Крымские каникулы

Мой первый рассказ написанный аж 1982 году

Глава 1

Под убаюкивающий перестук колёс за окном убегали назад сонные деревушки, пятнистые стада, тёмные леса с блестящими просветами рек. В купе пахло нагретым деревом, пылью, табаком из коридора и крепким чаем из стаканов в металлических подстаканниках. Три девушки оживлённо болтали, перебивая друг друга, то и дело выглядывали в окно и снова принимались строить планы. Их переполняло чувство свободы и предвкушение приключений. Наконец-то никто не будет контролировать, читать нотации, ворошить постель по утрам в поисках сигаретного пепла или запаха чужих духов. Несколько недель они будут принадлежать только себе. Можно будет всё.

Особенно радовались этому Галя и Люда. Надоело врать про «подготовку к экзаменам у подруги», чтобы сбежать в тот же замызганный ресторан, к липким от пива столикам и навязчивым лапам случайных кавалеров. А потом, под утро, пьяной еле волочить ноги домой, чувствуя, как засохшая сперма стягивает кожу на внутренней стороне бёдер. От тех пьяных постельных баталий в памяти оставалась лишь тяжесть в голове, кислый запах чужого пота на коже и пустота.

Олю взяли с собой почти что силой — подружки проговорились при ней, и та напросилась. Все трое были совершеннолетними и давно привыкли самостоятельно отвечать за свои решения, но Олю подруги всё равно считали самой осторожной и правильной. С неё взяли твёрдое обещание «не ханжить и не отставать». Люда, смеясь, сказала:

— Крым — это море, солнце и мужчины. Надейся только на себя, а лучше — на соседа по купе!

Все трое были хороши собой и одеты почти одинаково: обтягивающие синие джинсы, откровенно подчёркивающие форму ягодиц, и тонкие белые майки без бюстгальтеров. Под тканью чётко вырисовывались тёмные ареолы сосков, которые твердели от прохлады сквозняка из окна или просто от взглядов.

Галя, самая старшая, с густыми чёрными волосами и большими глазами, казалась испанкой — друзья звали её Кармен. Её майка плотно облегала высокую грудь, и когда она наклонялась, в вырезе была видна тень между упругих грудных холмов. Джинсы, сидевшие как влитые, при каждом движении обрисовывали впадинку между ног.

Люда, пухленькая, с ямочками на щеках и влажными серо-зелёными глазами, была чуть младше. Её груди были тяжелее, полнее, соски постоянно набухшими, а бёдра такими широкими, что швы джинсов врезались в мякоть. Она любила сидеть, широко раздвинув ноги, и Галя в шутку говорила, что это «поза готовности».

Оля, обычно выглядевшая особенно скромно с длинной косой, сегодня распустила русые волосы до локтей и подвела глаза. Она зачарованно смотрела в окно, но краем глаза замечала, как Люда, потягиваясь, выгибает спину, заставляя груди натянуть тонкую ткань майки до предела. У Оли от этих мыслей и предчувствия чего-то запретного становилось жарко между ног.

Их оживление в купе заметили трое курсантов-мореходников, с вокзала приметившие девичью компанию. Выпив у себя пару бутылок портвейна, они осмелели, кровь застучала в висках. Четвёртый пассажир в купе — хмурый пожилой мужчина, непрерывно шуршавший газетой, — лишь сердито хмыкнул, когда они появились в дверях, но парни уже видели только девушек: их губы, грудь, сжатые джинсами бёдра.

Знакомство не клеилось — старик всем видом показывал, что мешает его покою. И когда самый наглый, Валера, с горящими глазами предложил:

— А не махнуть ли нам, дёвчонки, в ресторан? Там и поговорим! — девушки, переглянувшись, с радостью согласились. Люда нарочито медленно поднялась с полки, давая взглядам скользнуть по своей округлости.

В вагоне-ресторане парни заказали с шиком. Валера, не скрывая, разглядывал Галину грудь, когда та наклонялась к блюду.

— За новую жизнь и за то, что она будет жаркой! — предложил он тост.

Все чокнулись. Даже Оля, зажмурившись, выпила свою первую в жизни стопку коньяка. Жгучая волна разлилась по телу, щёки моментально вспыхнули, а внизу живота затеплился трепетный, стыдный огонёк.

После второй стопки стало весело и развязно. Ребята наперебой рассказывали байки. Галя и Люда парировали рискованными анекдотами. Люда, прихлёбывая коньяк, нарочито громко сказала:

— А мне нравятся моряки. Говорят, у них от качки всё время стоит!

Все засмеялись, а у Валеры под столом напряглось так, что стало больно. Он не стал терпеть.

Его ладонь, горячая и твёрдая, легла не на колено Гали, а сразу высоко на внутреннюю поверхность бедра, почти к самой промежности, и сжала её там через джинсы. Галя ахнула, и стопка в её руке дрогнула. Под тонкой тканью джинсов она почувствовала, как её собственные губы набухают, становятся влажными. Она не отодвинулась, а наоборот, чуть раздвинула ноги под столом, давая его пальцам больше простора. Он водил ими туда-сюда, нажимая, и она чувствовала, как по её телу бегут мурашки, а внизу всё сильнее пульсирует. Люда, заметив это, игриво лизнула свою пухлую губу и прижалась к своему соседу, чувствуя, как его плечо дрожит.

Возвращались в купе шумно и пьяно. Старик на верхней полке громко храпел. Оля, еле держась на ногах, взобралась на свою полку и мгновенно провалилась в сон. Люда, хихикая и гладя своего провожатого по груди, юркнула в своё купе. Галя же пошла провожать Валеру.

Едва дверь купе захлопнулась, Валера шагнул к ней вплотную. Галя сама не отступила, только подняла лицо, и этого ему хватило. Он прижал её к стенке, и его тело впечаталось в неё всем жёстким, возбуждённым рельефом. Его руки обхватили её талию, а губы нашли её губы — влажные, с привкусом коньяка. Поцелуй был жадным, бездыханным. Его язык грубо вошёл в её рот, а ладонь с силой нажала ей на лобок, растирая уже мокрую от возбуждения ткань. Она вскрикнула в его рот и сама впилась ему в губы, чувствуя, как между ног всё заливает горячая, стыдная влага.

— Ты уже вся мокрая, — прошептал он хрипло прямо в её губы. — Я чувствую сквозь джинсы. Хочешь?

Она только кивнула, не в силах вымолвить слово. Он, не отпуская её губ, одной рукой расстегнул молнию на её джинсах и запустил ладонь внутрь. Его пальцы, шершавые и уверенные, сразу нашли горячий, вспухший бугорок и скользнули ниже, вглубь, где всё было залито горячим соком. Галя застонала всем телом, её ноги подкосились.

— Стой, — вдруг выдохнула она, опершись о стенку. Её голос был хриплым, но в нём зазвучала практичная, почти деловая нотка. — Презервативы есть?

Он на мгновение замер, его лицо исказила досада.

— Ч-чёрт... Нет, — пробормотал он.

Галя сжала губы. В её тёмных глазах мелькнуло что-то вроде презрительного торжества. Она медленно покачала головой.

— У меня стоит спираль. С прошлого года. Так что насчёт беременности я спокойна... — она не договорила, сама притянула его обратно и разомкнула пальцы, давая понять, что для неё препятствий больше нет.

Это признание, эта холодная уверенность взорвали его. Он зарычал от нетерпения, а Галя сама взяла его за руку и потянула в сторону туалета. Валера почти подхватил её на ходу. Щелчок замка отделил их от всего мира.

Теснота, запах хлорки и металла. Он задрал ей майку, обнажив грудь. Белая кожа вспыхнула в тусклом свете лампочки. Он наклонился, взял упругий, тёмно-вишнёвый сосок в рот, кусая и лаская языком, заставляя её стонать и выгибаться. Другой рукой он продолжал работать между её ног, и пальцы выходили оттуда блестящими, сгустки её возбуждения тянулись за ними прозрачными нитями.

Он расстегнул свои брюки, и его член, огромный, напряжённый, с набухшей багровой головкой, выпрыгнул наружу, ударившись ей в живот. Предсеменная жидкость обильно смачивала уздечку. Галя, забыв про стыд, взяла его в руку, ощущая пульсацию жилы под кожей, тепло и тяжесть. Она провела большим пальцем по щели на головке, собрала прозрачную каплю и размазала её по своему соску. Он зарычал.

Он стянул с неё джинсы и трусы. Они стояли друг против друга, оба голые по пояс. Он развернул её, пригнул вперёд. Она уперлась ладонями в раковину, увидев в грязном зеркале своё затуманенное лицо и его фигуру сзади. Его руки схватили её за бёдра, пальцы впились в мякоть ягодиц. Головка члена, скользкая от её соков и его выделений, нащупала вход, надавила и — одним мощным толчком — вошла до самого упора. Галя вскрикнула от смеси боли и наслаждения, чувствуя, как её насквозь пронзает раскалённый стержень.

Галя чувствовала, как член Валеры начинает двигаться — сначала медленно, вынимая почти полностью и с силой вгоняя обратно. С каждым толчком из неё вырывался стон, а из него — хриплый выдох. Звук шлёпающейся кожи, их тяжёлое дыхание, скрип стенки наполняли крошечное пространство. Он прибавил темп. Его яйца хлопали по её промежности, а член с каждым движением проникал всё глубже, упираясь в самую чувствительную точку внутри. Галя почувствовала, как матка судорожно сжимается в предвкушении. Её клитор тёрся о холодный пластик раковины, и это двойное раздражение доводило до безумия.

— Я кончаю... — простонала она, и её внутренние мышцы схватили его член конвульсивной судорогой.

Это стало сигналом для него. Он вогнал его в неё последний раз, до отказа, прижался всем телом к её спине и замер. Галя почувствовала, как внутри неё что-то рвётся, пульсирует, и горячая, густая волна заливает её самое нутро. Его сперма била мощными толчками прямо в шейку матки, натыкаясь на невидимый барьер. Он стонал, кончая, и с каждым толчком его семя, обильное и густое, наполняло её, переливаясь через край.

Когда пульсация стихла, они так и стояли, тяжело дыша. Он медленно вышел из неё. Сразу же, с приглушённым хлюпающим звуком, из её растянутого, переполненного влагалища хлынул наружу поток тёплой спермы. Его было так много, что, казалось, он хотел смыть собой всё. Белые, густые струйки, целые сгустки поползли по её внутренней стороне бёдер, капали на пол между её ног, образуя липкую лужу. Она смотрела в зеркало и чувствовала, как его семя, остывая, медленно вытекает, не встретив на своём пути ни одной преграды.

Он вытер член о край своей тельняшки и начал одеваться. Апатия накатила на Галю сразу. Липкая, остывающая сперма на бёдрах, запах секса и пота, собственная опустошённость. Она молча, с отвращением стала вытираться скомканными трусами, чувствуя, как из неё всё ещё вытекает.

— Дай сигарету! — брезгливо бросила она, не глядя на него.

Он нашёл в её кармане помятую пачку «Стюардесс». Дымили молча. Она чувствовала, как его семя, просочившись сквозь ткань, пачкает её кожу. Ей было противно, грязно и пусто. Оргазм казался миражом.

Одевшись, они вышли. Галя поплелась в купе, чувствуя, как на холодном белье растекается влажное, липкое пятно.

Валера, застёгивая брюки, с сожалением посмотрел ей вслед, но усталость и опустошение после мощной разрядки уже валили с ног. Впереди была ещё целая ночь в пути, а в его памяти осталось только жаркое, сжимающееся влагалище и вид белой жидкости, стекающей по смуглой коже.

• • •

Галя долго ворочалась на жёсткой полке. Стылая резиновая прокладка у окна пахла пылью и старой резиной. Между ног всё ещё ныло приятной усталостью, но кожа на внутренней стороне бёдер была стянута засохшими, липкими дорожками. Она чувствовала, как при каждом движении из неё вытекают остатки его семени, тёплые и влажные, пропитывающие самодельную прокладку из трусов. Это физическое напоминание о только что пережитом вызывало волну тошноты. Она нашла полотенце и попыталась там всё подтереть, мечтая о душевой кабинке.

«Разве для этого?» — со злостью думала она, впиваясь взглядом в потолок, по которому прыгал отблеск проносившихся мимо огней. — «Разве для грязных туалетов, липких бёдер и этого пустого чувства после я уехала из дома?»

Она закусила губу, пытаясь заглушить всплывающие воспоминания. Но они лезли в голову сами, накатывая волнами, чёткие и унизительные. Телефонная будка с запотевшими стёклами и вонючим резиновым ковриком под коленями. Заднее сиденье «Жигулей», воняющее бензином и потом, с торчащей из-под сиденья пружиной, которая больно впивалась в спину. Земля в парке, холодная и сырая, с лепёшкой из прошлогодней листвы под голым задом. И всегда — этот липкий, остывающий пот на животе и стекающая по ногам белая жидкость. Казалось, вся её «взрослая жизнь» — это череда грязных, тесных мест, где её красивое тело становилось просто удобной ёмкостью.

Она прислушалась к стуку колёс. Этот монотонный звук уносил её в прошлое, туда, откуда всё началось. Туда, где она перестала быть Галей и стала «Кармен» — дикой, доступной, никому не нужной.

• • •

После школы, провалившись в театральный, она устроилась машинисткой. Скучная работа, стук пишущей машинки, запах краски для копирок и вечный чад дешёвых сигарет в комнате отдыха. И — Игорь.

Инженер, тридцать пять лет, пахнущий не советским одеколоном «Шипр», а каким-то импортным, пряным. Он приносил ей не броские букеты, а мелкие полевые цветы, завёрнутые в газету, и шоколад «Вдохновение» в золотой фольге. Для восемнадцатилетней Гали, окружённой мальчишками, пахнущими потом и самодельным пивом, он казался существом с другой планеты: худощавый, с умными уставшими глазами, в идеально отглаженной рубашке с закатанными до локтей рукавами, обнажавшими жилистые предплечья и дорогие часы. Он смотрел на неё так, будто разглядывал сложный чертёж, и в его взгляде была не подростковая наглость, а спокойная, уверенная оценка.

Турбаза в сентябре. В автобусе он «случайно» сел рядом. И говорил. О книгах, о музыке, о городах, где никогда не бывала Галя. Его голос был низким, ровным, и слова ложились прямо в душу, заполняя ту пустоту, которую оставили несбывшиеся мечты о сцене.

А потом — дождь. Ледяные струи, пронизывающие тонкое платье насквозь. Озноб, от которого стучали зубы и цепенели пальцы. Его предложение зайти в номер переодеться тогда казалось спасительным якорем.

Темнота в комнате после того, как он щёлкнул выключателем, была абсолютной.

— Ничего не видно, — сказал его голос из мрака. — И мне надо переодеться. Не стесняйся.

Она поверила. Доверилась солидности, возрасту, рубашке и часам. Стуча зубами, она скинула с себя холодное, прилипшее к коже платье. Потом, дрожа от холода, — лифчик и трусики. Её голая кожа покрылась пупырышками, соски сжались в твёрдые, болезненные горошины. В темноте она потянулась туда, где, как ей помнилось, он положил сухое полотенце.

Её пальцы наткнулись не на ткань, а на его горячую, сухую ладонь. Она дёрнулась, но было уже поздно. Его руки, сильные и цепкие, как стальные захваты, обхватили её запястья и потянули к себе. Её промокшее, холодное тело вжалось в его горячее, полностью обнажённое. Она ахнула, но звук застрял в горле. Его поцелуй в темноте был не поцелуем, а захватом: губы, язык, зубы — всё стремилось поглотить, подавить. Он пах дождём, тем импортным одеколоном и чем-то острым, мужским.

Она молча, отчаянно, почти истерично забилась, но её силы было недостаточно против его тренированных мышц. Он что-то шептал ей в ухо — не слова любви, а какие-то низкие, хриплые команды, сдавленные звуки животного желания. Он повалил её на тахту, и его вес придавил её, лишив воздуха. Его колено грубо раздвинуло её бёдра. Она замерла, парализованная страхом и непониманием.

И тогда в темноте, без нежности, без подготовки, что-то огромное, твёрдое и неумолимое, с раздирающей, огненной болью, разорвало её на части. Она вскрикнула, но он своей ладонью грубо заткнул ей рот, пригвоздив голову к дивану. Боль была неописуемой, животной. Она чувствовала, как её плоть рвётся, как что-то тёплое и липкое — её же кровь — заливает ей бёдра. Он двигался внутри неё с методичной, утробной жестокостью, его дыхание было тяжёлым, как у быка. Она ничего не чувствовала, кроме этой чудовищной боли и унижения. Даже когда его тело напряглось, и он с хриплым стоном излил в неё поток горячей спермы, она лишь лежала, заливаясь беззвучными слезами, чувствуя, как эта чужая, липкая жидкость смешивается с её кровью и вытекает из неё на дешёвый дерматин тахты.

Потом, уже после, наступил театр. Он стал другим — ласковым, виноватым, заботливым. Гладил её волосы, целовал в лоб, вытирал слёзы краем простыни.

— Прости, я не сдержался, ты такая красивая... Мы поженимся... Ты теперь моя. Навсегда.

И она, наивная, разбитая, с ноющей раной между ног, поверила. Ей казалось, что после этого акта насилия она испорчена, запятнана, и принадлежит только ему. Боль утихла, а на её месте возникла странная, болезненная зависимость от того, кто причинил эту боль.

Игорь оказался искусным учителем. Со второго, уже не такого болезненного раза, он заставил её тело отозваться. Он нашёл её клитор опытными пальцами, знал, как ласкать грудь, чтобы по спине бежали мурашки. И она, голодная до хоть какой-то нежности, ухватилась за эти ощущения, как утопающий за соломинку. Она назвала это любовью. Целыми днями они валялись в его съёмной квартире, и она училась: как целовать, как сосать, как двигаться. Она раскрывала для него рот, как птенец, глотая его соль и терпкость, стараясь угодить, заслужить похвалу.

Продолжалось это почти год, пока она не почувствовала тошноту по утрам и не увидела две полоски на тесте. Тогда карточный домик рухнул.

— Жена... Дети... Ты же понимаешь, это невозможно... Ты же взрослая девочка.

Его лицо в тот момент было не лицом любовника, а лицом бухгалтера, подсчитывающего убытки.

Она сделала аборт у подпольной повитухи. Боль была похожа на ту, первую. После этого что-то внутри неё окончательно сломалось и зачерствело.

Ресторанная жизнь стала логичным продолжением. Если тело — уже просто использованный, помятый сосуд, то почему бы не наполнять его чем попало? Мужчины, их руки, их члены, их сперма — всё смешалось в калейдоскопе безликих лиц и тел. Она научилась кончать с кем угодно и где угодно, просто чтобы забыться. И научилась ненавидеть эту влагу на бёдрах сразу после.

Люда, встреченная в одном из таких заведений, стала её отражением и спасением одновременно. Младшая, но более циничная, она с хриплым смехом говорила:

— Всё равно всё внутри вытекает. Главное — получить свой кайф, Галь.

Именно Люда затащила её в техникум, говоря, что «хоть корочки будут».

И вот теперь — закономерный итог. Туалет поезда. Пацан в форме. Липкие бёдра. Та же пустота.

Гале сдавило горло. Ей вдруг отчаянно захотелось не быть одной с этими мыслями. Она слезла с полки и тронула за плечо Люду, спавшую на нижней.

Разбуженная Люда что-то проворчала, но, увидев в свете проходящих фонарей за окном мокрое от слёз лицо подруги, моментально протрезвела.

— Что случилось? Валерка обидел? — она тут же подвинулась.

Галя, рыдая, выпалила сжатый, гневный монолог о туалетах, подъездах, сперме и своей ничтожности. Не о Валере, а обо всех них. О себе.

Люда слушала молча, кутаясь в простыню. Потом обняла подругу за плечи, прижала к себе. От неё пахло тёплым сном, цветочными духами и женской мягкостью.

— Глупая, — тихо сказала Люда, не выпуская сигарету из угла рта. — Всё вытекает. И его дерьмо, и твои слёзы. Надо просто чаще подмываться. А красота твоя... Она для тебя, а не для них. Ты сама решаешь, кому и где её показывать. Даже если это грязный сортир. Это твой выбор. И хуй с ним, если после противно. Зато кончила же? Кончила. Значит, не всё пропало.

Её циничная, грубая логика странным образом подействовала. Галя перестала рыдать, лишь всхлипывала. Люда стряхнула пепел в пустую стопку и легла на полку, приглашая Галину голову к себе на плечо.

— Давай поспим. Завтра море. Там всё смоет солёной водой.

Люда, успокаивая свою подругу, не совсем понимала причины её расстройства. У Люды всё было проще и яснее. Секс был приятным приключением, способом получить кайф, а не драмой. В её голове не было места для таких терзаний. Для неё всё началось с чистого, жгучего любопытства.

Это было пару лет назад, когда Люде уже исполнилось восемнадцать. Скучный вечер, зубрёжка. И тогда — странные звуки из-за двери комнаты старшей сестры, студентки Лены. Непонятные приглушённые вздохи, прерывистые стоны, скрип пружин дивана. Звуки, от которых по коже бежали мурашки и внизу живота ёкало.

Люда подкралась к двери и приникла глазом к холодному металлу замочной скважины. Картина навсегда врезалась в память.

Лена, её всегда такая правильная сестра, сидела на корточках над своим однокурсником Сашей, который лежал навзничь на диване. Она была голая. Лунный свет из окна скользил по её мокрой от пота спине, подчёркивая округлость ягодиц, которые плавно, с каким-то гипнотическим ритмом, поднимались и опускались. Под ней, тоже голый, Саша держал её за бёдра, помогая движению. Его член, тёмный, блестящий, как мокрый камень, то исчезал в теле сестры, то появлялся снова, влажный и глянцевый.

Люда замерла, не в силах оторваться. Она видела, как напрягаются мышцы на спине Лены, как её груди колышутся в такт. Видела выражение её лица — запрокинутое, с полуоткрытым ртом, с закрытыми глазами в тени длинных ресниц. Это было лицо абсолютного, животного наслаждения. А звуки... тихие стенания, прерываемые хриплыми мужскими выдохами.

«Вот значит, как они готовятся каждый вечер к экзаменам», — пронеслось в голове у Люды с приступом острого, почти болезненного понимания. В тот момент мир перевернулся. Все куклы, книжки, школьные сплетни — всё стало пылью. Существовало только это: соединяющиеся тела, пот, этот ритм и тайна, которая происходила там, в точке их соединения.

После этого всё в Люде изменилось. Школа стала тусклой. По ночам, особенно после того, когда Саша заходил к Лене, она лежала в своей комнате, прислушиваясь к приглушённым звукам через стену, и её собственное тело отвечало на них горячей, стыдной пульсацией между ног. Она засовывала руку под одеяло, тёрла себя сквозь ткань трусиков, пытаясь воспроизвести тот ритм, ища ту точку, но это было не то. Ей хотелось «того» — чтобы её пронзили, наполнили, как Саша наполнял Лену.

Лето. Лена уехала на пару дней. Люда знала, что Саша придёт. План созрел сам собой.

Он пришёл рано. Люда, надев самые обтягивающие, вылинявшие до белизны джинсы, открыла дверь.

— Лена ушла, но скоро вернётся. Подождёшь её? — сказала она, глядя ему прямо в глаза, чувствуя, как под его взглядом загораются соски.

Он согласился. В комнате стало невыносимо душно от молчания. Люда встала.

— Пойдём купаться. Жарко.

По дороге на речку она шла впереди, намеренно замедляя шаг, покачивая бёдрами так, чтобы швы джинсов врезались в самую мякоть, очерчивая каждую половинку. Она чувствовала его взгляд на своей спине, на узкой талии, на округлостях под синей тканью, и её влагалище отвечало лёгким, влажным сжатием.

На пляже она скинула майку и джинсы, оставаясь в крохотном красном купальнике. Его взгляд прилип к ней. Она видела, как он сглатывает, как его глаза бегают от её груди, ясно очерченной под тканью, до линии бикини, скрывающей всё самое интересное. В воде она подплывала к нему близко, касалась его скользкой кожей, смеялась и отплывала, чувствуя, как внутри всё закипает от азарта.

Дома, в Лениной комнате, она надела свой последний козырь — короткий домашний халатик, надетый на голое тело. Ткань была тонкой, и при свете лампы было видно тёмные тени сосков и треугольник лобка. Она села рядом с ним на тот самый диван.

— Саша, — её голос дрогнул, но не от страха, а от возбуждения. — Я тебя обманула. Лена сегодня не придёт. Она уехала. Я всё знаю про вас. Я всё видела.

Он замер, его глаза расширились. Она не стала ждать. Её пальцы сами нашли пояс халата и развязали его. Полотнища расступились, обнажив её полностью: молодое, чуть пухлое тело с лёгким загаром, упругие груди с крупными алыми сосками, уже набухшими от желания, гладкий живот и густые пепельные кудри между сомкнутых бёдер.

— Сделай со мной то же самое! — выдохнула она.

Больше слов не потребовалось. Он набросился на неё, как зверь, сбив с ног на диван. Его губы были жадными, язык властно ворвался в её рот. Его руки мяли её груди, больно, но это была та боль, которую она хотела. Она сама помогала ему, стаскивая с него футболку, расстёгивая ширинку джинсов. Его член выпрыгнул наружу — внушительный, тёмный, с круглой головкой, уже влажной от предсеменной жидкости. Она ахнула, увидев его вблизи, и потянулась к нему рукой, но он был уже сверху.

Первый раз был неудачным. Он, дрожа от нетерпения, тыкался напряжённым членом в её сопротивляющееся, инстинктивно сжатое девственное влагалище, не мог попасть. Отчаявшись, он сдавленно застонал, его тело дёрнулось, и тёплая, липкая струя спермы брызнула ей на низ живота и лобок, пачкая кожу и пепельные кудряшки. Он обмяк, лицо его было искажено стыдом.

Люда лежала, чувствуя, как его сперма остывает на её коже липкими каплями. Разочарование было острым, почти физической болью. Она хотела познать, а получила только эту липкость снаружи.

На следующий день он пришёл снова, бледный, с тёмными кругами под глазами. Она открыла дверь в одной ночной сорочке. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, оба помня вчерашнюю неловкость. Люда первой шагнула к нему, обняла за шею и поцеловала. Саша ответил сразу, прижал её к стене в прихожей, а потом подхватил и понёс в комнату, на её собственную неубранную кровать, пахнущую её сном и теплом.

На этот раз он не торопился. Он задрал сорочку, открывая её тело, и его рот опустился к её груди. Он сосал её соски, кусал, заставляя её выгибаться и стонать. Его пальцы нашли её влагалище — уже мокрое, готовое, и растянули его, готовя к принятию. Люда лежала, раскинувшись, вся горящая, её бёдра сами собой раздвигались шире.

И тогда, когда Люда сама раздвинула бёдра шире и потянула его к себе, он вошёл. Одним точным, сильным толчком. Была вспышка боли, короткая и острая, но её тут же затмила волна чего-то большего — чувства заполненности, растяжения, присутствия внутри. Он замер, давая ей привыкнуть, а она, глубоко вдохнув, сама подалась навстречу. Только после этого он начал двигаться.

И вот оно. То, что она подсматривала в замочную скважину. Тот самый ритм. Толчки, которые заставляли её тело содрогаться, скрип кровати, его хриплое дыхание над её ухом. Его член, скользящий внутри, задевал что-то такое, от чего по всему телу пробегали электрические разряды. Она обвила его ногами, впилась пальцами в спину, поднимала навстречу ему бёдра, ловя каждый толчок.

Ощущения нарастали, сжимаясь в тугой, горячий клубок в самом низу живота. И вдруг — сорвалось. Волна удовольствия накатила с такой силой, что её тело вздрогнуло в судороге, из горла вырвался не её собственный, хриплый крик. В этот самый миг, почувствовав её конвульсии, он с рёвом выскользнул из неё.

Выстрел был мощным. Первая густая струя улетела в подушку, оставив на ткани влажную, тусклую звезду. Следующие — горячими толчками залили её живот от самой груди до лобка, падая тяжёлыми, липкими каплями на кожу. Сперма. Там же, где и вчера. Но сегодня ощущения были другими, не просто излияние, а явное, видимое, чуть обжигающее тепло, растекающееся по её телу его меткой.

Они лежали, тяжело дыша. Она провела рукой по своему животу, и её пальцы встретили смесь её соков и его семени — липкую, тёплую, пахнущую. Она поднесла пальцы к носу, вдохнула терпкий, мужской запах, потом облизала их. Он смотрел на неё с изумлением и восторгом, следя за блеском его же семени на её губах.

После этого они встречались всё лето. Саша был ненасытен, а Люда — благодарной и быстрой ученицей. Она обожала, когда он кончал ей в рот, и сама просила об этом, любя ощущать, как тёплая, солоноватая жидкость заполняет её горло. Ей нравилось чувствовать его сперму внутри себя, когда это было безопасно. Угрызения совести по поводу Лены приходили, но они были слабыми, как лёгкий ветерок, по сравнению с ураганом телесных ощущений.

С Сашей она рассталась легко, как только поняла, что хочет большего — новых ощущений, новых тел.

Родители были проблемой, но их можно было обмануть. Жизнь была проста: секс — это кайф. Красивое тело — инструмент для его получения. А всё остальное — сантименты, в которых Люда не видела смысла.

Успокаивая сейчас Галю в купе, она искренне не понимала её мук.

— Какая разница, где и как, — продолжала успокаивать подругу Люда. — Главное поймать кайф. Кончила же? Значит, всё в порядке.

Но для порядка она всё же сказала:

— Ладно, Галь. Давай договоримся. Первые дни никаких левых мужиков. Только мы. Отдохнём от них, а там... — она хитро подмигнула. — Там видно будет. Море, солнце... Выберем лучших!

Они выбросили окурки в приоткрытое окно купе, разошлись по полкам. Люда почти мгновенно провалилась в сон, лёгкий и безмятежный. Её последней мыслью был образ мужского члена, входящего в неё, и тёплое, липкое чувство между ног, от которого даже во сне она улыбнулась.

Глава 2

Поезд прибыл ранним утром. Ещё два часа в душном, набитом до отказа троллейбусе, петляющем по горным серпантинам, — и вот он, Гурзуф. После вагонной духоты воздух, густой от запаха хвои, моря и нагретых камней, ударил в лицо почти пьянящей свежестью. Где-то совсем рядом уже слышался глухой, ровный шум прибоя.

Домик, который им порекомендовали знакомые, оказался райским уголком. Большая светлая веранда с французскими окнами, выходящими в тенистый, буйный сад, полный запаха жасмина и спелого инжира. Мебель была старой, добротной: диван, массивное кресло, тумбочки, шкаф, плетёный ковёр на полу и главное — широкая тахта, застланная свежим, пахнущим солнцем бельём. Но настоящим триумфом была отдельная дверь в их же персональный санузел с туалетом и душем.

Сбросив дорожную одежду, наскоро умывшись и переодевшись в лёгкие ситцевые платьица, которые тут же прилипли к разгорячённой коже, девушки почти бегом ринулись к морю.

Вода встретила их пронзительной, солёной прохладой. Они ныряли, смеялись, брызгались, ощущая, как мокрая ткань купальников обтягивает их тела, становясь почти невидимой. Галя и Люда сразу уловили на себе тяжёлые, изучающие взгляды из-под тёмных стёкол очков. Мужские глаза скользили по их фигурам, задерживаясь на тёмных ореолах сосков, проступающих сквозь мокрый нейлон, на очертаниях лобков, на ягодицах, туго обтянутых купальниками. Несколько попыток знакомства были тут же, с лёгким смехом, отвергнуты. Не сейчас. Сначала — разведка и свои планы.

На обратном пути зашли на рынок. Купили виноград, инжир, бархатные персики и трёхлитровую бутыль местного вина — мутноватого, розового, пахнущего земляникой и солнцем.

Дома, в прохладе веранды, началось главное. Скинув влажные, пахнущие морской солью купальники, Галя и Люда, не стесняясь, остались голыми. Было нестерпимо жарко, и воздух, казалось, ласкал кожу. Оля, поколебавшись, сбросила с себя платье и лифчик, оставаясь в одних белых хлопковых трусиках.

— Чего стесняться? — флегматично заметила Люда, проходя мимо с бутылкой. — Все свои.

Подруги соорудили стол из двух тумбочек, водрузив на них поднос с фруктами и ту самую бутыль. Оля наконец смущённо стянула с себя последнюю преграду. Все трое были совершеннолетними и давно привыкли самостоятельно решать, где заканчивается осторожность и начинается свобода. Теперь они сидели втроём, совершенно обнажённые, в золотистом свете заходящего солнца, пробивавшегося сквозь виноградные лозы за окном.

Галя и Люда обменялись быстрым оценивающим взглядом. Оля была прекрасна. Не такая пышная, как они, но с идеальными, небольшими, высоко посаженными грудями с розовыми, словно нарисованными, сосками. Тонкая талия, плоский живот с глубоким пупком, аккуратные бёдра и гладкая, молочно-белая кожа, которая сейчас начинала покрываться лёгким румянцем. Она сидела, слегка поджав ноги, но даже эта скромная поза не могла скрыть аккуратный треугольник светло-русых волос между тонких бёдер.

Под бодрящие ритмы ABBA девушки набросились на фрукты. Сок персиков стекал по подбородку и груди. Оля от вина сначала отказывалась, но под напором подруг сдалась. Вино оказалось сладким, обманчиво лёгким, с ягодным послевкусием. С каждым глотком Оля раскрепощалась: плечи расправлялись, взгляд становился влажным, а на щеках загорался яркий румянец.

Люда, переглянувшись с Галей, сменила кассету. Резкие гитарные ритмы сменились томными синтезаторными пассажами, поверх которых плыли тихие, откровенные стоны, вздохи, шёпот на непонятном языке и влажные, чавкающие звуки, не оставляющие сомнений в их природе.

Оля замерла с кусочком арбуза у губ.

— Девчонки, а это что? — её голос был уже слегка заплетающимся.

— Музыка для взрослых, — усмехнулась Галя, откидываясь на тахту и проводя ладонью по собственному влажному животу. — Чтобы настроиться.

— Но зачем там... так стонать? — пробормотала Оля, но её взгляд уже блуждал по обнажённым телам подруг.

Люда не стала ничего объяснять. Она подошла к Гале, села рядом и, глядя Оле прямо в глаза, прильнула губами к Галиной шее. Потом спустилась ниже, к груди, взяла тёмный, уже набухший сосок в рот, явно сжав его зубами. Галя закинула голову и тихо застонала — звук был настолько естественным и томным, что у Оли перехватило дыхание.

Потом Люда ловко перевалила Галю на спину и сама оказалась сверху. Их тела, загорелые и влажные, сплелись. Галя запустила пальцы в пепельные волосы Люды, прижимая её лицо к своей груди, а её бёдра начали медленно, ритмично двигаться, тереться о ногу подруги. Звуки, которые они издавали — тяжёлое дыхание, прерывистые стоны, хлюпающие поцелуи, — сливались с записью, создавая дурманящую, плотную ауру секса.

Оля сидела, заворожённая. Её собственное тело, разгорячённое вином и зрелищем, начало отвечать. Соски затвердели и стали чувствительными до боли, а между ног появилась знакомая, но теперь нестерпимо сильная пульсация и тепло. Она почувствовала, как из неё что-то сочится, смачивая внутреннюю поверхность бёдер.

— Неужели... это так... — она не могла подобрать слова.

Галя оторвалась от Людиного плеча. Её глаза блестели.

— Неужели что, Оленька? Приятно? Хочешь попробовать?

— Я... я не знаю... — прошептала Оля, но её руки уже сами потянулись к собственной груди, пальцы слегка коснулись сосков, и она вздрогнула от щекочущего разряда, побежавшего прямо в низ живота.

Этого было достаточно. Люда соскользнула с Гали и встала на колени перед Олей. Её руки, тёплые и уверенные, легли на Олины колени.

— Расслабься! — тихо сказала Люда, и её пальцы медленно поползли по внутренней стороне Олиных бёдер. — Мы тебе поможем.

Оля замерла. Страх и любопытство боролись в ней, но любопытство побеждало. Она глубоко вдохнула, посмотрела сначала на Люду, потом на Галю и едва заметно кивнула.

— Хочу попробовать, — тихо сказала она.

После этого Оля сама чуть шире развела колени. Прохладный вечерний воздух коснулся её самой интимной, никогда не видевшей солнца кожи.

Галя подошла с другой стороны. Она села рядом, прижалась горячей грудью к Олиному плечу и начала целовать её шею, мочку уха, в то время как Люда медленно, изучающе водила пальцами по нежной складке её половых губ, уже влажных и приоткрывшихся.

— Вот видишь, — прошептала Галя прямо ей в ухо. — Ты уже готова. Вся мокрая.

Оля могла только кивать, её голова кружилась. Прикосновения Люды становились точнее, настойчивее. Один палец скользнул внутрь её, встретив тёплую, бархатистую влагу. Оля ахнула, её тело выгнулось.

Люда, улыбаясь, опустила голову ниже. Её дыхание стало горячим потоком на чувствительной коже. А потом Оля почувствовала нечто невообразимое: мягкий, влажный, невероятно живой кончик языка Люды коснулся её клитора. Легко, едва заметно. От этого прикосновения всё её тело дёрнулось, как от удара током. Она вскрикнула — коротко, отрывисто.

— Тише, тише, — приглушённо засмеялась Галя, продолжая ласкать её грудь, сжимая и покручивая розовые соски, заставляя их набухать ещё сильнее. — Всё в порядке.

А Люда не останавливалась. Её язык работал теперь увереннее: он скользил по всей щели, забирался глубже, ласкал, надавливал, кружил. Оля потеряла дар речи. Она могла только дышать всё чаще и чаще и издавать какие-то бессвязные, хриплые звуки. Её руки вцепились в волосы Гали, а бёдра сами начали подниматься навстречу этому чудовищно приятному мучению.

Галя, видя состояние подруги, тоже спустилась ниже. Она прильнула губами к Олиному животу, целовала, кусала нежную кожу, пока её рука сменила Люду, вводя внутрь Оли два пальца, мягко, но глубоко. Ощущение наполненности, растяжения, вместе с яростной работой Людиного языка на клиторе, сломало последние барьеры.

В Оле что-то сорвалось с пружины. Волна наслаждения, о которой она даже не подозревала, накрыла её с головой. Её тело выгнулось дугой, ноги затряслись, из горла вырвался долгий, сдавленный, почти животный вой, который она сама в себе не узнала. Судороги прокатились по всему её телу, заставляя внутренние мышцы сжиматься вокруг пальцев Гали. Казалось, это длилось бесконечно: пульсирующие волны удовольствия одна за другой вымывали из головы все мысли.

Когда она наконец обмякла, её тело было покрыто мелкой дрожью, кожа горела. Люда и Галя лежали рядом, глядя на неё с довольными, немного усталыми улыбками. Их губы и подбородки блестели влагой.

— Ну что? — спросила Люда, облизывая губы. — Правда, не самое лучшее, что есть в жизни?

Оля могла только слабо кивнуть. Она чувствовала, как из неё что-то вытекает — смесь её собственных соков и слюны подруг. Это ощущение было непривычным, но не стыдным. Пустота и лёгкость после бури.

— Мужчины... — она с трудом выговорила. — Они... тоже так могут?

Галя рассмеялась, лениво поглаживая её живот.

— Мужчины, Оленька, могут гораздо больше. И в них больше... материала. Но это уже следующий урок.

Они допили остатки вина, закурили, кроме Оли. Южная ночь за окном была густой и бархатной, полной стрекотания цикад и далёкого шума прибоя. Оля лежала, прижавшись к подругам, и слушала, как её сердце постепенно успокаивается. Страх ушёл. Осталось жгучее любопытство и новое, влажное тепло между ног.

• • •

Следующие три дня были однообразным, сладким раем. Утром — море и солнце, которое быстро превращало их кожу в золотисто-коричневый бархат. Они уже не так выделялись на пляже бледностью, постепенно сливаясь с толпой загорелых тел. Но их по-прежнему замечали. Мужские взгляды, скользившие по их почти обнажённым в микро-бикини фигурам, становились всё откровеннее и оценивающе. Галя и Люда ловили эти взгляды, иногда отвечали долгим обещающим взглядом исподтишка, но близко пока никого не подпускали.

Вечера же принадлежали им одним. Бутылка вина, фрукты, музыка и огромная тахта. Они уже не стеснялись. Оля, разбуженная первым ярким опытом, оказалась жадно-любопытной ученицей. Она училась ласкать груди подруг, проводить языком по животам, находить пальцами узлы напряжения и развязывать их. Она с удивлением обнаружила, что доставляет не меньшее удовольствие, чем получает сама. Звуки, которые издавала Люда, когда Оля неумело, но с жаром повторяла её приёмы, сводили её с ума.

Особенно Олю завораживала Галя. Её тёмная, страстная натура в этих играх раскрывалась полностью. Она могла долго, почти медитативно ласкать и лизать Олю, доводя её до грани, а потом останавливаться, заставляя молить о продолжении. А однажды Галя усадила Олю себе на лицо, заставив её двигаться, и Оля, впервые чувствуя себя не объектом, а властительницей, кончила так громко, что соседский пёс начал лаять под окном.

Но Галя и Люда знали, что это лишь прелюдия. Раскрепощённая, всё более уверенная в себе Оля теперь невольно притягивала взгляды не хуже подруг. И «рыбка» вокруг клевала не переставая. За три дня они уже присмотрели несколько вариантов среди отдыхающей публики: компания спортивных парней с соседней дачи, пара солидных мужчин лет сорока, которые явно приехали без жён, и даже молодой одинокий фотограф, всё время пытавшийся их снять. Контингент был богатый.

На четвёртый вечер, глядя, как Оля, сидя на подоконнике, беспечно поедает виноград, и сок стекает по её груди, Галя переглянулась с Людой.

— Завтра, — тихо сказала Галя, зажигая сигарету.

Люда кивнула, и в её глазах вспыхнул знакомый, хищный огонёк азарта. Игра входила в новую, самую интересную фазу.

Глава 3

Следующие три дня подруги наслаждались телом, солнцем и морем. Их кожа, сначала фарфорово-белая, теперь отливала ровным золотисто-медовым оттенком. Вечера же были посвящены друг другу. Под воздействием душистого крымского вина, в прохладе дачной спальни, Галя и Люда терпеливо и искусно открывали Оле новые грани наслаждения. Её первоначальная скованность таяла с каждым прикосновением, каждый стон становился глубже, а порывы — смелее и требовательней. Подруги обменивались понимающими взглядами – их план срабатывал.

Наконец, они решили, что почва подготовлена. Пора было добавить в игру новых участников. Выбор был велик – за дни отдыха на них засматривался и пытался заговаривать едва ли не каждый второй мужчина на пляже. Оставалось только выбрать.

Когда солнце уже клонилось к горизонту и девушки собирали полотенца, к берегу с лёгким рокотом причалил спасательный катер.

— Девчонки, не желаете прокатиться? — крикнул рулевой, парень с чёрными кудрями и улыбкой до ушей. — Ветерок, брызги, скорость!

Галя и Люда мгновенно оценили троицу в катере: спортивные, загорелые, явно не старше двадцати пяти. Все трое были совершеннолетними студентами, как вскоре выяснилось, уже далеко не первокурсниками. Взгляд, полный взаимного понимания, был краток.

— А почему бы и нет? — ответила Галя, уже ступая босой ногой на борт.

Полчаса стремительного полёта по волнам под восторженные крики – и они вернулись на берег, мокрые, смеющиеся, с ветром в волосах. Парни-спасатели, Серёжа, Женя и Максим, оказались студентами из Симферополя. Попрощавшись с обещанием встретиться завтра, подруги отправились на дачу. Вино в тот вечер было выпито почти молча – их мысли были заняты одним и тем же.

На следующий день катер уже качался на воде напротив их пляжного места, когда они пришли. Ребята ждали.

Весь день провели вместе: снова гонки на катере, купание, смех. Когда после импровизированного пикника парни пригласили их в ресторан, Галя и Люда, переглянувшись, приняли приглашение без колебаний.

В уютном ресторанчике, оформленном под старинный корабль, атмосфера стала непринуждённой мгновенно. Анекдоты, тосты, танцы. Пары сложились сами собой: кудрявый, похожий на физика Сергей — к Гале, белокурый, похожий на девушку Женя — к Люде, а Максим с греческим профилем — к смущающейся, но сияющей Оле. В медленных танцах тела сближались, дыхание смешивалось с запахом вина и кожи.

Ресторан закрылся, а веселье — нет.

— Едем к нам в общагу! — предлагали ребята.

— Нет уж, — с вызовом сказала Галя. — У нас просторнее и проблем меньше. К нам...

На даче, при свете торшера, рассевшись на ковре вокруг бутылок, допивали шампанское. Музыка лилась из магнитофона. Оля, уже изрядно захмелевшая от игристого, звонко смеялась, её голубые глаза блестели.

— Давайте в бутылочку! — предложил кто-то.

Игра началась с невинных поцелуев, но накал рос. Поцелуи Оли с Максимом становились всё жаднее и продолжительнее. Она уже забыла обо всём, но её подруги смотрели дальше.

— А давайте... на раздевание, — негромко, но чётко бросила Люда, играя краем своей майки.

В комнате на секунду повисла тишина, которую тут же взорвало одобрительное «Да!» от троих парней. Оля вздрогнула и сразу замотала головой.

— Нет, подождите. Я сама решу.

Никто не стал спорить. Максим только посмотрел на неё с немым вопросом и чуть отступил, оставляя ей пространство. Несколько секунд Оля переводила взгляд с подруг на него, потом глубоко вдохнула.

— Ладно. Играю, — сказала она сама и, покраснев, кивнула.

Сели в круг. На девушках были только джинсы и тонкие майки, на парнях – джинсы и рубашки. Бутылка из-под шампанского, поставленная в центр, завертелась.

Первой жертвой стала Галя. Не вставая, она расстегнула тугую молнию на джинсах и стащила их, обнажив стройные загорелые ноги и узкую полоску чёрных трусиков. Парни замерли. Потом бутылка указала на Максима. Он скинул рубашку, и Оля, затаив дыхание, увидела его торс — рельефный, бронзовый, живой. Ей захотелось прикоснуться.

Люда, когда очередь дошла до неё, превратила раздевание в мини-спектакль. Вскочив на тумбочку, под музыку, она медленно стянула джинсы, застрявшие на бёдрах, с помощью готового на всё Жени. Аплодисменты были ей наградой.

Игра набирала обороты. Женя скинул рубашку, потом джинсы, оставаясь в тесных зелёных плавках. Оля, покраснев до корней волос, сняла свои джинсы, открыв взорам ноги невероятной, матово-янтарной белизны, резко контрастировавшие с загаром остальных.

Потом Люда снова на тумбочке. Медленно, томно, сантиметр за сантиметром она приподнимала подол майки. Вот показалась плоская смуглая полоска живота с глубоким пупком..., вот выпрыгнула из-под ткани первая грудь, круглая, упругая, «как спелый ананас», следом — вторая. Она танцевала топлес, и воздух в комнате стал густым и тягучим.

Максим скинул джинсы. Бутылка, будто подчиняясь его мыслям, указала на Олю. После недолгого спора она, сдавшись, резким движением стянула с себя майку. Её маленькие, крепкие груди с острыми розовыми сосками задрожали. Она пыталась прикрыться, но было поздно — мужские взгляды пожирали её.

Сергей остался в чёрных плавках, которые отчаянно тянулись вперёд. Галя бесцеремонно скинула майку, её белая грудь с тёмными ареолами гордо выпрямилась.

Кульминация наступила, когда бутылка второй раз подряд выбрала Галю. Она встала, прошлась, покачивая бёдрами, до Сергея и просто указала пальцем на свои трусики. Его дрожащие от возбуждения руки стянули последнюю ткань, обнажив аккуратный тёмный треугольник. Галя, выскользнув из его попытки обнять, голой вернулась на место – бронзовая, уверенная, ослепительная.

Потом настал черёд Максима. Он встал и скинул плавки. Его напряжённый член, крупный и прямой, предстал перед всеми. Оля застыла, широко раскрыв глаза, забыв о стыде. Ей дико захотелось потрогать эту горячую, пульсирующую плоть, сжать в ладони.

Когда бутылка указала на неё, Оля, уже охваченная странной смесью страха и азарта, не заставила себя ждать. Она сняла трусики. Её нагое тело – тонкая талия, круглые ягодицы, острые соски — стало последней каплей.

Игра потеряла смысл, когда все и так были почти обнажены. Люда, на которой ещё держались розовые трусики, когда бутылка указала на Женю, опередила его. Она посмотрела ему в глаза, дождалась ответной улыбки и только тогда придвинулась ближе.

— Позволь мне, — прошептала она, присев перед ним на колени.

Она медленно стянула его плавки, и его член вздрогнул у неё перед лицом. Не в силах удержаться, она наклонилась и губами, влажными и мягкими, коснулась горячей головки.

Вот этот лёгкий, влажный поцелуй Люды в алую головку члена Жени стал для Оли той точкой, где мир переломился. Она увидела всё в мельчайших деталях. Увидела, как спина Жени, загорелая и мускулистая, вздулась, как будто кожа не вмещала напряжение, налипшее внутри. Каждая мышца проступила рельефом. Жилы на его шее натянулись, как струны. Его пальцы, впившиеся в голые плечи Люды, побелели в суставах. И стон, который вырвался из него, был не звуком, а ощущением — низким, диким вибрационным гулом, который Оля почувствовала в своей собственной груди.

Люда, стоя на коленях перед ним, смотрела на этот твёрдый, пульсирующий в её руках орган взглядом настоящей безумной. Она медленно поглаживала головку большим пальцем, собирая выступившую прозрачную каплю, а потом высунула кончик розового языка и, не отрывая взгляда от Жени, медленно, с явным наслаждением, провела им по самому кончику, слизывая влагу. Её губы, пухлые и яркие, раскрылись. Она взяла головку в рот, обхватила её губами, и Оля увидела, как щёки Люды втянулись, как она сделала глубокое сосательное движение. Глаза Жени закатились, его голова запрокинулась. И Оля поняла, что её подруга сосёт мужской член. Прямо здесь. Наяву. Звук был тихим, мокрым, чавкающим, но в тишине, наступившей после игры, он был оглушительно ясным.

В тот же самый миг движение слева приковало её внимание. Галя, её Галя, встала с пола, вся обнажённая, её тело, бронзовое от загара, в свете торшера казалось вылитым из тёплого металла. Она подошла к Сергею, который сидел, прислонившись к стене, его собственный член, толстый и тёмный, лежал на бедре. Галя положила ладони на его голые загорелые плечи, запрокинула голову. Оля видела её губы вблизи — они казались пухлыми, сочными, налитыми кровью и вином. Сергей набросился на них. Это был не поцелуй, а нападение. Его язык грубо вломился в её рот. Оля слышала чавканье, видела, как двигаются их скулы. Дыхание стало общим, горячим и влажным.

Галя оторвалась, держа его взгляд своими тёмными, победными глазами. И её рука поползла вниз. По его груди, животу, где тёмные волосы образовывали стрелу, ведущую к основанию его члена. Её пальцы сомкнулись вокруг него. Оля увидела, как он вздрогнул, как мышцы на его животе напряглись. На кончике его головки уже выступила крупная прозрачная капля. Галя большим пальцем медленно, с наслаждением размазала её по всей бархатистой поверхности, наблюдая, как он дёргается от каждого прикосновения. Потом она прижала его член к своему голому животу, и Оля увидела, как на её золотистой коже остался влажный след.

Сергей, словно сорвавшись с цепи, притянул Галю к себе так сильно, что её ноги оторвались от пола. Он опустил её рядом с собой на ковёр. И началось пиршество. Он покрывал её тело поцелуями, но это не было нежностью. Это было обжигание. Он сосал её пальцы, кусал плечи, приникал к груди, беря в рот её тёмные, затвердевшие соски и посасывая их с таким видом, будто это были конфеты. Оля видела, как грудь Гали вздымается, как её пальцы впиваются в его волосы. Потом его губы поползли ниже. По её плоскому животу, он вылизывал её пупок, а потом его голова опустилась между её широко раздвинутых бёдер, в смуглый треугольник лобка.

Оля зажмурилась, но звуков было не избежать. Чавкающий, мокрый звук языка. Хриплые, прерывистые стоны Гали, которые становились всё громче, отчаяннее, переходя в какой-то исступлённый вой. Оля рискнула взглянуть. Видела, как спина Сергея работает, как дёргаются его ягодицы. Видела, как ноги Гали обвивают его голову, как её бёдра приподнимаются с пола, встречая каждый толчок его языка. А его рука была там же, пальцы исчезали в ней, двигались. Тело Гали затряслось, её спина выгнулась дугой, и она издала пронзительный, разбитый крик, после которого обмякла, вся в поту, дёргаясь мелкими судорогами.

И в этот момент до Оли долетели другие звуки. Ритмичные, мокрые шлепки. Она перевела взгляд прямо перед собой. Люда уже лежала на спине, её ноги были высоко закинуты, а Женя был между ними и мощно, без остановки входил в неё. Оля видела это. Видела, как его яйца хлопают о её кожу при каждом движении. Видела, как её влагалище, растянутое вокруг его члена, блестит на свету. Видела, как её живот вздрагивает, когда он достаёт до самого дна. Это было одновременно отвратительно и завораживающе. Воздух в комнате стал густым, тяжёлым, пропитанным запахом пота, секса и чего-то ещё, острого, мускусного.

Максим почувствовал, как она дрожит. Он обнял её за плечи, притянул к себе. Его голос прозвучал прямо у уха, низкий и хриплый:

— Видишь? Видишь, как они наслаждаются?

Оля не могла вымолвить ни слова. Её тело было ей неподвластно. Груди горели, соски набухли. А между ног бушевал настоящий пожар — горячий, влажный, пульсирующий. Она чувствовала, как её собственные соки смачивают внутреннюю поверхность бёдер. Ей было стыдно, страшно и дико, до головокружения, интересно.

Максим не двинулся дальше, пока Оля сама не подняла на него глаза. Он коснулся пальцами её щеки.

— Хочешь? — спросил он тихо.

Оля сглотнула, потом сама наклонилась к нему и поцеловала первой. Его поцелуй сразу стал глубже и увереннее, а она открыла рот навстречу, отвечая ему уже без прежней робости. Его руки коснулись кожи на спине, и она вздрогнула от их шершавости и жара. Потом одна рука двинулась вперёд, обхватила её маленькую, тугую грудь через ткань, сжала. Больно-сладкая волна пробежала от соска прямо в пах. Оля простонала ему в рот.

Максим наклонился и взял один сосок в рот. Оля вскрикнула от неожиданности. Ощущение было невыносимо острым — горячий, влажный рот, шершавый язык, облизывающий и посасывающий эту невероятно чувствительную точку. Волна удовольствия ударила прямо внизу живота. Его рука тем временем скользнула по её животу, мимо резинки её трусиков, и упёрлась ладонью прямо в лобок, туда, где всё горело. Она вздрогнула всем телом. Он не давил, а просто держал руку там, согревая её теплом, и это сводило с ума.

Он отпустил её сосок, его губы поползли вниз, оставляя влажный след на коже. Он целовал её живот, вылизывал пупок. Оля попыталась сомкнуть ноги, но его колено мягко раздвинуло их. И тогда она почувствовала его взгляд. Он смотрел туда, куда она сама боялась смотреть. Она закрыла глаза, горя от стыда.

И тогда она почувствовала прикосновение. Не его руки. Сначала это было просто дуновение воздуха от его дыхания. Потом лёгкое, едва уловимое касание губами. По внутренней стороне бедра. Она вздрогнула. Потом ещё одно, ближе. Его дыхание стало горячим и влажным прямо на её коже. Она сжалась, ожидая чего-то слишком резкого, чего-то, к чему ещё не была готова.

Но Максим не торопился. Он целовал, лизал, нежно покусывал кожу её бёдер, подбираясь всё ближе к эпицентру бури, не касаясь самой раскалённой точки. Это была пытка. Сладостная, невыносимая пытка. Её тело извивалось само по себе, бёдра приподнимались, ища, требуя большего. Она слышала свои собственные стоны, тихие, жалостливые.

— Пожалуйста... не останавливайся, — вырвалось у неё, и на этот раз она сама поняла, о чём просит.

И он ответил. Его язык, широкий и плоский, провёл один долгий, плавный раз от самого низа до верхнего чувствительного бугорка. Оля взвыла. Это было как удар током, как вспышка белого света за веками. Он повторил. И ещё. Потом его язык сосредоточился на этом бугорке — клиторе, прошептал ей потом Максим его название. Он водил им кругами, зажимал его губами, заставлял вибрировать кончиком. Оля потеряла всякий контроль. Её тело выгибалось, руки впились в его волосы, ноги судорожно сжимались на его спине. Мир сузился до этой одной точки, где нарастало невыносимое, ослепляющее давление.

И оно лопнуло. Оргазм накрыл её не волной, а обвалом. Её тело дёрнулось, из горла вырвался дикий, нечеловеческий вопль, которого она сама испугалась. Из неё хлынула горячая влага, которую он жадно пил, не останавливаясь, продлевая её конвульсии, пока она не рухнула на тахту, полностью разряженная, дрожащая, плача от переизбытка чувств.

Она лежала с открытыми глазами, ничего не понимая, чувствуя только пульсацию во всём теле. А он поднимался над ней, его тень падала на неё. Его член, огромный и грозный, с выступившей на головке каплей её же соков, коснулся её размякшего, всё ещё подрагивающего влагалища. Страх вернулся на секунду, ледяной.

— Максим... — прошептала она.

Он сразу замер.

— Хочешь остановиться?

Оля несколько раз глубоко вдохнула, посмотрела ему прямо в глаза и сама обняла его ногами.

— Нет. Хочу тебя. Только медленно.

— Медленно, — подтвердил он.

Только после этого он осторожно надавил. Было туго, невероятно туго, но её тело, подготовленное оргазмом, было влажным и податливым. Член входил медленно, миллиметр за миллиметром, растягивая её, заполняя. Оля дышала, как загнанная зверушка, её глаза были широко открыты, в них стояли слёзы. И тогда он упёрся в преграду — тонкую, но ощутимую. Он снова посмотрел ей в глаза, дождался её кивка и только после этого сделал короткий, решительный толчок.

Боль была острой, яркой, как порез бумагой, но короткой. Она вскрикнула, и слёзы брызнули из её глаз. Но тут же боль сменилась... невероятной заполненностью. Он был внутри. Полностью. Она чувствовала каждый сантиметр его члена, каждую пульсацию вен, его тепло. Он замер, давая ей привыкнуть, целуя её слёзы.

— Всё? — хрипло спросил он.

Оля кивнула, не в силах говорить. Боль утихала, растворяясь в новом, странном ощущении полноты и близости. Через несколько секунд она сама чуть двинула бёдрами навстречу, показывая, что готова продолжать.

И только тогда он начал двигаться. Медленно сначала, почти выходя, а потом снова погружаясь в эту горячую, влажную глубину. С каждым движением боль отступала, а на её место приходило нарастающее, пьянящее трение. Он находил какой-то угол, и её тело отвечало непроизвольным вздрагиванием, тихим стоном удовольствия. Он ускорялся. Его дыхание стало тяжёлым, пот с его груди капал на её грудь. Он менял ритм, и однажды его толчок пришёлся в какую-то точку глубоко внутри, от которой у Оли помутнело в глазах, и из груди вырвался восторженный, удивлённый вопль.

Оля уже не думала ни о чём. Только чувствовала, как его член двигается внутри неё, как её внутренности обжимают его, как нарастает новое, более глубокое и всепоглощающее напряжение. Она уже знала этот путь. Её ноги обвили его поясницу, пятки упёрлись ему в ягодицы, помогая, подталкивая. Она стала активной участницей этого безумного танца.

Максим это почувствовал. Его движения стали резче, отрывистее, теряя ритм. Он смотрел на неё, и в его глазах было дикое восхищение и безудержное желание.

— Оля... сейчас... — прохрипел он, и в его голосе была предостерегающая нотка.

Он вытащил член почти полностью, оставив внутри лишь кончик. Его рука схватила его у основания, сжала в кулак. Оля, всё ещё в плену нарастающего оргазма, инстинктивно подняла бёдра, ища его внутри, но было уже поздно.

С первым мощным толчком его бёдер горячая, густая струя ударила ей в низ живота, чуть ниже пупка. Оля ахнула от неожиданности. Ощущение было шокирующим — обжигающе тёплая, липкая жидкость, бьющая под давлением. Второй выброс, ещё обильнее, лёг выше, растёкся по её животу тёплым медальоном. Третий — попал между её грудей, скользнул по коже, задержался в ложбинке. Оля зажмурилась, её собственное тело содрогалось в конвульсиях долгожданного оргазма, смешивая свои внутренние спазмы с этим внешним, липким потопом.

Максим, рыча от наслаждения, продолжал, двигая сжатым кулаком вдоль своего члена, выжимая из себя последние капли. Они падали ей на подбородок, шею, одно тёплое пятно приземлилось прямо на ключицу. Последняя, самая густая капля упала на её лобок, в тёмные, влажные от пота и её соков волоски, и медленно стекла вниз.

Он рухнул на неё, тяжёлый, потный, его дыхание было горячим в её волосах. Его член, всё ещё пульсирующий, лежал на её бедре, измазанный в своей же сперме, смешивая её с её соками и капельками крови. Они лежали, сплетённые, слыша только бешеные удары своих сердец. Воздух пах резко, по-новому — семенем, сексом и потом.

Когда он осторожно отодвинулся. Оля открыла глаза. Её живот, груди, шея были залиты липкими, белыми, быстро остывающими дорожками. Она приподнялась на локте, и её взгляд упал на это пятнистое полотно на её коже — доказательство его страсти. Стыд, благоговение и какая-то дикая гордость смешались в ней. Она протянула палец, коснулась лужицы у себя на животе, поднесла к лицу. Запах был густым, мускусным, совершенно чужим и невероятно интимным. Она медленно размазала эту субстанцию по своей коже, втирая её, как крем.

Максим, наблюдавший за ней с тяжёлым, удовлетворённым взглядом, хрипло рассмеялся.

— Нравится?

Оля не ответила. Она лишь потянулась к нему, прижалась липкой грудью к его груди, ища в его объятиях подтверждения, что всё это было реально. Через туман в голове она слышала другие звуки. И обернулась.

Рядом, на ковре, Галя сидела уже на Жене, её тело изгибалось в быстром ритме, её груди прыгали. Она что-то кричала, а Женя, сжав её бёдра, отвечал ей серией яростных толчков снизу. В двух шагах Люда, стоя на коленях перед Сергеем в кресле, снова взяла его огромный член в рот, её голова работала быстро и умело.

И тут Олю пронзила ледяная мысль, пробившая сквозь сладостную истому: «А меня? Отдаст?» Паника, острая и детская, сжала её горло. Она прильнула к Максиму, который уже начинал дремать.

— Ты меня... — её голос был сиплым от эмоции. — Ты меня не отдашь им? Никому? Ни Жене, ни... — Она не могла даже договорить.

Максим открыл глаза. Он увидел её испуганное, перепачканное слезами лицо. Он притянул её к себе, прижал так сильно, как только мог, его руки были железными обручами на её спине.

— Дурочка, — прошептал он хрипло, но в его голосе не было насмешки. — Я ни с кем тебя делить не собираюсь. Если ты сама этого не захочешь, никто к тебе не прикоснётся.

И именно это успокоило её сильнее тысячи нежностей. Не право собственности, а его ясное обещание уважать её выбор. Она прижалась к нему теснее, впервые за весь вечер почувствовав, что решение по-прежнему остаётся за ней.

Ободрённая, успокоенная до глубины души, она почувствовала, как по её телу разливается новая, ленивая волна тепла. Его член, лежащий на его бедре, всё ещё был влажным и липким от их смеси, но уже подавал признаки жизни, слабо пульсируя. Она скользнула по его телу вниз и, не говоря ни слова, взяла его в руку. Он был тёплым, тяжёлым. Она наклонилась и, поймав его изумлённый взгляд, медленно, очень медленно приняла его в рот, чувствуя на языке солоновато-горький, мускусный вкус себя и его. Она хотела отдать ему теперь всё, что у неё было. Весь этот восторг, всю эту благодарность, всю эту новую, жгучую потребность. Их ночь только начиналась...

Глава 4

Следующие три дня слились в одно сплошное, жаркое, пропитанное солью, солнцем и сексом пятно. Девушки почти не отходили от ребят ни на шаг. Даже когда те «работали» спасателями, подруги катались с ними на катере, сидели на нагретом борту, щурились от брызг и ветра, а стоило отойти подальше от пляжа, как вся осторожность исчезала. Они глушили мотор в тихих бухтах, сбрасывали купальники и ныряли в тёплую бирюзу голышом. Загорелые тела мелькали среди волн, исчезали под водой и снова появлялись рядом, мокрые волосы липли к плечам, губы были солёными, смех разносился далеко над морем. Иногда близость начиналась прямо в воде: тела, лишённые привычной опоры, скользили друг по другу, стоны терялись в прибое, а движения поднимали маленькие волны в спокойной бухте.

Вечера и ночи проходили на даче у девушек. В открытые окна тянуло жасмином, нагретой землёй и морем, на веранде пахло фруктами и вином, магнитофон хрипло гонял одни и те же кассеты. Простыни быстро становились скомканными, пустые бутылки копились возле тахты, спали мало и где придётся. Оля растворялась в этой новой реальности, как сахар в вине. Она ни о чём не жалела, а чувство к Максиму, подогретое первой сильной влюблённостью, телесной близостью и ощущением полной свободы, становилось почти болезненным.

Максим, давший ей слово быть только вдвоём, старался держать обещание. Но это оказалось невыносимо трудно. Обнажённые, уверенные в своей силе Люда и Галя постоянно маячили перед глазами; их загорелые тела, блестевшие от масла или пота, вызывали в нём приливы почти животного желания. Особенно Галя, которая прекрасно замечала его взгляд и иногда словно нарочно задерживалась рядом дольше, чем нужно. Сергей и Женя тоже не скрывали интереса к Оле. Пока Оля держалась за Максима, ребята ограничивались шутками, взглядами и откровенными комплиментами.

В пятницу, арендовав мощный катер, компания отправилась на отдалённый пустынный остров. Дорога заняла больше часа. Море лежало ровное и синее, солнце стояло высоко, а вдали над крымскими горами висела тонкая фиолетовая дымка. Остров оказался голым камнем, торчащим из моря, с узкими песчаными карманами между скал. Они нашли укромную бухту, вытащили вещи, поставили палатку. К вечеру ветер стих совсем, и большой костёр превратил берег в маленький приватный мир, отрезанный от всего остального Крыма.

Они веселились, не таясь. Купались голыми в тёплой, как парное молоко, воде, выходили на песок блестящие, с прилипшими к коже каплями, грелись коньяком и огнём. Танцевали нагишом под музыку магнитофона, и их тени метались по скалам. Здесь же, на тёплом песке, снова занимались любовью. Максим и Оля держались особняком, танцевали только друг с другом, засыпали в обнимку, и эта обособленность всё сильнее раздражала остальных. Поздно ночью, когда костёр уже рассыпался красными углями, Галя с усмешкой заметила, что компания скоро окончательно разделится на пары. Люда только пожала плечами и сказала, что Оля сама решит, чего хочет. На этом разговор закончился, но Галя явно что-то задумала.

• • •

Проснулись от жары в палатке уже под полдень. Галя, выйдя наружу, с визгом влетела обратно: весь их вчерашний пустынный берег был заполнен отдыхающими с десятка катеров. Пришлось срочно, натянув купальники, эвакуироваться вглубь острова, в скрытую камнями выемку.

Сбросив одежду, загорали. Жара стояла невыносимая. Галя, выполняя свою часть плана, вертелась вокруг Максима, демонстрируя своё тело во всех соблазнительных позах. Когда Оля задремала в тени скалы, Галя, натянув купальник, объявила, что забыла гигиеническую помаду, и направляется к палатке. Её взгляд, брошенный Максиму, был красноречивее любых слов.

Максим не выдержал. Убедившись, что Оля спит, он натянул плавки и пошёл вслед.

В душной полутьме палатки они набросились друг на друга. Поцелуй был яростным, с привкусом соли и солнца. Галя опустилась перед ним на колени, стянула его мокрые плавки и взяла его полувозбуждённый член в рот. Она работала губами и языком с хитрой, выверенной искусностью: нежно обсасывала головку, пробегала языком по всей длине до самых яичек, слегка покусывала их, заставляя его вздрагивать, снова поднималась, заглатывала глубже. От её ласк у Максима подкосились ноги, он рухнул на брезент палатки. Галя не останавливалась. Её проворный язык дотянулся даже до его ануса, лаская тёплое, тайное колечко мышц. Максим, захлёбываясь, схватился за её волосы. Он чувствовал, что кончит вот-вот, но не мог остановить это безумие. Галя, почувствовав пульсацию у себя во рту, замедлила ритм, продлевая наслаждение, но было уже поздно.

Сдавленным рыком он взорвался. Густое, терпкое семя ударило ей в горло. Галя, слегка подавившись, проглотила, но не отпустила его. Её язык, тёплый и неутомимый, продолжал вылизывать его член, скользил по вздувшимся венам, собирал каждую каплю с его живота и лобка. И под этим упорным ласковым давлением случилось невозможное — угасающий член Максима снова начал наполняться силой, твердеть с невероятной, почти пугающей скоростью.

— Ты супер! — хрипло выдохнул он, глядя, как его плоть оживает в её руках.

Теперь была его очередь. Он стащил с Гали чёрные плавки одним резким движением. В сизом полумраке палатки её тело сияло бледностью. Он перевернул её, уложил на спину и, не дав опомниться, грубо раздвинул колени. Его взгляд, тяжёлый и влажный, скользнул по открывшемуся виду. Галя прикрыла глаза, чувствуя, как под этим взглядом вся её кожа горит.

Он вошёл не сразу. Сначала лишь кончиком, заставив её содрогнуться от резкого сладкого укола. Потом медленным, неумолимым движением, заполняя её собой до самого предела. Глухой стон вырвался из её сжатых губ. Его руки впились в её бёдра, пальцы оставляли белые отпечатки на загорелой коже, когда он заставил её двигаться в грубом, первобытном ритме. Потом одной рукой нашёл застёжку лифчика. Расстегнув, он выпустил на свободу её тяжёлые, упругие груди и стал мять их, сжимать, дёргать за соски, пока она не застонала уже не от боли, а от нарастающего давления внизу живота.

Чувствуя, как его собственное напряжение подходит к критической черте, но понимая, что Галя ещё на грани, он внезапно выскользнул из неё. Перевернул её, уложил на живот и приподнял её бёдра. Его шершавый язык впился в её влажное, возбуждённое влагалище сзади, яростно и безжалостно. Галя взвыла, вдавив лицо в подушку, её тело затряслось в предоргазменной судороге. Она резко развернулась, оттолкнула его и, прижав к земле, снова взяла его пульсирующий член в рот, возобновив сосание с яростной, почти звериной жадностью.

На этот раз сопротивления не было. Оргазм накатил стремительной лавиной. Он закричал, его тело выгнулось дугой, бёдра судорожно дёргались, выплёскивая новую порцию спермы ей в глотку. Галя жадно глотала, выжимая его губами до последней дрожи, до полного изнеможения, пока он не обмяк, безвольный и опустошённый, у неё во рту.

Они рухнули рядом, покрытые потом, смесью соков и запахов их тел, дыша на один разорванный, прерывистый вздох.

***

Когда Максим ушёл вслед за Галей, заговорщики приступили ко второй части плана. Сергей и Женя спрятались за камнями, затаив дыхание. Люда прилегла рядом с дремлющей Олей, её дыхание стало чуть чаще, чуть горячее. Она начала будить не голосом, а кожей: губы коснулись ключицы, затем скользнули к соску, слегка прикусывая его зубами. Рука Люды поползла ниже, по плоскому животу, задерживаясь на пупке, будто проверяя температуру.

Оля, уже знакомая с этими играми, проснулась мгновенно. Её веки дрогнули, взгляд стал тяжёлым, влажным. Тело отозвалось готовой, сладкой влажностью ещё до первого касания глубже.

— А где все? — лениво спросила она, проводя рукой по волосам, разбрасывая их по песку.

— Купаются, — солгала Люда, наклоняясь ближе. Её губы нашли губы Оли в поцелуй, глубокий и соленый, проба на вкус. Одновременно её пальцы скользнули между ног Оли, нырнув в мокрую щель, чувствуя, как та уже пульсирует, уже готова принять что угодно.

Оля ответила на поцелуй, открывая рот, позволяя языку Люды вторгнуться внутрь. Люда, ощущая готовность подруги, уложила её на спину, сама перекатываясь сверху, прижимаясь грудью к груди Оли, создавая плотную стену из плоти. Она опустилась головой ниже, между бёдер, и принялась вылизывать складки длинными, широкими ударами языка. Сначала медленно, смакуя каждый изгиб, потом быстрее, целенаправленно работая над клитором круговыми движениями кончика языка, то сдувая воздух, то надавливая весом своего подбородка.

Оля застонала, её бёдра заходили ходуном, пытаясь найти ритм, соответствовать этому натиску. Пальцы впивались в песок, ногти оставили бороздки. Она была на грани, мышцы тазового дна уже дергали предвкушением оргазма, когда из-за камней вышли Сергей и Женя. Их члены были напряжены до каменной твёрдости, глядя на эту картину снизу вверх.

Увидев их, Оля замерла. Страх сковал её на секунду — внезапное осознание того, что за ней наблюдают. Но тело, разожжённое до белого каления Людой, требовало продолжения, оно было слишком сильно, чтобы остановиться. Желание оказалось сильнее стыда.

Женя прилёг сбоку, его лицо оказалось рядом с её грудью. Он начал сосать одну грудь, оставляя мокрые следы на коже, в то время как Сергей без лишних слов сменил Люду между её ног. Его язык был более грубым, сухим и настойчивым. Он не играл, он бил точно в цель, обволакивая клитор жестким, шершавым наконечником, заставляя Олю вздрогнуть от неожиданной остроты ощущений.

Оля взвыла, её сопротивление испарилось вместе с последним кусочком сдержанности. Она утонула в этом тройном внимании, став центром вселенной, где каждое прикосновение было электрическим разрядом.

Люда, отползя в сторону, прислонилась к камню, раздвинула ноги и начала ласкать себя, наблюдая за тем, как её план воплощается в жизнь. Она видела, как Женя, не в силах больше ждать, стал теснить Сергея своим плечом, требуя очереди. Тот неохотно уступил место, отползая на шаг назад, но всё еще держа Олю в поле зрения.

Женя, с низким стоном облегчения, вошёл в неё. Она приняла его с готовностью, высоко закинув ноги ему на плечи, раскрываясь полностью, принимая всю его длину. Но песок начал колоть спину, мелкие камешки впивались в кожу. Отряхнувшись, Оля сбросила последние остатки стеснения, встала на четвереньки, выгнув поясницу дугой, подставив свой круглый, бледный зад, который резко выделялся на фоне загара.

Женя понял её без слов. Он подошел сзади, обхватил её бедра большими ладонями, оставляя белые отпечатки пальцев на горячей коже, и снова вошёл в неё с такой силой, что она качнулась вперед, лобзиком упершись в песок.

Перед её лицом, почти вплотную, оказался член Сергея. Оля, уже не думая ни о порядке, ни о приличиях, обхватила его руками за ягодицы, притягивая ближе, и взяла в рот. Она принялась сосать с дикой, неистовой энергией, подвывая от наслаждения, смешивая вкус песка, соли и мужского пота.

Воздух снаружи был прохладным и влажным, тяжелым от запаха морской соли и прелой листвы, но он не мог остудить жар, бушевавший у Максима в висках. Он бежал по тропинке, спотыкаясь о корни, словно спасаясь от самого себя — от липкого, навязчивого запаха Гали, который все еще вител над его кожей, смешиваясь с потом. Мысль об Оле была единственным якорем в этом шторме: Оля, его чистая, невинная Оля, мирно дремлет в тени сосен. Эта мысль держала его на плаву, пока ноги сами не вынесли его на полянку.

Он вбежал туда и застыл, будто на полном ходу врезавшись в невидимую бетонную стену. Воздух вырвался из легких хриплым выдохом. Ноги стали ватными, колени подогнулись, сердце остановилось на одно мгновение, а потом рванулось с такой силой, что перед глазами поплыли черные мушки, и кровь ударила в голову.

Его Оля. Та самая, что клялась в вечной верности под шёпот крымских сосен, пряча лицо в его груди. А теперь она стояла на коленях на растоптанном песчанике, размазанном по белому телу. Её светлые волосы были собраны в беспорядочный пучок и перехвачены рукой Сергея, который, откинув голову назад, смотрел в безоблачное синее небо, наслаждаясь каждым своим движением. Голова Оли моталась в такт его бёдрам, принимая его член целиком, скрывая его почти до основания во влажной темноте пасти. Раздавалось влажное, мерзкое, нагловатое причмокивание, звук, который раньше казался бы ему чем-то чуждым, а сейчас звучал оглушительно громко. Оно прерывалось её короткими, давящимися всхлипами, но она не останавливалась. Она глотала, работала горлом, пытаясь угодить, или, может быть, просто не могла остановиться.

А сзади... Сзади Женя, его друг, человек, которого он считал своим братом по оружию, входил в неё. Глубоко, методично, с тем самым тяжёлым хлюпающим звуком, который эхом отдавал в пустых ребрах Максима. Ладони Жени, огромные, темные, с грубыми волосатыми руками, впились в её бледные, почти прозрачные бёдра, оставляя красные, багровые следы-отпечатки пальцев. Его мощные ягодицы напрягались с каждым толчком, подбрасывая её тело вперед, навстречу Сергею, превращая её в мячик для их удовольствия.

«Нет», — пронеслось в отключившемся сознании Максима, словно осколком стекла. — «Это не она. Это кошмар! Это не моя Оля!»

Но прежде чем ярость, горячая и острая, смогла сдвинуть его с места, на него набросилась тень. Люда. Её сильные, уверенные руки обвились вокруг его шеи, стягивая вниз, а вторая рука с неожиданной для женской силой стащила с него плавки одним резким, дерганым движением ткани. Её пальцы мгновенно нашли его вялый, испуганный член, а следом на него опустился горячий, безразмерный, влажный рот.

В Максиме бушевала гражданская война. С одной стороны — ярость, рвущаяся наружи диким криком, желание сорвать эту сцену, как декорацию. Унизительная, обжигающая ревность, от которой желудок сводило судорогой. И с другой — предательское, гнетущее, сладкое возбуждение от этой непристойной, животной картины. А рот Люды был не просто умелым механически. Он был гипнотическим, всепоглощающим. Её язык обвил его, втянул глубоко внутрь, заставил забыть обо всем мире. Он с ненавистью наблюдал своими расширенными зрачками, как его плоть оживает, наливается тяжестью и силой именно в этом чужом, продажном рту. А если честно, признаться самому себе в темном углу души, он давно мечтал об этом ротике, о том вкупе, которым она пахнет сейчас.

Он видел, как Сергей, запрокинувшись, издал сдавленный, низкий стон, и его бёдра дёрнулись резко, вгоняя член глубже в глотку Оли, до самой диафрагмы. Видел, как её шея вытянулась и судорожно сглотнула, пропуская воздух. А потом её собственное тело выгнулось дугой, позвонки защелкали, когда Женя, издав хриплый, звериный рык, ускорился до безумия и, с глухим хлопком выдернув из неё член, залил её спину, поясницу и дрожащие ягодицы густыми, горячими каплями своей спермы. Белое пятно ярко блестело на загорелой коже, контрастируя с красными следами от ладоней друга.

Только тогда Люда подняла на него глаза. Её взгляд был мутным, тяжелым от похоти, в котором читалось торжество победителя.

— Теперь ты, — прошептала она хрипло, как ядовитая змея, чешуя которой шелестит в траве.

Она отползла назад, ложась на спину на горячий песок. Она широко раздвинула ноги, обнажая себя полностью, и потянулась к нему рукой, пальцы искривились в приглашающем жесте.

— Я вся горю... Мне нужно тебя.

Максим, уже не помня себя, уже не чувствуя ног, рухнул на неё. Он не видел лица, только тело — объект для мести, инструмент для снятия напряжения. Он вошёл в неё жёстко, без предупреждения, причиняя боль, трахая с остервенением, вымещая на её податливой, вздрагивающей плоти всю ярость на Олю, на друзей, на саму природу этого момента. Он зажмурился, но сквозь веки всё равно проступало тошнотворное, жирное зрелище: Оля, глотающая чужое семя, её горло, работающее в такт движениям Жени.

Когда волна финала наконец накатила, переполняя его сосуды, он инстинктивно рванулся назад, желая кончить ей на лицо, как поступил с Галей в начале вечера — осквернить, унизить, стереть следы её чужой покорности. Но силы иссякли слишком быстро. Кончил он, едва успев выйти из неё. Скудные, прозрачные капли после трёх изнурительных, эмоционально выжженных оргазмов брызнули ей на шею и подбородок, смешиваясь с её собственным потом и запахом песка.

Когда его тело окончательно отключилось, обмякло в песке, наступила оглушительная тишина. Она была такой плотной, что казалось, она сама давит на уши, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием и далеким шелестом листвы. Он поднял голову, чувствуя, как шея скрипит от напряжения. Его взгляд, плывущий сквозь туман усталости и стыда, невольно нашел Олю.

Она сидела на песке, поджав ноги к груди, словно пытаясь стать меньше, незаметнее. Яркий солнечный свет, который минуту назад казался таким чистым, теперь освещал страшные детали их падения: её губы, подбородок, щеку были испачканы белыми, липкими, уже начинающими засыхать подтёками. Между её дрожащих бёдер по внутренней поверхности стекала мутная жидкость — смесь её собственных соков и чужой спермы, смешиваясь с песком и оставляя влажные следы на коже. Но самое страшное были глаза. Её синие, раньше такие ясные, как небо над ними, глаза сейчас были полны слёз — немой, животной обиды и главного вопроса: «И ты?»

Он встретил этот взгляд своим собственным. В его глазах отразилась вся его чёрная ярость, стыд, который сжигал изнутри, выжигая последние остатки гордости, и то же самое немое обвинение, возвращающееся эхом: «И ты?!»

Идиллия умерла. Не тихо, а со звуком. Она треснула и рассыпалась на этой поляне, пахнущей мужской спермой, чужим потом и сладковатым запахом предательства. Воздух больше не был воздухом — он стал густым, тягучим, пропитанным тем, что они только что совершили.

Не спеша, словно хозяйка положения, которая знает расклад карт до последнего, из темноты прилегающего леса к костру подошла Галя. Она прошла мимо них медленно, размашистым шагом, проводя взглядом по побелевшему, застывшему лицу Максима, по убитому, пустому лицу Оли, а затем по довольным, пресыщенным физиономиям Сергея, Жени и Люды. Каждый из них выглядел так, будто только что получил высшее наслаждение, которого ему недоставало всю жизнь. И её улыбка стала ещё шире, ещё самодовольнее, почти хищной. Всё шло по плану. План, который она выстраивала в тишине своих мыслей, оказался гениальным.

Глава 5

Вернувшись в Гурзуф, девушки стали собираться домой. Остаться дольше они не могли — заканчивались каникулы, близилось начало занятий в техникуме. Ребятам так не хотелось отпускать девушек, что они решили отодвинуть отъезд хотя бы на один день. Раскошелившись, они купили через знакомых билеты на самолёт, сделав возврат железнодорожных. Но тут возникла другая проблема. Хозяйка дачи, зная день отъезда девушек, уже сдала их комнату. Тогда ребята пригласили девушек на один день в Симферополь.

Чемоданы, упакованные наспех, стояли в прихожей. В них беспорядочно свалили купальники, пахнущие солью и солнцем, смятые платья, тюбики от кремов. Никто не хотел этого делать. Оля, стоя на крыльце и глядя на море, чувствовала физическую боль под рёбрами — тоску и предчувствие конца. Это был не просто отъезд с курорта. Это был конец целой эпохи, того странного, грешного, невероятно насыщенного мира, в который она погрузилась всего две недели назад.

У калитки уже гудели моторы двух начищенных до блеска «Волг». Пахло бензином и горячим металлом. Водители, знакомые ребят, перебрасывались шутками, но в их глазах читалось усталое равнодушие — очередные курортные романы, очередные слёзы на вокзале. Обычное дело.

Дорога в Симферополь была пыткой. Жара, густая, как сироп, вливалась в открытые окна машины, неся с собой пыль с обочины. Пейзаж за окном менялся резко и неприветливо: вместо лазурного простора — выжженные солнцем коричневые холмы, редкие корявые деревья, чахлые подсолнухи, склонившие тяжёлые головы. В машине царило тяжёлое молчание. Оля сидела на заднем сиденье между Людой и Галей, но они словно онемели. Люда смотрела в своё окно, щёлкала зажигалкой, Галя что-то нервно поправляла в сумочке.

Квартира Сергея в Симферополе оказалась неожиданным убежищем. Панельная девятиэтажка на тихой улице, подъезд, пахнущий кошачьей мочой и хлоркой. Но за дверью — просторная трёхкомнатная квартира с прохладой, сохранившейся за ночь. С улицы доносился далёкий городской гул, во дворе хлопали дверцы машин, а где-то этажом ниже негромко работал радиоприёмник. Пахло старой мебелью, книгами и слабым, но стойким ароматом духов «Красная Москва» — мамиными.

— Родители до завтра на даче, — бросил Сергей, кидая связку ключей на трюмо. — Полная свобода.

Пока парни куда-то умчались «по неотложным делам» (всем было ясно — за алкоголем и едой для прощального ужина), девушки остались одни. Это молчаливое перемирие было наполнено странным смыслом. Они, не сговариваясь, потянулись в ванную. Душ в тот день был не просто гигиенической процедурой. Это был ритуал очищения и одновременно подготовки. Строгие, без обычного смеха и болтовни, они смывали с себя песок, соль, остатки солнцезащитного масла и, как им казалось, следы прошлых ночей. Вода была прохладной и жёсткой, не такой ласковой, как морская.

Затем началось священнодействие — подготовка к вечеру. Они распаковали свои чемоданы, достали заветные свёртки с «вечерними нарядами», припасёнными как раз для такого случая. Это был их боевой раскрас, их последний и самый сильный козырь. В молчании, сосредоточенно, они наносили макияж: Галя — яркий, почти агрессивный, с подведёнными углем глазами и алыми губами; Люда — с налётом хитрой игривости, с зелёными тенями, повторяющими цвет её платья; Оля — почти минималистичный, лишь подчеркнувший её огромные глаза и бледность губ. Они делали укладки, спорили шёпотом о том, какие колготки надеть, какое бельё будет уместнее. Этот процесс приобрёл в тот день почти мистическое значение. Они облачались не в платья, а в доспехи для последней битвы, в костюмы для финального, самого откровенного спектакля.

Когда ребята вернулись, нагруженные сумками и кульками, и вошли в гостиную, они замерли на пороге, словно получили удар в солнечное сплетение. Слова застряли у них в горле. Девушки преобразились до неузнаваемости. Из загорелых, простоволосых «русалок» они превратились в существ из другого, городского, холодного и блестящего мира.

Галя была воплощением роковой женщины. Чёрная шёлковая блузка с глубоким, почти до солнечного сплетения V-образным вырезом. Ткань была настолько тонкой, что угадывались очертания лифчика, но главное — она не скрывала, а подчёркивала. При каждом её движении, при каждом вздохе из выреза буквально вываливалась пышная, мраморно-белая грудь, колеблясь упругой, тяжёлой волной. Узкая, как оболочка, чёрная юбка-мини обтягивала её бёдра и заканчивалась так высоко, что, когда она повернулась к дверям, все увидели узкую полоску чёрных кружевных трусиков. Ажурные колготки телесного цвета делали её длинные, бесконечные ноги идеально гладкими, лишёнными малейшего изъяна. И венчали этот образ чёрные лаковые туфли на тончайшей, как шило, шпильке. Она стояла, положив руку на бедро, и смотрела на них с вызывающей, полупрезрительной улыбкой.

Люда выбрала тактику провокации и игры. Её платье было сделано из зелёного трикотажа, цвета морской волны в тени утёса. Оно было настолько облегающим, что казалось вторым слоем кожи, нанесённым аэрографом. Оно подчёркивало всё: высокий, упругий бюст, узкую, хрупкую талию, мягкий изгиб живота, мощные, округлые бёдра. Платье едва прикрывало ягодицы, а спина была практически открыта. На ногах — почти невидимые колготки-лукра с едва уловимым сизым отливом, придававшие коже вид полированного фарфора, и серые замшевые туфли на устойчивом, но от этого не менее соблазнительном каблуке. В её глазах плескался знакомый, лукавый огонёк.

И Оля. У неё не было таких откровенных, взрослых нарядов. Но то, что она надела, произвело, возможно, самый сильный эффект. Белоснежная блузка из гипюра и шифона, с жабо на груди и пышными, собранными на манжете рукавами. Она придавала ей вид невинной гимназистки из старинной гимназии. Белая юбка-гофре до колен казалась воплощением скромности, но когда она сделала шаг, ткань взметнулась, открыв на мгновение верхнюю часть бёдер в тончайших, как паутина, телесных колготках. Её светлые, почти белые волосы были убраны в строгую, но изысканно небрежную причёску, несколько прядей выбивались на щёки. А на ногах — простые белые босоножки на низком каблуке. Контраст между этой девственной, снежной белизной и её глубоким, почти шоколадным загаром рук, лица и ног был ослепительным, шокирующим. Она была похожа на ангела, только что упавшего в грешный мир и уже успевшего в нём испачкаться.

Девушки думали, что ребята пригласят их в ресторан, поэтому так принарядились. Парни в своих выгоревших на солнце джинсах, мятых хлопковых рубашках и потёртых кедах почувствовали себя рядом с ними грязными, нескладными мальчишками. Идея, которую они обсуждали в машине — вести их в лучший ресторан города — умерла, не родившись. Риск был слишком велик. Риск того, что на них, таких, будут смотреть другие мужчины, залипать, свистеть, приставать. Риск драк, скандалов, милиции. Их сокровище, их последняя, самая яркая добыча этого лета была слишком ценна, чтобы выносить его на всеобщее обозрение в последнюю ночь. Им нужно было затвориться, спрятаться от всего мира. Решение пришло мгновенно и было единогласным: пир будет здесь, в этой квартире, в этом их последнем убежище.

Они накрывали стол, из сумок на стол полетели свёртки: большой кусок жареной свинины с хрустящей, пузырящейся шкуркой, пахнущий чесноком, целая копчёная курица с золотистой кожей, миска тушёного картофеля, щедро посыпанного укропом, салат из резаных помидоров и огурцов, от которых пахло настоящим, жарким летом. Сергей с торжествующим видом поставил на середину небольшую хрустальную розетку и выложил в неё чёрную, блестящую, как нефть, икру.

— По блату, для красавиц! — бросил он.

Затем на стол легли гроздья синего винограда, несколько груш, бархатистые персики и половинка сладкой, треснувшей от спелости дыни, от которой сразу поплыл тяжёлый, медовый аромат. И центр всей композиции, главные «гости» вечера — пять бутылок крымского игристого, «Советское шампанское», и три бутылки молдавского коньяка, «для сугреву и храбрости», как пояснил Женя.

К вечеру окна потемнели, в стекле уже отражались их лица, бутылки и жёлтый свет комнаты. Первый тост был немым — просто подняли бокалы и выпили за то, что собрались все вместе. Второй — за Крым и море. Третий — за удачное знакомство. К четвёртому тосту все уже ели с какой-то жадной, неистовой энергией, запивая еду алкоголем, пытаясь заглушить им нарастающую неловкость и тяжесть предстоящего прощания. Потом еду быстренько сгрёбли и унесли на кухню, освободив стол для главного — фруктов, сигарет и бесконечных бутылок.

И вот тогда напряжение, витавшее в воздухе с самого утра, сконцентрировалось, сгустилось в тихом пространстве между Максимом и Олей. Они сидели за большим столом почти напротив друг друга, но между ними была пропасть. Оля чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, пристальный, полный немого обвинения, нерастраченной злости и всё ещё живой, тлеющей ревности. Она отвечала ему холодным, отстранённым, почти стеклянным взглядом, за которым бушевала целая буря из обиды, боли и странного желания заставить его страдать ещё больше. Они оба понимали, что сегодня ночью что-то должно разрешиться, закончиться или, наоборот, взорваться. И оба этого страшились.

— Всё, хватит киснуть! — Голос Гали, звонкий, властный и абсолютно трезвый, разрезал тягостную паузу, как нож масло. — Последний вечер, чёрт побери! Пора оживляться! Давайте танцевать!

— И раздеваться! — как точное, выверенное эхо, добавила Люда, и в её зелёных глазах вспыхнул знакомый, весёлый и абсолютно безжалостный огонёк.

Это был их старый, проверенный приём. И он сработал безотказно.

Парни переглянулись. Медленные, понимающие ухмылки поползли по их лицам. Это был язык, на котором они все отлично говорили последние две недели. Язык тела, желания и немедленного удовлетворения. Без лишних слов, с почти синхронными движениями, они стали подниматься со стульев и скидывать с себя одежду. Джинсы упали на пол с глухим стуком тяжёлых пряжек, рубашки полетели на спинки стульев и на ковёр. Через минуту они стояли перед девушками — трое загорелых, мускулистых, совершенно голых самцов. Их тела, отшлифованные солнцем, морем и физической работой спасателей, были прекрасны в своей простой, животной, не скрывающей ничего силе. Кожа на груди и плечах была тёмно-бронзовой, на бёдрах и ягодицах — светлее. Мускулы играли под кожей при каждом движении. А между мощных бёдер покачивались их члены — пока ещё мягкие, беззащитные, но уже обещающие скорое пробуждение.

Они стояли и ждали, с лёгкими, вызывающими улыбками. Ждали, что девушки последуют их примеру, что начнётся привычный, весёлый хаос раздевания. Но Люда и Галя лишь переглянулись и рассмеялись — звонко, дерзко, с оттенком превосходства. Они сделали несколько театральных, преувеличенных движений, будто начиная стриптиз, но на самом деле лишь поправили причёски или сдвинули бретельку. Это была ловушка, и парни попались в неё с потрясающей, почти трогательной наивностью. Теперь картина в гостиной была сюрреалистичной и невероятно возбуждающей: три роскошные, одетые с иголочки, пахнущие дорогими духами женщины и три обнажённых, начинающих постепенно возбуждаться от этого контраста мужчины. Власть, инициатива в эту секунду бесповоротно и полностью перешли к ним.

— Вот теперь можно танцевать! — провозгласила Люда, наклоняясь к магнитофону.

Кнопка щёлкнула, и из динамиков полился медленный, чувственный, немного меланхоличный блюз. Саундтрек к последнему акту.

Женя, совсем не смущаясь своей полной наготы, с достоинством гладиатора вышел на «арену». Он подошёл к Оле, которая сидела, пряча дрожь в руках, и без лишних слов обнял её за талию, притянул к себе. Его горячая, абсолютно голая кожа прижалась к тонкой ткани её гипюровой блузки. Она почувствовала жар его груди, твёрдость мышц живота, а затем — как его член, сначала тёплый и мягкий, упирается ей в низ живота, и как под воздействием этой близости, этого контраста шёлка и голой кожи, он начал быстро наполняться силой, становясь твёрдым, тяжёлым, живым. Он прижимался к ней через юбку, и она вздрогнула всем телом, чувствуя, как её собственное тело откликается на этот вызов мгновенной, стыдной влажностью между ног.

Она перевела взгляд, ища спасения или просто понимания. Максим уже танцевал с Людой. Та прижалась к нему всем телом, её зелёное трико платья шуршало о его голую кожу. Их поцелуй был не просто поцелуем — это было сражение губ, языков, зубов. Звук был влажным, громким, неприличным. И пока они целовались, рука Люды скользнула между их тел, нашла его уже стоящий колом, напряжённый член и обхватила его, начала медленно, с чувством дрочить, ощущая каждую пульсацию. Потом Люда, не прерывая поцелуя, стала опускаться по его телу, как по шесту. Её платье задралось, открывая взглядам белоснежные, кружевные трусики, туго обтягивающие её полные ягодицы. Она опустилась на колени, и её алые губы обхватили его член. Оля увидела, как слаженно, профессионально работают её скулы, как её голова ритмично двигается вперёд-назад, как щёки втягиваются. Максим закинул голову, его руки впились в её пепельные волосы.

Справа происходило почти то же самое. Галя, уже стоя на коленях перед Сергеем, лаская его соски кончиком языка, сначала рукой, а затем и ртом, взяла его большой, толстый, уже набухший член. Она заглатывала его почти целиком, её мастерству могла бы позавидовать любая куртизанка.

Оля поняла, что это — вызов, брошенный лично ей. И она, стиснув зубы, приняла его. Она медленно, не отрывая взгляда от Жени, опустилась перед ним на колени. Её белая юбка мягко распласталась на ковре, как лепестки цветка. За открытым окном шумел вечерний Симферополь, где-то далеко проехал троллейбус, а в комнате пахло шампанским, табаком, духами и разогретыми телами. Его член был прямо перед её лицом — внушительный, с толстым, извилистым стволом, с крупной, тёмно-багровой, напряжённой головкой, на кончике которой уже выступила и повисла, переливаясь в свете лампы, прозрачная, густая, блестящая капля. Она не стала медлить. Она коснулась этой капли кончиком языка, слизала её. Вкус был специфическим, солоновато-сладким, чисто мужским. Потом она обхватила его губами. Женя резко, с присвистом вдохнул, его руки опустились на её голову, но не давили, а просто лежали там, дрожа. Она уже неплохо научилась, инстинктивно копируя то, что много раз видела у подруг: работала языком по чувствительной уздечке, обсасывала головку, затем, преодолевая рвотный рефлекс и чувство невероятной интимности происходящего, пыталась принять его глубже. Звуки наполняли комнату — тихое чавканье, мокрые хлюпающие звуки, его прерывистое, сбивающееся дыхание над её головой, шелест одежды на ковре и негромкий голос магнитофона.

И он не выдержал первым. Его тело напряглось в дуге, он хрипло, почти беззвучно прошептал её имя, и горячая, очень густая и обильная сперма хлынула ей в горло неожиданно резко и мощно. Оля подавилась, часть семени вытекла у неё из уголков рта, белыми, липкими каплями упав на белоснежную ткань её юбки. Она сглотнула, чувствуя, как эта тёплая, вязкая жидкость стекает по пищеводу, оставляя странное послевкусие. Она язычком облизнула свои губы и подняла на Женю глаза. В его взгляде было дикое восхищение и благодарность.

Рядом Сергей, сдавленно застонав, двумя-тремя мощными толчками бёдер заполнил рот Гали. Та, не проронив ни капли, с торжествующим, победным видом проглотила и демонстративно показала ему чистый, розовый язык.

Максим, всё это время искоса наблюдавший за Олей, ощутил свой прилив и, с диким, срывающимся криком, кончил прямо в лицо Люды. Первая струя, густая и молочно-белая, попала ей на скулу и веко, залепив ресницы. Вторая — в волосы, у виска. Люда, не смущаясь, даже не вытираясь сразу, слизала остатки с его ещё пульсирующей головки, а потом пальцем собрала сперму со своего лица и медленно, с явным наслаждением, облизала палец.

На несколько мгновений в комнате наступила почти странная тишина, только плёнка в магнитофоне продолжала вращаться, а из открытой форточки тянуло тёплым городским воздухом. Парни, опустошённые, но одновременно находящиеся на пике возбуждения от такой капитуляции, отпили большими глотками коньяка, чтобы «подзарядиться». Девушки, с липкими, испачканными, сияющими губами, с торжеством потянулись к ледяному шампанскому. Их тела были возбуждены до предела: влагалища были мокрыми, соски твердели, упираясь в ткань лифчиков, по коже бежали мурашки. Они победили в первом раунде. Но игра только начиналась.

— А теперь, — объявила Люда, вставая и стряхивая с волос засохшие капли, — стриптиз! Не зря же мы так долго наряжались!

Она вышла на середину комнаты, в самый центр ковра. Свет торшера падал сбоку, превращая гостиную в импровизированную сцену, а окна уже отражали комнату, потому что за ними окончательно стемнело. Музыка сменилась на что-то более ритмичное, с томным, пульсирующим битом. Её танец был не просто раздеванием. Это была целая история соблазна, разыгранная в мимике, взглядах и движениях. Каждое её действие было намёком, обещанием, которое она не спешила выполнять. Она начала с обуви, но не сняла её, а лишь поправила ремешок на лодыжке, проведя рукой по икре до самого колена. Потом, повернувшись к ним спиной, медленно, словно испытывая невероятное удовольствие от самого процесса, стала стягивать с себя колготки. Каждый сантиметр обнажающейся кожи был триумфом. Её ягодицы, затянутые в тонкие белые трусики, покачивались в такт музыке, описывая восьмёрки. Колготки упали на пол бесформенной шелковистой кучкой. Затем, всё ещё спиной, она сбросила платье через голову, осталась в одних трусиках и туфлях. И тут она начала ласкать себя. Её руки скользили по плоскому животу, сжимали груди через тонкую ткань лифчика, потом опускались ниже, и пальцы нашли выпуклость клитора через шёлк трусиков, начали тереть её, нажимать. Она закатывала глаза, издавала тихие, прерывистые стоны, полностью контролируя и свою реакцию, и реакцию зрителей. Парни сидели, заворожённые, их рты были приоткрыты, члены снова подрагивали, наполняясь кровью, вставая. Наконец, с последним, страстным движением, она скинула трусики, сделала лёгкий пируэт, полностью обнажённая, и, гордо, как королева, прошествовала к столу, налила себе бокал шампанского и выпила его залпом.

— Следующая! — бросила она вызов, и её взгляд упал на Галю.

Галя вышла без тени смущения или игры. Её стриптиз был другим — не танец-история, а демонстрация товара высшего качества. Она смотрела прямо на парней, выдерживая их взгляды, пока снимала туфли. Каждый её жест был отточенным и уверенным. Потом, медленно сгибаясь в талии, демонстрируя идеальную линию спины, она стянула ажурные колготки, обнажив длинные, безупречные, загорелые ноги. Снова надела туфли, сразу став выше на десять сантиметров. Юбку она скинула одним резким, почти небрежным движением, открыв чёрные кружевные трусики, которые скрывали так мало, что были почти формальностью. Блузку она расстёгивала медленно, кокетливо прикрывая грудь полами, а потом сбросила её, и её огромные, тяжёлые, белоснежные груди с крупными тёмно-коричневыми ареолами и выступающими сосками выпрыгнули наружу, заколебавшись соблазнительно. Аплодисменты были оглушительными. Она стояла перед ними несколько секунд, позволяя им насладиться видом, как скульптуре, а затем, нагнувшись, сняла трусики. Её лобок был аккуратно подстрижен, почти голый. Она осталась в одних чёрных туфлях на шпильке — воплощение роскошной, дорогой, уверенной в своей неотразимости женщины, которая знает себе цену.

Все взгляды теперь, естественно, были прикованы к Оле. В её глазах не было страха, только холодный, ясный вызов и какая-то новая, обретённая здесь, в этом котле страстей, уверенность. Она встала и вышла в центр. Музыка сменилась на что-то более простое, чувственное, с плавным ритмом. Сначала её движения были скованными, она явно не попадала в такт, чувствовала себя не в своей тарелке. Но потом она закрыла глаза, перестала думать о том, как она выглядит, и просто почувствовала музыку всем телом. И пошла волна. Она повторила, с некоторыми вариациями, движения Люды: сначала сняла белые босоножки, затем, грациозно присев на корточки, стянула тончайшие колготки. Потом, кружась, словно в медленном вальсе, расстегнула и сбросила юбку-гофре. Осталась в своей полупрозрачной белой блузке и простых белых хлопковых трусиках. И вот здесь возникла небольшая, почти комичная проблема — застёжка на лифчике сзади никак не поддавалась. Она покрутилась, пытаясь её расстегнуть, делая смешные гримасы, и это естественное, чуть неуклюжее движение вызвало не похабный хохот, а улыбки, даже какие-то тёплые. Наконец, застёжка поддалась с характерным щелчком, лифчик упал на пол, и её маленькие, высоко посаженные, тугие груди с тёмно-розовыми, как бутоны, сосками предстали перед всеми. Дружные, искренние аплодисменты, даже одобрительный возглас Жени, заставили её смущённо, по-девичьи улыбнуться. Затем она, отвернувшись к парням спиной, вильнула бёдрами и скинула трусики. Она стояла перед ними совершенно обнажённая, в одной лишь полураспахнутой белой блузке, её тело — худое, юное, с узкими бёдрами, плоским животом и той самой «янтарной» от загара кожей — сияло в свете лампы. Каждый изгиб был безупречен в своей естественности. Она была готова.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как на кухне капает вода из плохо закрытого крана. За окном жил обычной жизнью ночной город, а здесь, в комнате со сдвинутой мебелью, пустыми бутылками, дымом сигарет и запахом духов, всё окончательно перешло ту черту, за которой уже не оставалось места для прежней сдержанности.

И это стало последней каплей, сорвавшей все тормоза. Сергей не выдержал. Он сорвался с места, как пружина, подхватил Олю на руки, она вскрикнула от неожиданности, и повалился с ней на широкий кожаный диван, стоявший у стены. Его член, твёрдый как камень, уже искал вход между её ног. Это было сигналом. Сигналом к всеобщему, финальному началу.

Женя опустился на колени перед Галей, всё ещё сидевшей в кресле, как на троне. Он почти благоговейно раздвинул её ноги, обнажив влажное, уже припухшее, тёмно-розовое влагалище, и без долгих прелюдий, с голодным стоном, погрузил в него лицо. Его язык работал яростно, умело, знающе.

Максим, видя, как Оля, его Оля, принимает в свои объятия Сергея, стиснул зубы до хруста. В его глазах вспыхнула дикая, чёрная ревность. Но его тело реагировало иначе — член стоял колом, пульсируя от желания. Он схватил ближайшее доступное тело, а это была Люда, прижал её к себе, стал целовать её шею, грудь, а потом, почти подняв на руки, поволок к тому же дивану. Он развернул её, грубо поставил на колени рядом с Олей и, направляя рукой, вошёл в неё сзади, одним мощным, глубоким толчком, от которого она взвыла не от боли, а от удовольствия.

Оля, лёжа под тяжёлым, потным телом Сергея, смотрела через его вздрагивающее, напряжённое плечо прямо в глаза Максиму. В её взгляде не было мольбы, не было любви, не было прощения. Было холодное, жестокое торжество и месть. Она видела, как его лицо искажается от смеси боли и удовольствия, когда он трахает Люду, и это зрелище, вместо того чтобы ранить её, подстёгивало, распаляло. Она обхватила Сергея ногами, впилась пятками в его упругие ягодицы и стала двигаться навстречу его яростным, неистовым толчкам с такой силой и незнакомой ей самой страстью, что это было похоже на танец двух зверей. Она хотела, чтобы Максим видел это. Видел, как она кончает с другим. Оргазм нахлынул на неё внезапно, сокрушительно — тело затряслось в немых, сильных конвульсиях, как раз в тот самый момент, когда Женя, сдавленно зарычав, выплеснул свою сперму. Но не внутрь неё. Чувствуя развязку, он по её едва уловимому жесту вытащил член, и горячие, густые струи выплеснулись на её низ живота, лобок и внутреннюю поверхность бёдер, заливая кожу липким, быстро остывающим, пахнущим теплом семенем.

Максим, увидев это, не смог сдержаться. С хриплым, срывающимся криком он кончил. Он тоже выдернул свой член и, развернувшись, обдал густой белой спермой спину и ягодицы Люды. Капли густо забрызгали её кожу, стекая белыми дорожками по позвоночнику в ложбинку между половинок зада.

Тем временем Женя, методично раскачивая на колёсиках кресло, в котором сидела, раскинув ноги на подлокотниках, Галя, довёл её до неистового, кричащего, сотрясающего всё тело оргазма. Чувствуя, что вот-вот кончит, он резко выдернул свой блестящий от её соков член, привстал, и первая густая струя горячей спермы ударила Гале прямо в низ живота, на аккуратный тёмный треугольник лобка, смазывая волоски белой липкой массой. Вторая и третья пульсации легли выше, растеклись по её плоскому животу тёплыми, быстро остывающими лужами. Женя, стеная, выжимал из себя остатки, и последние капли упали ей на внутреннюю поверхность бёдер, смешиваясь с её собственной влагой.

Тишина после кульминации длилась всего несколько ударов сердца. Воздух в комнате, густой от запахов спермы, пота, женских соков и дорогого табака, не остыл — он застыл, насыщенный новой, более острой энергией. Это была энергия последнего шанса. Энергия «больше никогда».

Галя, сидя в кресле, залитая его семенем, не стала стирать его. Наоборот. Она медленно провела ладонью от лобка вверх, к пупку, растягивая белую, липкую массу по своей коже тонкой, блестящей плёнкой. Потом поднесла ладонь к лицу. Её ноздри дрогнули, втягивая резкий, животный аромат. И тогда она, не сводя с Жени тёмных, горящих глаз, облизала ладонь. Медленно, как котёнок слизывает сливки, захватывая языком каждую каплю. Её язык был розовым и проворным. Она облизывала промежутки между пальцев, потом взяла указательный палец в рот целиком, посасывая его с таким видом, будто это был самый изысканный леденец. Женя, наблюдавший за этим, стоял как вкопанный. Его член, ещё влажный и мягкий, дёрнулся и начал с пугающей скоростью наливаться новой силой.

Этот жест был понят всеми без слов. Это был не жест усталости. Это был жест вызова. Приглашения ко второму раунду. К третьему. К тому, чтобы продолжать, пока есть силы и пока не рассвело.

Люда, лежавшая на диване рядом с Олей, отозвалась первой. Она не стала вставать. Она перекатилась на спину, согнула ноги в коленях и развела их так широко, как только могла, упершись ступнями в край дивана. Всё её влажное, слегка припухшее от недавнего акта влагалище было выставлено напоказ. Свет лампы выхватывал тёмно-розовые, блестящие губы, трепещущие от её учащённого дыхания. Она положила одну руку себе на грудь, сжимая сосок, а пальцы другой руки тут же нашли клитор и начали тереть его быстрыми, точными кругами. Она закинула голову и застонала — громко, театрально, но в этом стоне не было фальши. Была только плоть, требующая внимания. Её зелёные глаза, полуприкрытые, смотрели на Сергея, который уже поднимался с пола.

Женя понял её без слов. Он подошёл к дивану, но не к Люде. Он встал над ней, его огромный, уже снова наполовину возбуждённый член оказался в сантиметрах от её лица. Люда, не открывая глаз, потянулась к нему рукой, обхватила, стала дрочить, её движения были ленивыми, но опытными. А сама она продолжала тереть себя пальцами, её бёдра начали мелко подрагивать.

И тут в движение пришла Оля. Она сидела на краю того же дивана, и её взгляд метался от Максима, который стоял в центре комнаты, к Люде, к Сергею, к Гале с Женей. В ней боролись последние остатки стыда, усталость и это новое, всепоглощающее чувство — «последний раз». И «последний раз» победило всё. Она сползла на колени на ковёр. Не для того чтобы уйти. Для того чтобы приблизиться.

После первого всплеска комната на несколько секунд будто застыла. За окном город жил своей обычной жизнью: внизу хлопнула дверца машины, где-то далеко прошёл троллейбус, а из открытой форточки тянуло сухим ночным теплом. В гостиной же воздух сделался почти вязким от табака, алкоголя, духов и телесного жара. Магнитофон продолжал играть, но музыка уже звучала не как фон, а как пульс этой последней ночи.

Её движение привлекло внимание Максима. Они снова смотрели друг на друга через всю комнату. И в этот раз в его взгляде не было ни злобы, ни обиды. Была только голая, простая, узнаваемая жажда. Та самая, что была в первую ночь на даче. Жажда её тела.

Оля первой опустила глаза. Её взгляд упал на его член. Он висел ещё мягко, но под её пристальным взглядом начал оживать, медленно поднимаясь. Она потянулась к нему рукой. Её пальцы, холодные от шампанского, обхватили его у основания. Он вздрогнул. Она почувствовала, как под её ладонью кожа натягивается, как наполняются кровью толстые вены. Она наклонилась и, не отрывая от него взгляда, коснулась головки губами. Просто прикоснулась. Потом провела кончиком языка по щели, собрала крошечную, солоноватую каплю. И только потом взяла его в рот.

Максим ахнул. Его руки опустились на её голову, но не давили, а просто легли тяжёлыми, тёплыми ладонями на её волосы. Она работала ртом медленно, сосредоточенно, как будто заучивая на вкус каждую складочку, каждую пульсацию. Она заглатывала глубже, давилась, откашливалась и снова брала, её щёки втягивались, издавая тихие, мокрые звуки.

Это стало сигналом к всеобщему возобновлению. Комната ожила.

Люда, не выпуская член Жени из руки, потянула его к себе. Её зелёные глаза в полумраке горели тёмным, мокрым огнём.

— Не так! — прошептала она хрипло, её голос был низким и густым от желания. — Сзади. В попу.

Женя, услышав это, резко выдохнул. Его член в её руке дёрнулся, став ещё твёрже. Он не стал ничего говорить. Он грубо, почти подняв её, развернул, поставил на колени на край дивана. Её ягодицы, круглые, упругие, с ямочками по бокам, упруго выпирали перед ним, освещённые боковым светом торшера. Между ними тёмной, влажной щелью виднелось её вагинальное отверстие, а чуть ниже — ещё туго сжатое, маленькое розовое колечко ануса.

Женя пригнулся. Он плюнул себе в ладонь, смазал свой толстый, налитый кровью член густой слюной, а потом большим пальцем этой же ладони грубо нанёс слюну прямо на её анальное отверстие, с силой втирая её в тугую мышцу. Люда вздрогнула и прошипела:

— Да... вот так...

Он приставил головку члена к самому центру этого тугого колечка. Уперся. Надавил. Люда замерла, её спина выгнулась дугой. Было туго, невероятно туго. Женя, стиснув зубы, надавил сильнее, упираясь руками в её ягодицы, раздвигая их. Мышца поддавалась миллиметр за миллиметром, сжимаясь судорожно, но неумолимо пропуская его внутрь. Люда издала долгий, сдавленный стон — не от боли, а от невыносимой, растягивающей полноты.

И вот головка прошла самое узкое место. Женя замер на секунду, давая ей привыкнуть, чувствуя, как её прямая кишка обжимает его невероятно плотно, горячо, пульсирующе. Потом он двинулся дальше, медленно вгоняя в неё весь свой член, пока его лобок не прижался к её ягодицам. Они оба замерли, тяжело дыша.

— Двигай... — выдохнула Люда, её голос дрожал. — Чёрт, двигай же!

Женя послушался. Он вытащил член почти полностью, оставив только кончик, и снова вошёл. Уже легче. В третий раз — почти свободно. И тогда он сорвался. Он начал трахать её в задницу с яростью и силой, от которой диван заскрипел и пополз по полу. Каждый его удар вгонял её вперёд, её груди колыхались в такт, а соски тёрлись о грубую ткань дивана. Звук был другим — не таким мокрым, как при вагинальном сексе, а более глухим, плотным, сопровождаемым хлюпанием смазки и её сдавленными криками.

— Да... да! Вот так! Сильнее! — выкрикивала Люда, её пальцы впились в обивку дивана, рвя её. Она откинула голову, её волосы прилипли ко лбу и шее. — О, боже, как глубоко!

Женя не торопился. Он чувствовал, как сгусток огня в паху клокочет, готовый вот-вот прорваться. Но мысль о том, что это последняя ночь, что нужно выжать из неё всё, заставляла его сжимать зубы и держаться. Он менял ритм, замедлялся, когда чувствовал приближение края. Он одной рукой продолжал держать её за бедро, а другой дотянулся спереди, его пальцы нашли её клитор, влажный и разбухший даже от анального секса, и начали тереть его быстрыми, точными кругами, доводя её до исступления, но сам оставаясь на грани.

Люда забилась в истерике от двойной стимуляции. Её тело сотрясали судороги, она уже не могла кричать, только хрипела, её анус судорожно сжимался вокруг его члена, выжимая из него предсеменную жидкость. И вот её оргазм накрыл её с новой силой — она залпом проглотила воздух, её ноги задрожали, а внутренние мышцы так сильно сжали его член, что у Жени потемнело в глазах. Он едва удержался.

Он вытащил член из её спазмирующей задницы с громким, мокрым звуком. Люда ахнула от неожиданности и пустоты, её тело обмякло на диване. Женя стоял на коленях, его член, багровый, лоснящийся от смазки и её соков, яростно пульсировал, требуя разрядки, но он сжимал его у основания, дышал через силу, отгоняя накатившую волну. Капли пота стекали с его подбородка на её спину.

Он перевернул её на спину. Люда лежала с закрытыми глазами, вся в поту, её лицо было искажено гримасой недавнего наслаждения. Женя навис над ней, его член угрожающе висел над её животом. Она потянулась ртом к его головке.

На столе таял лёд в ведёрке с шампанским, на блюде темнели раздавленные виноградины, сигаретный дым висел под потолком тонкой сизой плёнкой. Никто уже не следил ни за временем, ни за количеством выпитого. За окнами давно была ночь, и только жёлтый свет торшера выхватывал из полумрака отдельные тела, лица, блеск кожи и металлические отблески бокалов.

— Нет ещё, — прохрипел он больше себе, чем ей. — Ещё не время.

Он опустился, приник губами к её груди, стал сосать сосок, а его рука снова полезла между её ног, пальцы вошли в её влагалище, которое было и размягчено после оргазма, и жарко от возбуждения. Он смотрел поверх её тела на остальных, на Сергея, склонившегося над Галей, на Олю, стоящую на коленях перед Максимом. Оргия была в самом разгаре, и он не собирался выбывать из игры так рано. Его заряд, мучительный и сладкий, был сохранён для продолжения этого бесконечного, прощального пира.

Сергей, не в силах больше сдерживаться, вытащил свою руку из промежности Гали и сам сел в кресло. Он посадил Галю к себе на колени лицом к себе. Её широкие, мясистые ягодицы легли на его бёдра. Он направил свой член, и Галя, помогая себе рукой, медленно опустилась на него, приняв всю его длину внутрь себя. Она села, откинув голову, её огромные груди колыхнулись перед его лицом. Сергей впился в одну губами, сосал, кусал сосок, а его руки сжали её бока. Но Галя не была пассивной. Она начала двигаться. Сначала медленно, поднимаясь почти до головки и снова опускаясь. Потом быстрее. Она сидела на нём, как наездница, её тело работало с отточенной грацией, мышцы бёдер и ягодиц напрягались и расслаблялись в чётком ритме. Она смотрела на него сверху вниз, её губы были полуоткрыты, дыхание сбивалось. Сергей лишь стонал, его руки скользили по её спине, впивались в её ягодицы, помогая ей.

Максим, не выдержав, вытащил свой член изо рта Оли. Он был твёрд, как сталь, и влажен от её слюны. Он поднял её с колен, прижал к себе и потащил к стене, подальше от дивана. Он прижал её спиной к прохладным обоям, его тело придавило её. Его рот нашёл её губы в жёстком, почти злом поцелуе. Его язык ворвался в её рот. Его руки рванули в стороны полураспахнутую белую блузку, порвав тонкую ткань. Его пальцы сжали её маленькие груди, больно, так что она вскрикнула ему в рот. Потом одна рука рванула вниз, просунулась между её ног. Два пальца грубо и резко вошли в неё. Оля взвыла, её ноги подкосились, но он держал её. Он двигал пальцами внутри неё, находил ту самую точку, тёр её, а большим пальцем давил на клитор. Оргазм накатил на неё стремительно, несправедливо быстро, вырвав из горла короткий, сдавленный вопль. Её тело затряслось, обливая его пальцы новой волной влаги. Но он не остановился.

Как только её судороги чуть утихли, он развернул её лицом к стене.

— Руки на стену, — прохрипел он.

Она, ещё не придя в себя, послушно уперлась ладонями в обои. Он пригнулся, раздвинул её ноги шире, и его член, мокрый и готовый, упёрся в её вход. Он не стал входить медленно. Он вошёл одним долгим, мощным толчком, заполнив её до предела, выжав из неё новый стон — уже не от удовольствия, а от этой внезапной, всепоглощающей полноты. И начал.

Его ритм был неистовым. Он трахал её у стены, как будто хотел проломить её насквозь. Его бёдра хлопали о её ягодицы с силой, от которой по стене слетали картины в рамках. Оля не могла издавать связных звуков, только отрывистые выдохи в такт его ударам.

И в этот момент её взгляд, затуманенный наслаждением, упал на диван. Она увидела, как Женя, с силой вытащив свой блестящий член из сжатого ануса Люды, переворачивает её. Картина этой грубой, интимной покорности ударила в Олю с новой силой. Что-то ёкнуло глубоко внутри, ниже живота — не страх, а острое, щемящее любопытство и... зависть.

Максим, следивший за её взглядом, почувствовал, как её тело на мгновение замерло, а затем ответило новой, судорожной волной сжатия. Он понял. Последняя ночь. Увиденное. Желание попробовать всё.

Он замедлил свой яростный ритм, почти остановился, глубоко войдя в неё. Его губы прижались к её уху, голос был низким, хриплым от напряжения:

— Видела? — Он кивком указал в сторону дивана. — Хочешь так же? Хочешь, чтобы я взял тебя там?

Оля, захлёбываясь дыханием, не ответила словами. Но её ягодицы непроизвольно сжались, а затем, будто против её воли, слегка подались назад, навстречу его члену, всё ещё находившемуся в её влагалище. Это был ответ. Чёткий и недвусмысленный.

Максим медленно вытащил член. Он был мокрым от её соков. Он развернул её от стены, поставил на колени на ковёр, лицом к центру комнаты, где продолжалась вакханалия. Его ладонь легла на её поясницу, пригибая её, заставляя выгнуть спину и высоко поднять таз. Её круглые, бледные ягодицы, уже покрасневшие от его шлепков, были полностью открыты ему.

Он присел на корточки позади неё. Его пальцы осторожно, но уверенно раздвинули её ягодицы. Он смотрел на эту нетронутую, розовую, тугую розетку, такую нежную и такую запретную. Воздух в комнате казался ему густым, как сироп. Внезапно его взгляд упал на журнальный столик, заваленный бутылками, пепельницами и прочим хламом. Там, среди окурков и монеток, валялся тюбик с кремом для рук — чей-то, мамин, скорее всего, забытый. Он потянулся, схватил его. Крем был почти пуст, но на донышке ещё оставалось немного густой, прохладной белой массы. Он с силой выдавил её себе на пальцы.

— Расслабься! — прошептал он, и его голос дрогнул.

Холодная, скользкая субстанция коснулась её ануса. Оля вздрогнула от неожиданности. Его пальцы, густо смазанные кремом, начали осторожно, но настойчиво втирать его в тугую мышцу, массируя, растягивая, готовя её. Холодок сменился странным, искусственным теплом. Палец слегка проник внутрь, всего на сантиметр, крутясь. Оля издала тихий, похожий на писк звук, её спина выгнулась ещё сильнее. Но это не был звук боли — скорее, шока от этой новой, скользкой, интимной ласки.

Смазав её анус, он нанёс оставшийся крем на свой член, густо обмазав его от основания до головки. Потом он снова приставил головку к её подготовленному, блестящему теперь отверстию. Давление всё ещё было сильным, но уже не таким невозможным. Он упёрся и начал медленно, но неумолимо давить, чувствуя, как смазанная, эластичная мышца поддаётся, растягивается, обволакивая головку. Оля застонала, но это был уже другой стон — в нём было меньше паники, больше ожидания.

Вдруг сопротивление окончательно ослабло. Головка плавно провалилась внутрь с тихим, влажным звуком. Они оба замерли. Боль была, но она была приглушённой, тупой, отодвинутой на второй план скользкой прохладой крема и этим всепоглощающим чувством проникновения. Он был внутри. В том самом, тайном месте. Теперь уже навсегда изменённом.

Максим застонал, его лоб упал ей на спину. Ощущение было сокрушительным — невероятно тугое, но теперь скользкое, обжигающе горячее кольцо, сжимавшее его член. Он не двигался, давая ей привыкнуть, чувствуя, как её внутренности судорожно пульсируют вокруг него в такт её учащённому дыханию.

Оля, уткнувшись лицом в ковёр, кивнула. Боль отступала, растворяясь в странном, давящем, невероятно новом чувстве заполненности. Крем делал движения возможными, превращая боль в интенсивное, почти болезненное трение.

И тогда он начал двигаться. Очень медленно сначала, выходя почти полностью и снова погружаясь в эту невероятную, скользкую тесноту. Каждое движение было теперь плавным, но оттого не менее мощным. Для него — это наслаждение невероятной плотностью и бархатистой глубиной. Для неё — это открытие новых, шокирующих граней собственного тела. Он ускорился. Ритм стал увереннее, глубже. Его руки схватили её за бёдра, пальцы впились в плоть. Теперь он трахал её в задницу с методичной, сокрушительной силой. Звук был другим — не сухим и болезненным, а влажным, глухим, отчётливым шлепком смазанной кожи.

Оля уже не хрипела. Она стонала — низко, протяжно, удивлённо. Её сознание плыло, разрываемое между стыдом и восторгом, между болью и нарастающей, чудовищной волной удовольствия, которая поднималась из самой глубины этого вторжения. Она видела мелькающие тела, и это зрелище лишь подтверждало: она теперь одна из них. Познавшая всё.

Максим чувствовал, как его собственный оргазм начинает неумолимо подниматься. Но он снова заставил себя замедлиться. Он не хотел, чтобы это кончилось. С хриплым стоном он вытащил из неё свой мокрый, блестящий кремом и её соками член, перевернул её на спину и, глядя в её заплаканные, сияющие глаза, снова вошёл в её влагалище — привычное, горячее, принимающее. Это было облегчением и новой пыткой. Он двигался в ней, целуя её в слёзы, в губы, а его рука снова опустилась между их тел, его пальцы, ещё липкие от крема, нашли её разгорячённый клитор. Теперь она получала всё сразу: знакомое вагинальное трение, странную, пульсирующую память в заднем проходе и точную, скользкую стимуляцию самой чувствительной точки.

В последний миг, когда волна её наслаждения ещё сотрясала её, он резким, уверенным движением вытащил свой мокрый от её соков член и, не дав ей опомниться, грубо развернул её на живот. Его руки снова раздвинули её ягодицы, обнажив розовое, уже приоткрытое и блестящее от крема и предыдущего проникновения отверстие. Оля, ещё не выйдя из конвульсий первого оргазма, только слабо застонала, когда он снова приставил к нему головку своего члена.

— Последний раз, — хрипло прошептал он ей в ухо, и в его голосе была и нежность, и что-то отчаянное. — Прими всё!

И он вошёл. Уже легче, чем в первый раз, но всё так же туго, так же невероятно. Он вошёл на всю длину, почувствовав, как её прямая кишка, уже знакомая, но всё ещё невероятно тугая, обжимает его. И тогда, не начиная долгого движения, он позволил себе сорваться.

С рычанием, в единственном, мощнейшем толчке, он вогнал себя в неё до самого основания и замер. Его тело выгнулось в дугу, мускулы спины и ягодиц застыли в судороге. Первая горячая, густая струя спермы выстрелила глубоко в её кишечник, обжигая изнутри. Вторая, третья — он кончал долго и обильно, как будто выплёскивал в эту тесную, запретную глубину не просто семя, а всю накопившуюся за эти две недели страсть, ревность, нежность и боль расставания.

Оля чувствовала это заполнение — странное, интимное до боли, шокирующе тёплое. Её собственный, уже начавший стихать оргазм, получил новую, неожиданную подпитку и взметнулся с новой силой, смешивая вагинальные спазмы с ощущением жгучей полноты в заднем проходе. Она плакала, её слёзы капали на ковёр, а тело безвольно трепетало под ним.

Когда он, наконец, опустошённый, выскользнул из неё, из её ануса тут же вытекла густая белая жидкость, смешанная с кремом, растекшись по внутренней стороне её бёдер. Они рухнули на ковёр, сплетённые, он сзади прижимал её к себе, его сперма, вытекающая из неё, пачкала его живот.

А вокруг них оргия, подстёгнутая их финальным, таким откровенным актом, выходила на новый, ещё более неистовый виток. Запах крема для рук, резкий и аптечный, смешался с густыми, тяжёлыми ароматами секса, спермы и бесконечной, прощальной ночи, которая, все знали, уже никогда не повторится.

В квартире стояла та особая предрассветная духота, которая приходит после долгой ночи: тяжёлый воздух, тёплые стены, чуть остывшие бокалы, потускневшие лампы. На подоконнике медленно серел первый свет, но до настоящего утра ещё оставалось немного времени, и никто не собирался отдавать его без борьбы.

Сергей трахал Галю в миссионерской позе, её ноги были высоко закинуты на его плечи. Но когда рядом раздался сдавленный, разбитый крик Оли и влажный звук, означающий, что Максим вошёл в неё анально, Сергей замер на мгновение. Его взгляд метнулся в их сторону, и он увидел, как Оля, плача, принимает своего Максима в самое сокровенное место. Эта картина, дикая и невероятно эротичная, ударила ему в кровь с новой силой.

Он резко вытащил свой мокрый от её соков член из влагалища Гали. Она, удивлённая, открыла глаза.

— Что? — хрипло выдохнула она.

— Перевернись, — приказал Сергей, его голос был грубым от желания. — Хочу, как они!

Галя, ничего не спрашивая, послушно перекатилась на живот, приподняв таз. Она поняла всё без слов. Сергей плюнул себе в ладонь, смазал член и грубо, почти без подготовки, приставил его головку к её анальному отверстию. Он надавил. Было туго. Галя вскрикнула и закусила подушку, но не сопротивлялась. Он упёрся и с силой протолкнулся внутрь, заполняя её узкий проход своей толстой, твёрдой плотью.

Она застонала долгим, дрожащим стоном. Сергей начал двигаться — сначала медленно, преодолевая сопротивление, потом всё быстрее и яростнее, вдохновлённый стонами Оли и хриплыми командами Максима. Он трахал Галю в задницу с той же неистовой силой, его бёдра шлёпали по её ягодицам, его руки впились в её бока. Галя, привыкшая ко всему, быстро адаптировалась, её стоны стали не только от боли, но и от нового, острого наслаждения.

Чувствуя, что конец близок, Сергей вытащил член. Галя, уже зная, что он хочет, мгновенно перевернулась на спину и взяла его в рот. Она сосала его яростно, жадно, её язык обвивался вокруг ствола, а рука работала у основания. Через несколько мощных толчков он кончил, заполняя её рот густой, горячей спермой. Она сглотнула, не проронив ни капли, потом облизала губы.

— Доволен? — просипела она, устало улыбаясь.

Он, тяжело дыша, лишь кивнул, падая рядом с ней.

• • •

В комнате повисла густая, тяжёлая тишина, пропитанная запахом спермы, пота и разлитого алкоголя. Казалось, все силы окончательно исчерпаны. Тела, залитые блеском испарины и белыми подтёками, бессильно раскинулись на ковре и мебели. Но в этом изнеможении тлел последний, отчаянный огонь. Алкоголь, допитый прямо из бутылок, разжёг в жилах тлеющие угли. Ребята, стиснув зубы, отказывались принять, что это конец.

Пауза после этой сцены получилась почти театральной. Магнитофон щёлкнул, кассета дошла до конца, и внезапная тишина сделала слышным всё: тяжёлое дыхание, звон стекла, шорох ковра под коленями, далёкий шум города за окном. Потом кто-то снова плеснул коньяк, и ночь продолжилась.

Первым двинулся Женя, сохранивший свой заряд. Его взгляд, мутный от коньяка и нерастраченной ярости, медленно пополз по телу Оли. Она лежала на ковре, спиной к комнате, её поза была неестественной, безвольной. Свет от торшера выхватывал из полумрака линию её позвоночника, дрожащие лопатки, округлость ягодиц, на которых ещё блестели следы крема и спермы Максима. Она казалась хрупкой, сломленной и бесконечно доступной.

Женя, шатаясь, подошёл к ней на коленях, ковёр шуршал под его коленями. Его руки, крупные и шершавые, легли ей на бёдра. Она вздрогнула, но не обернулась, лишь глубже уткнулась лицом в ворс. Женя наклонился, его губы коснулись её плеча, потом язык скользнул по влажной коже. Он не стал искать смазку. Он просто плюнул себе в ладонь, густо смазал свой член, а потом тем же мокрым большим пальцем грубо, без церемоний, втёр слюну в её покрасневшее, слегка приоткрытое от недавнего акта анальное отверстие. Оля ахнула, её тело дёрнулось, но она осталась на месте.

— Лежи! — хрипло прошептал Женя, и это было не лаской, а констатацией факта.

Он приподнял её таз, пригнул её спину, заставляя принять коленно-локтевую позу. Она послушно встала на колени и локти, её голова беспомощно повисла. Он приставил головку своего члена к влажному, тёмному входу. Уперся. Надавил. Сопротивление всё ещё было значительным — её мышца судорожно сжалась, защищаясь. Но Женя, ведомый грубой силой и азартом последнего шанса, упёрся сильнее. Медленно, неумолительно, преодолевая каждое микроскопическое сопротивление, он стал входить. Оля застонала — долгим, дрожащим, почти плачущим звуком. Её пальцы впились в ковёр, суставы побелели. Он вошёл наполовину, замер, давая её телу привыкнуть к чудовищной полноте, а затем вогнал себя до конца, пока его лобок не прижался к её ягодицам. Они оба замерли, тяжело дыша.

Потом он начал двигаться. Медленно, сначала, выходя почти полностью и снова погружаясь в эту обжигающую тесноту. Каждый толчок отзывался в её теле судорогой. Она не стонала больше — она хрипела, её дыхание срывалось на каждом вдохе. Женя ускорился. Его бёдра заходили в чётком, безжалостном ритме, шлёпая по её плоти. Он смотрел поверх её головы на остальных.

Они сидели на диване, слившись в одну усталую, разгорячённую массу тел. Галя полулежала на Сергее, её рука лениво гладила его грудь. Люда прислонилась к его другому боку, её взгляд был прикован к паре на ковре. Они наблюдали. Без стыда, без комментариев. Просто смотрели, как их общая, юная подруга принимает мужчину в своём самом тайном месте. В этом был какой-то странный, извращённый ритуал прощания. Сергей смотрел мрачно, его челюсть была напряжена. Максим же сидел, откинувшись на спинку дивана, и его взгляд был прикован к Оле. Его тело предавало его под полотенцем, наброшенным на бёдра, угадывался твёрдый, неприличный выступ.

Через несколько минут Женя, почувствовав, что его собственное возбуждение нарастает слишком быстро, замедлился и с хриплым стоном вытащил член. Он был блестящим, мокрым. Он посмотрел на Сергея.

— Твоя очередь, — бросил он, отползая в сторону, его грудь тяжело вздымалась.

Сергей, не говоря ни слова, встал с дивана. Его подход был ещё более безжалостным. Он даже не смазал себя. Он просто подошёл к Оле, которая всё ещё стояла на коленях, дрожа, и грубо приставил свой огромный член к её уже растянутому, влажному отверстию. Он вошёл с одного резкого, мощного толчка, разрывая остатки сопротивления. Оля вскрикнула — коротко, отчаянно, и затем её голос сорвался в беззвучный хрип. Сергей не церемонился. Он схватил её за бёдра и начал долбить её сзади с такой первобытной силой, что всё её тело ходило ходуном, а по её спине катились градом капли пота. Он трахал её, как вещь, как последний доступный объект наслаждения в этой умирающей ночи. Её стоны стали тише, превратившись в прерывистое, хлюпающее дыхание.

Потом Женя и Сергей переглянулись. Молчаливое понимание прошло между ними. Отработанная схема. Вдвоём. Они мягче, но твёрже уложили Олю на спину. Женя лёг на ковёр, его член стоял колом. Они приподняли Олю — её тело было гибким, как у тряпичной куклы, и медленно опустили её на него, насадив её мокрое, горячее влагалище на его толщину. Она застонала, её голова беспомощно откинулась назад, глаза закатились. Затем Сергей встал на колени между её ног. Он приподнял её бёдра повыше, раздвинул ягодицы, обнажив её растянутый, покрасневший анус, блестящий от влаги. Он направил свой член и, с сосредоточенным выражением лица, начал входить. Это было труднее. Оля закричала — хрипло, дико, когда он преодолел последний барьер и вошёл в неё, заполнив второе отверстие.

Она оказалась зажата между ними, пронзённая насквозь. Её тело выгнулось в неестественной, почти болезненной дуге. Казалось, это должно разорвать её. Но через секунду её крик перешёл в нечто иное. В долгий, дрожащий, почти печальный стон наслаждения. Её внутренности, сжатые с двух сторон, задвигались сами по себе. Волна шока и боли переплавилась во что-то невообразимое. Она почувствовала, как её клитор, прижатый к лобку Жени, загорелся новым, ослепляющим огнём. Её глаза, полные слёз, широко открылись, уставившись в никуда. Она была на грани нового оргазма, рождённого из самой глубины этого двойного вторжения.

Максим, наблюдая за этим, не выдержал. Он встал, скинул простыню. Его член стоял багровый и твёрдый, будто вылитый из камня. На его лице была смесь ярости, боли и неконтролируемого возбуждения. Люда и Галя, увидев это, переглянулись. Усталые улыбки тронули их губы. Без слов они соскользнули с дивана на колени перед ним. Они действовали синхронно, как отлаженный механизм. Люда взяла в рот головку его члена, её язык немедленно закружился вокруг уздечки. Галя опустилась ниже, взяла в рот основание и яички, её губы и язык работали у корня. Они создали вокруг его члена влажный, горячий туннель из двух ртов, их языки встречались, щёки тёрлись друг о друга, их дыхание смешивалось. Максим закинул голову, его руки впились в их волосы, он стонал, его бёдра непроизвольно двигались навстречу.

В центре комнаты Сергей, чувствуя, как Олю начинают сотрясать внутренние спазмы, не смог больше терпеть. Он издал сдавленный, звериный рык, вогнал себя в неё до предела и замер. Его тело затряслось в мощной судороге. Горячие, уже скудные струи спермы выплеснулись глубоко в её прямую кишку, заполняя её пульсирующим жаром. Этот внутренний взрыв стал детонатором для Оли. Её собственный оргазм накрыл её новой, немой волной. Всё её тело затряслось в сильнейших конвульсиях, её вагина судорожно сжала член Жени, её горло издавало только хрипящие звуки, а из глаз текли беззвучные слёзы.

Женя, почувствовав эти спазмы, вытолкнул её с себя. Оля рухнула на бок между ними, её тело билось в мелкой дрожи, совершенно бессильное. Женя встал над ней на колени. Он взял свой липкий член в руку и, глядя на её заплаканное, потерянное лицо, начал быстро дрочить. Через несколько резких движений он кончил. Белые струи спермы брызнули ей на щёки, губы, подбородок, одну каплю даже на ресницы. Она даже не моргнула.

В тот же самый момент Максим, доведённый до предела мастерством подруг, с хриплым, срывающимся криком кончил. Его сперма оказалась во рту Люды, немного попав Гале на губы и язык. Они, смеясь и немного давясь, делили его между собой, облизывались, их подбородки тоже стали липкими.

Наступила полная, абсолютная тишина, нарушаемая только тяжёлым, свистящим дыханием шестерых человек. Оля лежала в луже спермы, пота и собственных слёз, её прекрасное тело было испачкано, использовано и разбито. Но на её заплаканном лице, под белыми каплями, застыла странная, отрешённая улыбка — улыбка познавшей всё до дна.

Максим, опустошённый, стоял, опираясь о стену. Его взгляд нашёл её взгляд через всю комнату. Они смотрели друг на друга сквозь дым сигарет и тяжёлый воздух. В мутных, синих глазах Оли — пустота, полное принятие и что-то вроде горького, бесконечно усталого торжества. Всё было сказано без слов. Всё было сделано до конца. Их крымская идиллия умерла здесь, на этом грязном ковре.

• • •

К тому времени окна уже заметно посерели. Чёрные прямоугольники стекла становились синими, внизу во дворе появилась первая человеческая фигура, где-то завёлся мотор. Ночь закончилась раньше, чем кто-либо успел это признать.

Эпилог

Самолёт оторвался от крымской земли ранним утром. Девушки, едва успевшие на рейс, молчали. Галя и Люда почти сразу уснули в креслах, изнемождённые, но довольные.

Оля не спала. Она смотрела в иллюминатор на уплывающие вниз пляжи и сосны. В голове сами всплывали картины. Первые робкие ласки с подругами на даче. Жгучий стыд и волнение игры в бутылочку. Тёмные глаза Максима. Боль и восторг первой ночи. Песок острова. И наконец — липкий, душный хаос последней ночи в Симферополе, где её тело стало общим достоянием, а границы стёрлись навсегда.

Не было ни сожаления, ни грусти. Была лишь тяжёлая, странная пустота и чёткое понимание: той наивной Оли, что приехала сюда две недели назад, больше нет. Её оставили там, в Крыму, вместе с запахом моря, дешёвым вином и спермой.

Самолёт набирал высоту. Впереди был родной город, скучный и серый. Но Оля смотрела вперёд без страха. Она покорила здесь многое. Покорит и там. Спокойно облизнув губы, будто пробуя на вкус эхо прошлой ночи, она закрыла глаза. Путешествие заканчивалось. Начиналось что-то новое. И она была к этому готова...

1982

Александр Пронин