Поезд привёз его на перрон точно по расписанию. Двери разошлись, в лицо ударил вокзальный воздух, а вокруг пространство мигом превратилось в суетящийся рой. Артём переступил порог вагона, чемодан стукнул колёсиком о ребро ступени, и на секунду он задержался, придерживая ручку, будто кто-то сзади мог окликнуть. Возвращаться домой совершенно не хотелось. Люди обтекали его с двух сторон: женщины с клетчатыми сумками, женщины без сумок, женщины с мужчинами и мужчины без женщин. Последние, как и он сам, выглядели наименее счастливыми. Где-то над головой объявляли электричку. Слова было не разобрать. Голос звучал монотонно и искусственно. И, естественно, он звучал омерзительно.

Артём и не рассчитывал, что его встретят. Алина еще вчера написала про ключи и соседку, Лёня написал нечто ободряющее, и на этом семья — что от неё осталось — исчерпала себя. И всё же он прошёл вдоль состава медленно, ни на что особо не надеясь. Просто чертовски не хотелось волновать призраков прошлого, каких он успел окончательно изгнать из своей жизни не так уж и давно. Вот и сейчас он поймал себя на мысли, что выискивает в толпе светлые волосы, спадающие на узкие плечи. Дважды ему даже показалось — вот она, — и оба раза мимо.

Октябрь уже снял с деревьев за оградой почти всё, и голые ветки беспомощно тянулись к серому небу. Артём одёрнул воротник. Пальто на нём было слишком тонкое, а погода этого города не менялась, оставаясь стабильно поганой.

Такси стояло у выхода, карикатурно жёлтое, с шашечками. На миг даже показалось, что это просто кто-то так решил поиздеваться. Но, нет, машина оказалась не единственной в своём роде — ещё несколько таких же жёлтых уродств стояли неподалёку. Водитель курил, приоткрыв дверь, и стряхивал пепел наполовину в салон. Артём знал, что можно пройти квартал до остановки или открыть приложение: та же дорога вышла бы в десять раз дешевле, и машина приехала бы чище. Он знал это, но всё равно подошёл к жёлтому недоразумению.

— До Текстильщиков, — сказал он.

Водитель посмотрел на чемодан, потом на него.

— Через центр или по объездной?

— А мы по счётчику поедем?

— То же верно, — мужик харкнул коричневатой слюной. — Поехали.

Дверь хлопнула. В салоне пахло дикой смесью ароматизаторов. Артём согласился на сумму больше, чем обычно бывает, но что водитель хмыкнул и вырулил на дорогу. Артём откинулся на спинку. За стеклом поплыли пакгаузы, потом рекламный щиты, серые девятиэтажки. Он ехал не домой — он возвращался в прошлое, туда, где семь лет не бывал и даже не явился на матери и отца.

Машина встала у подъезда. Годы шли, а козырёк не менялся. Артём расплатился и вышел, не дожидаясь сдачи. Постоял минуту, держа ручку чемодана, и смотрел на окна третьего этажа. Шторы в родительской квартире были задёрнуты.

Он набрал не свой номер на циферблате домофона.

— Да?

Голос молодой, чуть запыхавшийся.

— Это Артём. Алина оставляла ключи.

— А, Вы — брат. Заходите. Третий, налево.

Лифт он не стал ждать. Поднялся пешком. Из-под двери соседней квартиры тянуло не едой — что было непривычно — а сладкими духами и ароматным кофе.

Он постучал костяшками.

— Входите, я руки только вытру.

Лиля появилась из глубины квартиры в носках, в широкой футболке, которая сползала с одного плеча, и с полотенцем в руках. Лет двадцать, может чуть больше. Волосы собраны специально в кривую причёску.

— Вы выше, чем я думала. Алина сказала «мой брат», я почему-то ждала кого-то... ну, не такого. Ой, ключи-то... Секунду.

Она ушла в комнату, и дверь за ней осталась открытой. Артём шагнул на коврик и успел увидеть то, что не полагалось, наверное, видеть. У стены стоял стол, кольцевая лампа на штативе, камера на небольшой треноге. На полке мягкий свет второй лампы, кружка с кольцом помады, и экран ноутбука, где на паузе застыло её же лицо, крупнее, чем в жизни, с субтитрами внизу кадра. Провода змеились по полу.

Лиля вернулась со связкой. Два ключа на кольце и брелок от домофона.

— Вот. От нижней и от верхней, верхняя туго ходит, Алина говорила, не дёргайте.

— Спасибо. И перестань мне «выкать».

Он взял ключи.

— Ты надолго? — спросила Лиля с явным интересом.

— Документы оформить.

Она кивнула и заметила украдкой брошенный им взгляд в комнату с камерой. Лицо у неё тут же стало чуть виноватым и чуть гордым сразу.

— Это не то, что ты подумал. Ну, то есть, может, и то. Не знаю, что ты успел подумать. Я стримлю. Хочу стать блогеркой.

— Прям «блогеркой». Не блогером?

— Блогеркой, — твёрдо и немножко зло сказала она.

— Получается?

— Получается. Я только начала. Аудитория маленькая, но зато моя. Ты прости, но мне пора. Увидимся ещё.

— Да, конечно. Пока.

Дверь за Лилей закрылась и Артём остался на площадке один. Связка лежала в ладони тяжелым грузом. Он повернулся к своей двери и сделал решающий шаг навстречу призракам.

Ноги сами переступили порог, а следом за ними рука нашла выключатель слева. Свет загорелся жёлтый, слабый — родители всегда противились холодному свету нового поколения. Коридор был узкий. Слева ванная с уродливым салатовым кафелем. Справа кухня. Впереди большая комната, и в ней, на углу у окна, обои в полоску отходили, если провести ногтем. Артём не видел ещё, но был уверен, что это являлось константой мироздания.

На подоконнике кухни стояла чашка, пустая, с коричневым ободком. Та самая чашка...

***

Чашка уже была в воздухе, когда он понял, что сказал лишнее. Даже не всю правду, а лишь день своего отъезда. Он только договорил фразу, а фарфор с коричневым ободком выскользнул у Алины из пальцев. Артём успел. Чай плеснул ему на запястье, горячий, хотя уже не обжигающий. Зато чашка осталась цела.

— То есть как? — Алина поправила широкий ворот майки. — Как уезжаешь?

Артём поставил чашку на стол, вытер запястье о собственные джинсы и только потом ответил, потому что если ответить сразу, получится оправдание, а оправдываться он не собирался. Он всё делал правильно.

— Они ждут к понедельнику, если я не выйду, возьмут следующего. Такое не каждый день выпадает, Лин.

— Что выпадает?

— Шанс, блинский.

Она стояла и смотрела на него не моргая.

— А я?

Он знал, что она это скажет. Знал с той минуты, как купил билет, и всё равно не приготовил фразы, которая не прозвучала бы позорно.

— Тебе восемнадцать, Лин. Ты можешь наконец жить свою жизнь, а не вертеться вокруг моей. Я же тут вечно под ногами. Так нельзя всегда. Я уеду, и ты перестанешь оглядываться на меня. Начнёшь свою личную жизнь.

Алина коротко вдохнула, будто воздуха на кухне критически не хватало. Губы дрогнули и она отступила на шаг.

— Свою жизнь? — повторила она. — Свою? А до этого она чья была?

— Лин.

— Не надо. Катись уже!

Слёзы пошли не сразу. Сначала покраснели веки, потом показалась одна. Алина даже не вытерла её. Развернулась и вышла из кухни так, что плечом задела косяк. Тогда и разревелась. Не от боли, естественно, а от обиды. Дверью в свою комнату она хлопать не стала.

Артём постоял немного в одиночестве. Чай на полу уже начал впитываться в шов линолеума. Тёма взял тряпку, провёл ею без толку по полу, бросил в раковину и пошёл следом. У её комнаты он остановился на мгновение, а потом просто вошёл.

Она стояла у кровати, спиной, и обернулась на звук так резко, будто не ждала его. А потом она бросилась. Кулаки маленькие, костяшки острые, били в грудь, в плечо. Да ещё так больно у неё получалось лупить, что Артём невольно начал пятиться назад.

— Ты... не смеешь... спокойно... меня... — кричала Алина с каждым ударом.

Он поймал левое запястье. Правое ещё успело ткнуться ему в рёбра. Тогда он перехватил и его, не больно, но крепко, и притянул к себе раньше, чем она успела вывернуться. Руки оказались между их телами, её кулаки у его грудины, его пальцы вокруг тонких запястий. Она дёрнулась раз, другой. Он не отпустил. Прижал так, что её лоб упёрся ему в плечо, потом она вскинула лицо, и они оказались слишком близко для разговора, который ещё можно было бы начать. Вот только говорить никто не хотел.

Дыхание у неё сбилось. Майка съехала с одного плеча. Он чувствовал, какие острые у неё лопатки под ладонью, когда ладонь сама легла на спину, уже не чтобы держать, а чтобы не дать упасть назад. Она больше не била. Смотрела.

Мгновение длилось столько, сколько нужно, чтобы обоим осознать, чего именно они хотят сейчас. Потом Алина подалась вперёд. Губы встретились. Сначала просто прижались, сухие, солёные от слёз. А потом поцелуй стал глубже, язык коснулся языка. Артём отпустил запястья. Её руки легли ему на грудь, и пальцы собрали ткань его футболки так, будто если отпустить, он действительно уедет прямо в это мгновение.

Он целовал. Она отвечала неловко и жадно сразу, поднимаясь на носки, потому что он был выше, и это движение прижало её живот к его животу. Между ними не осталось воздуха, который можно было бы счесть приличным расстоянием. Его ладонь спустилась по спине, нашла край майки, задержалась на полоске голой кожи над ремнём домашних штанов. Кожа была горячая. Тонкая. Под ней прощупывались позвонки, и он вёл по ним пальцами.

— Артём, — сказала она ему.

Он подхватил её под бёдра, и она обхватила его ногами. Кровать у неё была узкая. Он опустил её на покрывало, не разрывая поцелуя до последней секунды, и когда разорвал, оба дышали так, будто бежали по лестнице. Алина смотрела снизу вверх. Майка задралась. Живот плоский, рёбра заметные на вдохе, грудь под тканью почти не заметна была. Он не стал стягивать майку сразу. Провёл ладонью по боку, от ребра к талии, и она вздрогнула всем телом.

Потом сама взяла край майки и стянула её через голову, запутавшись в хвосте, но он помог, осторожно, чтобы не дёрнуть волосы. Под майкой ничего не было. Грудь маленькая, почти мальчишеская, соски светлые, уже твёрдые от того, как он смотрел. Артём наклонился и поцеловал. Ключицу. Ямку у горла. Потом грудь, медленно, взял сосок в рот. Алина выдохнула ему в макушку. Пальцы зарылись в его волосы.

Он снял с себя футболку, потому что её ладони уже лезли под ткань и путались. Целовал грудь, рёбра, живот, край штанов. Алина сама приподняла бёдра, когда он потянул штаны вниз. Бельё простое, чуть влажное в середине, он стянул вместе со штанами.

Она была узкая вся. Бёдра не сходились плотно, между них блестело. Артём провёл языком по внутренней стороне бедра и остановился у самой её щели. Алина развела ноги в стороны.

Он поцеловал её там так же, как целовал рот: сначала прижавшись, потом язык прошёл по губам снизу вверх, медленно, и она дёрнулась, схватила простыню. Он придержал её за бёдра. Лизал не спеша. Обходил клитор кругом, касался сбоку, потом прямо, и слушал, как меняется её дыхание. Когда оно стало коротким, он взял клитор губами и пососал осторожно, едва-едва. Алина застонала в ладонь, которую сама себе прижала ко рту. Он не остановился. Ввёл язык ниже, туда, где она была уже мокрая настолько, что палец, подставленный следом, вошёл без усилия до первой фаланги. Узко. Горячо. Она сжалась вокруг и тут же отпустила.

Он поднялся над ней. Джинсы мешали. Она сама расстегнула пуговицу, несколько неловко. Член стоял, тяжёлый, головка мокрая. Алина посмотрела и не отвела глаз. Протянула руку, обхватила у основания и провела вверх раз, собирая влагу. Он накрыл её руку своей, показывая ритм. Потом убрал её ладонь — ему не хотелось мастурбации. Он хотел ещё раз, перед отъездом, кончить в лоно своей любимой.

Вошёл не сразу. Провёл головкой от входа к клитору и обратно, смачивая, пока она не начала поднимать бёдра навстречу. Тогда надавил. Медленно. Первые сантиметры она приняла на вдохе, глаза широкие, рот открыт. Было очень узко, за что он любил её ещё сильнее. Он остановился, когда вошёл наполовину, поцеловал её в висок, в угол глаза. И рывком дошёл до конца, когда она сама потянула его за поясницу. Внутри было тесно и горячо. Артём качался в ней размеренно, почти не выходя, а лобком тёрся о клитор при каждом движении вперёд. Кровать поскрипывала, привыкшая с годами к особым отношениям брата и сестры.

Алина обхватила его ногами выше, пятки сошлись у него на пояснице, и так угол стал глубже.

Он целовал её всё время, что мог. Рука между их телами нашла грудь, накрыла целиком, большой и указательный пальцы на соске. Она стонала тихо, в его плечо, потом в подушку, когда он приподнялся на руках и стал входить длиннее. Не жёстко. До упора и назад, пока внутри не оставалась только головка, и снова. Каждый раз, входя, он чувствовал, как она течёт сильнее. Чувствовал, как упирается в стенку матки. Как влагалище сестры сжимает его член, выдаивая его до суха. И это сводило с ума.

Алина кончила первая. Спина выгнулась, соски затвердели под его ладонью ещё сильнее, и по телу прошла дрожь. Она кусала его плечо. А он не остановился сразу. Довёл её до лёгких судорог, как она любила, и пока она не обмякла под ним. Он вошёл глубже, дважды, трижды, и начал кончать в неё, заполняя свою хрупкую сестрёнку своей спермой, что толчками вырывалась у самой шейки матки.

Тишина после была заполнена только их дыханием. Алина не открывала глаз. Рука лежала у него на затылке, пальцы в волосах, не отпуская.

— Ты всё равно уедешь, — сказала она.

***

Артём поднял чашку с подоконника.

— Да... Я всё равно уехал.