв как вкопанный несколько секунд, быстро стал стягивать с себя одежду бросая её на пол, освободившись от трусов, голый забрался коленями на кроватку, его член стоял.

Я почувствовала его прикосновения рук к своим коленям легко и уверенно. Он не старался впечатлить меня; он просто был собой — сильным, возбужденным мужчиной, который нашел убежище в маминой ласке. Это было так естественно. Он вошел членом в мою пизду, влажную, сделал несколько проникновений в меня, после чего лег на меня и продолжил трахать. Я наслаждалась его весом на себе, его теплом, глубиной нашего контакта. Я стонала от секса, я ловила кайф от траха, от члена в своей пизде. Мы трахались молча, без слов.

Почему столько пар, мужчин и женщин, мам и сыновей тратят годы на угадывание, что другому человеку нужно, когда здесь, в этой постели, всё так прозрачно и честно.и почему я сама не пришла к этому выводу раньше?

Сын издал короткий, довольный выдох, когда разряд пришел к нему и следом ко мне. Оргазм. Это было восхитительно. Мое влагалище сжалось в судороге, и обмякло в тёплой жиже спермы и моих любовных соков, где теперь плавал его горячий член, который с чавканьем он вытащил из меня. Мы ощущали себя обновленными, сытыми и лежали абсолютно без сил, пот смешивался со смазкой и спермой, создавая липкую кашицу в складках моих половых губ.

Теперь мы можем просто так подойти друг к другу и не стесняясь попросить то, что нужно, лишний раз не нарушая покой нашего мира, домашней обстановки и не прикладывая усилий, чтобы сымитировать романтику ночей.

Просто сбросить жар, желание, потребность организма в сексе. Это стало нашей нормой. Секс — как вода, как сон, как ужин. И всё. Никакого стыда, никаких тайн. Мы просто делаем то, что нужно, чтобы быть счастливыми.

На самом деле, наши отношения стали ещё более удобными, чем раньше. Раз уж мы убрали все социальные условности, жить стало проще. Утром, когда я просыпаюсь и хочу трахаться, то не важно где это будет, на моей постеле, на диване в гостиной, на кухне, я просто выхожу в домашнем халате, опираюсь на какую нибудь мебель, выпячиваю попу и Гриша меня трахает.

Есть моменты, когда он смотрит на меня, и все понятно без слов. Либо он может просто подойти, взять меня за руку, провести к постели, и мы трахнемся, либо он дает мне в рот, я сосу и выпиваю всю сперму.

Все это превратилось в обычный ритуал как чистка зубов. Мы часто просто сидим в одних трусах, или свободно ходим друг мимо друга, не пряча ничего. Он помогает по дому, моет посуду, а я готовлю. Стоит мне подойти сзади, провести руками по его бедрам, тактильного контакта уже хватало, чтобы понять. Мы не спим вместе, у нас все так же у каждого своя комната.

Даже когда я была замужем, мы с мужем никогда не вели себя так непринужденно. Мы с сыном стали жить своей теперешней жизнью: в жизни и для всех я его мать, но в постели за закрытой от посторонних глаз дверью он мой мужчина, и мы оба рады этому простому, бесконфликтному обмену энергией.