Я сидел на скамейке у нашей пятиэтажки и курил. Пятничный вечер уже нормально так опустился, фонари зажглись, но во дворе всё равно было серо и тихо. Из открытых окон тянуло жареной картошкой, бормотал телевизор. Я просто пялился в асфальт и думал ни о чём конкретном — как обычно после учёбы, когда делать особо нечего, а домой идти рано.

Подошёл Макс. Бывший одноклассник. Мы с ним почти не общались уже года два, но во дворе всё равно здоровались кивком. Он плюхнулся рядом, достал свою пачку и тоже закурил.

— Слушай, а ты в курсе, что Серёга из соседнего дома в армейку уходит?

Я пожал плечами.

— Ну и чё?

— На его даче будет туса. Провожать его будут.

Я молча выпустил дым. Мне было плевать на Серёгу и его армию.

— Ну и? Я не хочу бухать.

Макс хмыкнул.

— Да тебя никто и не зовёт.

Я повернул голову.

— Так зачем ты мне это рассказал?

Он помолчал секунду, будто выбирал, как сказать.

— Затем, что он позвал твою мамку.

Я замер. Сигарета почти догорела, но я продолжал держать её между пальцами.

— Чёоо?

— Ну тип посидят вместе...

Я смотрел на него и не понимал, не угорает ли он.

— Чё ты несёшь?

Макс пожал плечами, как будто это была самая обычная новость.

— Базарю. Он говорил, что она его у касс в магазе встретила, разговорились чёт. Он сказал, что в армейку идёт. Она чёт говорила ему, что пиздюком ещё помнит. Добазарились, что она с ним и другими пацанами проводит его.

Я молчал. В голове что-то неприятно шевельнулось, но я сразу попытался это придавить.

— Бля...

— Ну, чёт я думаю, они там не только лимонад пить будут. Чё делать будешь?

Я потушил сигарету о край скамейки.

— Даже не знаю. Спрошу у неё...

Макс кивнул, будто этого и ожидал. Потом встал, стряхнул пепел с джинсов.

— Ну ты давай. Я просто сказал, чтоб ты в курсе был.

Он ушёл к своему подъезду. Я остался один.

Двор снова стал тихим. Где-то наверху хлопнула дверь, кто-то громко засмеялся за окном. Я достал новую сигарету, но закуривать не стал. Просто крутил её в пальцах.

«Позвал твою мамку».

Фраза крутилась в голове и не хотела уходить. Я пытался представить, как это вообще могло выглядеть — мать у касс, Серёга со своей вечной ухмылкой, разговор. И потом вот это «проводит». Звучало стрёмно. И одновременно как-то нереально. Типа из тех историй, которые рассказывают во дворе, чтобы просто потрясти.

Я встал и медленно пошёл к подъезду. Ноги сами несли. В лифте смотрел на свои отражения в зеркале и думал, что лицо у меня сейчас какое-то странное — будто я только что услышал плохую шутку и ещё не решил, смеяться или нет.

Дома было тихо. Отец, как обычно, на суточной. Из кухни доносился запах еды и тихое мурлыканье матери. Я повесил куртку и остановился в коридоре, прислушиваясь.

Я вошёл на кухню. Мать стояла у плиты спиной ко мне, помешивала что-то в кастрюле. На ней была домашняя футболка и тонкие штаны, в которых она обычно ходила по квартире. Волосы собраны в небрежный хвост. Она напевала себе под нос какую-то старую песню. Обычный вечер. Как будто ничего и не было.

— Привет, — сказал я.

Она обернулась, улыбнулась.

— Ты рано сегодня. Садись, сейчас ужин будет.

Я сел за стол и стал смотреть на неё. Руки сами нашли салфетку и начали её мять. В голове всё ещё крутилась фраза Макса. Я пытался совместить её с этой обычной кухонной картинкой и никак не мог.

Она разлила суп по тарелкам, нарезала хлеб. Всё как всегда. Даже лучше — она была в каком-то приподнятом настроении. Щёки чуть розовые, глаза блестели.

— Ты чего такая весёлая? — спросил я, стараясь говорить обычным голосом.

Она пожала плечами и села напротив.

— Да просто. Завтра с утра к подруге схожу... Ты меня не теряй. Хорошо, Дим?

Я поднял глаза.

— К подруге? Какой?

— Ну какой, какой? К тёте Любе. Помнишь её?

Я помнил. Тётя Люба жила где-то на другом конце города, я её не видел уже несколько лет.

— И долго тебя не будет?

Она зачерпнула ложкой суп и дунула.

— Ну я не знаю... может, до вечера. Посмотрим.

Я кивнул и начал есть. Суп был нормальный, но я почти не чувствовал вкуса. Смотрел на её руки — аккуратные, с короткими ногтями, чуть красноватые от горячей воды. На её шею, где под футболкой виднелась тонкая цепочка. На то, как она ест — спокойно, с аппетитом, иногда улыбаясь своим мыслям.

«Он позвал твою мамку».

Я снова услышал эту фразу. И представил на секунду, как она стоит у касс с Серёгой. Как они разговаривают. Как она смеётся. Стало мерзко. Я отодвинул тарелку.

— Ты чего? Не голоден?

— Не особо.

Она наклонила голову, глядя на меня с лёгкой тревогой.

— Ты какой-то сегодня тихий. Всё нормально?

— Нормально, — сказал я. — Просто устал.

Она кивнула, будто приняла ответ, и продолжила есть. Потом встала, начала собирать посуду. Я сидел и смотрел, как она двигается по кухне — привычно, легко, совсем не как человек, который завтра собирается... куда-то. К тёте Любе. Или нет.

Вечер прошёл обычно. Мы ещё немного посидели в комнате. Она смотрела какой-то сериал, я делал вид, что листаю ленту в телефоне.

Где-то после десяти она сказала, что пойдёт спать пораньше.

— Завтра рано вставать. Ты тоже не засиживайся, ладно?

— Ладно.

Она подошла, коротко потрепала меня по волосам — как делала иногда, когда была в хорошем настроении — и ушла в свою комнату. Я остался один в тишине.

Лёг не сразу. Долго валялся, листал что-то бессмысленное, потом просто лежал и смотрел в потолок. Мысли не унимались. Я крутил туда-сюда разговор с Максом. Потом её слова про тётю Любу. Потом снова Макса. Пытался убедить себя, что это просто дворовая хуйня, которую люди несут от нехуй делать. Что мать — это мать. Что она не станет. Что Серёга врёт или Макс что-то неправильно понял.

Но чем дольше я лежал, тем хуже становилось. Потому что внутри уже сидело это противное «а вдруг». И оно не уходило. Я представлял отца — как он сейчас на работе, в своей спецовке, и совсем не в курсе. И от этого становилось ещё мерзотнее. Как будто я уже предал его одним тем, что слушаю такое и не сразу выкидываю из головы.

Уснул ближе к трём. Сон был рваный, тяжёлый. Снилось что-то мутное — двор, чьи-то голоса, мать, которая смеётся не так, как обычно.

Проснулся поздно. За окном уже вовсю светило. В квартире стояла тишина. Я вышел в коридор. На тумбочке у зеркала лежала открытая косметичка, ещё тёплая плойка. В воздухе ещё держался лёгкий сладковатый запах её духов.

Я заглянул на кухню. На столе стояла кружка с недопитым чаем. Рядом — записка:

«Ушла. Вернусь вечером. Еда в холодильнике. Не скучай.»

Почерк ровный, спокойный. Как всегда.

Я скомкал записку и бросил в урну. Потом сел на стул и долго смотрел в окно. В голове было пусто и одновременно шумно. Решение пришло как-то само — без громких мыслей, просто факт.

Я поеду.

Я вышел из дома где-то после двенадцати. Солнце уже стояло высоко и жарило по-настоящему. В автобусе было душно, люди молчали и смотрели в телефоны. Я сел у окна и уставился на мелькающие гаражи и заборы. В голове всё ещё крутилось одно и то же: «а вдруг правда» и «какого хера я еду».

Автобус дополз до конечной. Я вышел и сразу попал в другую тишину — дачную, раскалённую. Пыль поднималась под ногами, где-то далеко лаяла собака, воздух пах прогретой травой и чем-то жареным. Я не помнил точно, на какой улице была дача Серёги. Мы были тут пару лет назад — тогда ещё все вместе. Бухали до потери пульса. Меня тогда так развезло, что я блевал за сараем, а Серёга ржал и говорил, что я слабак. Сейчас от этого воспоминания стало противно.

Я пошёл наугад. Улицы были похожи одна на другую: низкие заборы, покосившиеся калитки, где-то стояли старые «Жигули» под навесом. Жара давила на плечи. Я шёл и пытался зацепиться глазами хоть за что-нибудь знакомое.

Где-то через полчаса услышал музыку. Глухую, басовитую. Потом — смех. Мужской, громкий. И запах шашлыка. Я свернул на следующую улицу и почти сразу увидел знакомый дом. Тот самый. Калитка была приоткрыта.

Я остановился метрах в десяти. Сердце колотилось глупо и сильно. Можно было развернуться и уйти. Сказать себе, что ошибся адресом, что Макс несёт чушь, что мать реально у тёти Любы. Но ноги уже сами шли вперёд.

За забором слышались голоса. Кто-то громко сказал «ну нахуй», кто-то засмеялся. Пахло дымом, мясом и чем-то сладким. Я подошёл к калитке и заглянул.

Двор был как я помнил, только более заросший. Посредине стоял мангал, рядом — старый невысокий столик, накрытый газетами и уставленный пивными бутылками, и картонными тарелками с едой. Несколько пластиковых стульев вокруг. И люди.

Двое парней, которых я видел во дворе пару раз, но имён почти не помнил. И Серёга. Он стоял у мангала с щипцами, что-то переворачивал. Рядом на стуле сидела она.

Мать.

В ярком летнем платье, с макияжем, которого я у неё почти не видел. Волосы распущены. Она держала в руке пластиковый стакан и улыбалась — легко, открыто, совсем не так, как дома.

Я стоял за калиткой и не мог сделать шаг. Всё внутри сжалось в один тугой ком. Хотелось одновременно заорать и просто развернуться и уйти, будто я ничего не видел. Но уже было поздно. Один из парней заметил меня и кивнул Серёге. Тот обернулся, прищурился, потом широко ухмыльнулся.

— О, Диман припёрся! Заходи, не торчи там.

Мать повернула голову. Улыбка на секунду дрогнула, но почти сразу вернулась — только стала чуть другой.

— Дима? Ты как здесь?

Я переступил порог калитки. Ноги были ватные. Солнце било в глаза, и на мгновение всё вокруг стало слишком ярким и ненастоящим.

Она смотрела на меня пару секунд молча. Улыбка так и осталась на лице, но глаза стали другими — чуть шире, чуть внимательнее. Как будто она быстро что-то прикидывала в голове.

Потом она мягко поставила стакан на стол, вытерла пальцы о край газеты, выстилающей столик. Подошла ближе. Платье было коротким, ярким, совсем не похожим на то, в чём она обычно ходила. На шее блестели тонкие цепочки, на запястье — несколько браслетов. Я раньше почти не видел её такой.

— Дим, — повторила она уже тише, и в голосе появилась та самая материнская интонация, которую я знал с детства. — Ты чего приехал? Я же сказала, что к подруге...

Она остановилась в паре шагов. Не обняла, не потрепала по волосам, как обычно. Просто стояла и смотрела. Щёки у неё были розовые — то ли от солнца, то ли от выпитого. Губы чуть блестели.

На секунду мне показалось, что она растерялась. Правда растерялась. Как будто не ожидала, что я реально могу здесь оказаться. Но почти сразу это выражение сгладилось. Она улыбнулась шире, кивнула в сторону стола.

— Ну раз приехал — проходи. Не стой как чужой. Серёж, налей Диме чего-нибудь.

Голос снова стал лёгким и каким-то тёплым. Она к нему обратилась так, как со мной не говорила чуть ли не с детства. Только глаза всё ещё чуть задержались на моём лице — будто проверяли, насколько я всё понял.

Я прошёл к столу. Ноги слушались плохо, будто я шёл по воде. Серёга уже наливал что-то в пластиковый стакан — мутную желтоватую жижу из большой бутылки.

— Держи, Диман. Это по-нашему, с соком. Чтоб сразу вставило.

Я взял стакан. Жидкость неприятно пахла. Мать всё ещё стояла рядом, чуть сбоку, и смотрела на меня. Улыбка у неё была прежняя — лёгкая, почти домашняя.

— Садись, — сказала она. — Чего стоишь.

Один из парней, высокий, с короткой стрижкой, подвинул мне пластиковый стул. Я сел. Стол был завален всем подряд: мясо с мангала, помидоры, огурцы, хлеб, несколько початых бутылок, пачка сигарет, чей-то телефон. На газетах темнели жирные пятна.

Серёга плюхнулся напротив и поднял свой стакан.

— Ну, за встречу. И за то, чтоб Диман не был таким кислым.

Все чокнулись. Я пригубил. Жидкость обожгла горло — водка, разбавленная чем-то сладким, но всё равно крепкая. Я закашлялся. Парни засмеялись.

— Нормально, — сказал высокий. — Сейчас привыкнешь.

Мать села напротив меня через столик. Платье коротко задралось, когда она закинула ногу на ногу. Я отвёл глаза. Серёга что-то сказал ей на ухо и оба они посмотрели на меня, слегка ухмыляясь.

Разговор пошёл сам. Они травили какие-то истории — про армию, про бывших, про то, как кто-то на прошлой неделе чуть не подрался на районе. Я слушал краем уха и пил. Стакан быстро опустел. Серёга тут же налил ещё. Потом ещё. Жара и алкоголь начали медленно расплавлять голову. Мысли становились гуще, тело — тяжелее.

Мать смеялась. Не так, как дома — громче, свободнее. Один раз она наклонилась через стол, чтобы взять помидор, и рука высокого легла ей на поясницу. Просто так. Легла и осталась. Она даже не дёрнулась. Только чуть повернула голову и что-то сказала ему полушёпотом. Он усмехнулся.

Я сделал ещё один большой глоток. Горло снова обожгло. Внутри поднималось странное тяжёлое чувство — смесь стыда, злости и какого-то тупого оцепенения. Хотелось встать и уйти. Или заорать. Или просто провалиться сквозь землю. Вместо этого я сидел и смотрел, как дым от мангала поднимается вверх.

Серёга вдруг наклонился ко мне через стол.

— Ты чё такой серьёзный, Диман? Расслабься. Мы тут своих не обижаем.

Я кивнул. Слова застряли где-то в горле. Мать в этот момент посмотрела на меня — коротко, почти мимолётно — и снова отвернулась к высокому. Его рука уже не на пояснице. Она лежала выше, почти на лопатке, и медленно гладила.

Я отвёл взгляд. Залпом допил стакан. Голова начала плыть по-настоящему. Звуки стали глуше, а цвета — ярче. Чей-то смех ударил по ушам слишком резко. Я поставил локти на стол и уставился в пятно жира на газете.

Где-то рядом мать снова засмеялась. И в этом смехе уже не было ничего домашнего.

Я уже плохо соображал, сколько выпил. Серёга только успевал наливать — мутная жижа в стакане появлялась снова и снова. Голова гудела, во рту было сухо и сладко одновременно. Жара будто проникла внутрь и медленно плавила всё, что ещё держалось.

Я почему-то боялся посмотреть в сторону матери, но изредка краем глаза замечал, как она откидывает волосы, когда смеётся. Как тянется за сигаретой через стол, и платье ещё чуть задирается. Как высокий — тот, с короткой стрижкой, — снова кладёт руку ей на бедро. Уже не на поясницу. Прямо на бедро, выше колена, и пальцы медленно гладят ткань.

Она не убирает.

Я посмотрел на эту руку и не мог отвести глаз. Внутри всё сжалось в один тугой ком. Хотелось встать, подойти, сбросить эту ладонь. Сказать что-нибудь жёсткое. Но тело не слушалось. Алкоголь уже держал крепко — руки были ватные, мысли путались.

Серёга заметил мой взгляд и широко ухмыльнулся.

— Чё, Диман, завидуешь? — сказал он громко, чтоб все слышали. — Не ссы, мы тут всех угостим.

Парни заржали. Мать тоже улыбнулась — коротко, чуть виновато, но всё равно улыбнулась. Потом наклонилась к высокому и что-то шепнула ему на ухо. Он кивнул и ещё сильнее сжал пальцы на её бедре.

Я сделал ещё один большой глоток. Жидкость уже почти не чувствовалась — только тепло, которое разливалось по груди и дальше вниз. Мир вокруг стал мягче и одновременно острее. Смех бил по ушам. Запах шашлыка смешался с её духами и дешёвым вином.

Один из парней — тот, что помоложе, с длинными волосами — встал, обошёл стол и сел с другой стороны от матери. Теперь она оказалась между ними. Высокий продолжал гладить бедро. Длинноволосый положил руку ей на плечо и начал медленно спускать пальцы по шее, к ключице.

Она закрыла глаза на секунду. Потом открыла и посмотрела прямо на меня.

Взгляд был странный. Не испуганный. Не виноватый. Скорее... проверяющий. Как будто она хотела понять, до какой степени я всё вижу и что я с этим сделаю.

Я отвёл глаза. Уставился в свой пустой стакан. Серёга тут же налил ещё.

— Пей, бля. Ты сегодня наш.

Я выпил. Голова тяжело качнулась. Мысли путались: «это не она», «она просто выпила», «я должен уйти», «отец», «позор», «какого хуя я здесь». Всё мешалось в одну горячую кашу.

А за столом уже всё шло дальше. Высокий наклонился и что-то сказал матери прямо в губы. Она тихо засмеялась и не отстранилась. Его рука поднялась ещё выше — под край платья. Я видел, как ткань натянулась. Как её колено чуть дрогнуло.

Я сидел и смотрел. Уже почти не моргая. Внутри было пусто и одновременно невыносимо тесно. Злость, стыд, унижение — всё слиплось в один тяжёлый ком, который давил на грудь и не давал вдохнуть нормально.

Серёга вдруг поднялся, обошёл стол и остановился прямо за её стулом. Положил обе руки ей на плечи и начал медленно массировать. Мать откинула голову назад, к нему на живот, и тихо выдохнула. Глаза у неё были полуприкрыты.

Я понял, что больше не могу делать вид, будто ничего не замечаю.

Но и встать уже не мог.

Алкоголь держал крепко. А тело словно отдельно от меня наблюдало, как всё вокруг медленно, необратимо разваливается.

Я уже не помнил, где находился. Мир плыл. Звуки то приближались, то уходили далеко. Голос Серёги доносился будто сквозь вату:

—. ..ему ещё налей, чтоб совсем отключился...

В стакане снова появилась жидкость. Я выпил. Уже автоматически. Горло почти не чувствовало жжения. Тело стало тяжёлым и чужим. Руки лежали на подлокотниках и не хотели двигаться.

А потом начались вспышки.

Сначала я ещё видел всё целиком: стол, мангал, дым, чьи-то ноги. Потом картинка рванулась.

Мать уже не сидела. Она стояла между высоким и длинноволосым. Высокий целовал её в шею, рука забралась под платье сзади. Длинноволосый держал её за подбородок и говорил что-то прямо в губы. Она отвечала тихо, и я не разобрал слов. Только увидел, как она кивнула.

Потом провал.

Когда зрение вернулось, она уже была на коленях. Прямо на траве, между стульями. Платье спущено до пояса. Грудь голая. Высокий стоял перед ней, держал её за волосы. Она взяла его член в рот — глубоко, привычно, без всякой неловкости. Сбоку стоял длинноволосый, и она дрочила ему одной рукой, не отрываясь от первого.

Я смотрел и не мог моргнуть. В голове было пусто и звонко. Мысль «это мать» ещё пыталась вспыхнуть, но сразу гасла, будто её заливало той же мутной жидкостью, что я пил.

Серёга стоял чуть сбоку и снимал футболку. Потом подошёл, встал с другой стороны и положил ладонь ей на затылок, направляя. Она послушно переключилась на него. Взяла глубже. Слюна блестела на подбородке.

Кто-то из парней засмеялся хрипло:

— Смотри, как берёт...

Я сидел в кресле и чувствовал, как лицо деревенеет. Внутри уже не было злости. Осталось только тяжёлое, тупое унижение — как будто меня самого раздели и выставили на середину двора. И одновременно — странное отстранение. Как будто это происходит не со мной. И не с ней.

Провал.

Следующая вспышка — она уже на четвереньках. Платье совсем снято, лежит комком рядом. Высокий вошёл в неё сзади, резко, до самого конца. Она выдохнула громко, почти простонала. Длинноволосый сел перед ней на корточки и снова заставил взять в рот. Серёга стоял рядом и дрочил, глядя на это.

Я видел её лицо. Щёки красные, глаза закрыты, рот занят. Иногда она стонала прямо на член, и звук выходил глухой, влажный. Волосы прилипли к вискам.

Я пытался найти в этом лице хоть что-то знакомое — ту женщину, которая утром оставляла записки на столе и спрашивала, поел ли я. Но знакомого не осталось. Была просто голая женщина, которую трахают трое парней во дворе, пока я сижу в двух метрах и не могу пошевелиться.

Провал.

Когда я снова смог сфокусироваться, её уже положили на спину. Кто-то кинул на траву старую скатерть. Она лежала с широко разведёнными ногами. Высокий между ними, держал её под колени и двигался быстро, размашисто. Грудь тряслась. Она стонала уже громче, не сдерживаясь. Руки лежали над головой, пальцы вцепились в траву.

Серёга сел ей на грудь и сунул член в рот. Она приняла. Длинноволосый стоял сбоку и ждал своей очереди, медленно дроча.

Я слышал мокрые звуки. Слышал, как она всхлипывает на каждом толчке. Слышал, как парни коротко переговариваются — «держи», «глубже», «вот так».

Внутри меня уже ничего не осталось. Только гул. И ощущение, что я тоже голый, только по-другому. Что меня тоже сейчас используют — просто тем, что заставляют это смотреть.

Я закрыл глаза. Но картинка всё равно осталась под веками.

Я открыл глаза снова — уже не помню, через сколько. Солнце сдвинулось, тени стали длиннее. Голова была тяжёлая, как будто наполненная мокрой ватой. Звуки доходили глухо: влажные шлепки, короткий мужской смех, её прерывистое дыхание.

Она уже была в другой позе. Сидела верхом на длинноволосом, который полулежал на той же скатерти. Двигалась сама — медленно, глубоко, с закрытыми глазами. Руки упирались ему в грудь. Высокий стоял сзади на коленях, держал её за бёдра и входил следом. Она всхлипнула, когда он прошёл до конца, но не остановилась. Только сильнее выгнулась.

Серёга стоял рядом, держал её за волосы и трахал в рот. Глубоко, ритмично. Слюна стекала ей на грудь, смешиваясь с потом. Иногда он вынимал, давал вдохнуть, и снова засовывал. Она принимала всё — жадно, без сопротивления, будто это было единственное, что сейчас имело значение.

Я сидел и смотрел. Уже не пытался отвести взгляд. Мысль «это моя мать» вспыхивала где-то на краю сознания и сразу гасла, оставляя только пустоту. Передо мной была просто женщина. Голая, мокрая, растраханная. И трое парней, которые использовали её по очереди и одновременно.

Провал.

Следующая картинка была ещё резче. Её поставили на четвереньки снова. Высокий лёг под неё, она опустилась на него. Серёга вошёл сзади. Длинноволосый сел спереди и снова заставил взять в рот. Теперь её трахали сразу трое. Тело ходило ходуном. Стоны вырывались глухие, рваные, почти животные. Иногда она пыталась что-то сказать, но рот был занят, и получались только сдавленные звуки.

Кто-то из них хлопнул её по заднице. Громко, сильно. Она вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот — подалась назад, навстречу.

Я почувствовал, как у меня самого встаёт. Мерзко, против воли. Тело предавало отдельно от головы. Я сжал подлокотники кресла так, что пальцы заныли. Хотелось одновременно кончить и блевануть. Или просто исчезнуть.

Провал.

Когда зрение вернулось в последний раз, она уже лежала на спине, совсем размазанная. Ноги широко разведены, одна рука между ног, медленно двигается. Парни стояли вокруг, дрочили, глядя на неё. Серёга кончил первым — прямо на живот и грудь. Потом высокий. Она только выгибалась и тихо стонала, размазывая сперму пальцами.

Длинноволосый кончил ей на лицо. Она не отвернулась. Просто закрыла глаза и приняла.

Потом наступила тишина. Только тяжёлое дыхание и далёкий лай собаки за соседним забором.

Я сидел в кресле и не мог пошевелиться. Всё внутри было выжжено. Осталась только тупая, тяжёлая пустота и ощущение, что я только что умер — только тело почему-то всё ещё здесь, во дворе, среди запаха секса, шашлыка и дешёвого вина.

Мать медленно села. Вытерла лицо краем скатерти. Потом подняла глаза и посмотрела прямо на меня.

В этом взгляде уже не было ничего. Ни стыда. Ни вопроса. Ни оправдания.

Просто усталость. И полное принятие того, что произошло.

Она отвела взгляд первой. Медленно поднялась, нашла своё платье, натянула его прямо на липкое тело. Руки у неё еле заметно дрожали. Парни уже натягивали шорты, закуривали, переговаривались коротко и хрипло. Никто не смотрел на меня. Я словно перестал существовать.

Я не помню, как встал. Просто в какой-то момент ноги сами понесли к калитке. Никто меня не остановил. Серёга что-то крикнул вслед — вроде «до связи, Диман», — но я уже не разобрал. Калитка хлопнула за спиной. Пыльная грунтовка ударила жарким воздухом и тишиной.

Я шёл медленно. Ноги путались. Голова раскалывалась с каждым шагом. Солнце уже клонилось к закату, длинные тени лежали поперек дороги. Из какого-то двора играла тихая музыка. Всё было обычным. И от этого обычного становилось ещё хуже.

Автобус я почти проспал. Сидел, уткнувшись лбом в стекло, и смотрел, как мелькают заборы и гаражи. В голове было пусто. Только гул и тяжёлое, тупое давление где-то за глазами. Иногда всплывали обрывки — её стон, скатерть на траве, сперма на животе. Я моргал, и картинки исчезали, оставляя только тошноту.

Домой добрался уже в сумерках. Квартира встретила тишиной и запахом её духов — тем самым сладковатым, который ещё утром держался в коридоре. Я прошёл на кухню, не включая свет. Открыл кран и долго пил воду прямо из-под него. Потом дошёл до ванной.

Стоял под душем, пока вода не стала ледяной. Тёр кожу мочалкой до красноты, будто можно было смыть не только пот и пыль, но и всё остальное. Когда вышел, в зеркале было чужое лицо — серое, с запавшими глазами и каким-то пустым выражением.

Я лёг прямо в полотенце. Потолок медленно вращался. Тело ныло, голова гудела, во рту стоял мерзкий привкус. Мысли были тяжёлые, тупые, как после сильного удара. Я пытался представить, как теперь будет выглядеть обычный вечер. Как она войдёт, снимет обувь, спросит, поел ли я. Как я буду на неё смотреть. И не мог. Образ рассыпался, не успев сложиться.

Где-то далеко хлопнула дверь подъезда. Потом тишина. Я лежал и слушал свой пульс. Он был ровный, спокойный. Будто ничего и не случилось.

А потом я понял простую вещь.

Я больше не смогу называть её мамой. Не внутри. Слово останется, но значение уже выгорело. Осталась просто женщина, которую я сегодня видел голой на траве, с чужой спермой на груди и абсолютно пустым взглядом.

И эта мысль не болела. Она просто была. Тяжёлая, окончательная и совершенно равнодушная.

Я закрыл глаза. Темнота оказалась самой милосердной вещью за весь этот день.