Я лежал на Кате сверху, и простыня под нами уже сбилась в комок. Катя дышала часто, но почти беззвучно, будто выдыхала по одному слову за раз. Соски у неё стояли твёрдые, я только что их целовал. Руки лежали вдоль тела ладонями вверх, пальцы чуть согнуты. Она не обнимала меня, не цеплялась за спину, а просто принимала.

Я спустился губами по шее к ключице. Кожа была тёплая и чуть влажная. Когда я взял сосок в рот и слегка прикусил, Катя тихо выдохнула и отвернула лицо набок, в подушку. Ни стона, ни «ещё». Терпела и ждала, пока я доберусь до главного.

Мне было двадцать, ей девятнадцать, мы были мужем и женой всего полгода. А трахались как два шпиона. Мы жили в Катиной комнате: рыжий потёртый медведь на полке, на шкафу остатки наклеек, которые она так и не содрала, а за тонкой стенкой спала её мать. Всё это давило на нас обоих, на неё сильнее.

Я провёл ладонью по её боку вниз и пощекотал пальцами под рёбрами. Катя дёрнулась, перехватила моё запястье и прижала к матрасу.

— Дима... не надо, — прошептала она почти сердито. — Правда.

— Ты опять как каменная, — шепнул я в ответ. — Расслабься хоть чуть-чуть.

— Мама услышит.

— Ну и пусть. Мы же не собаки.

В темноте её зрачки казались огромными.

— Нам надо съезжать, — сказала она одними губами. — Я не могу всё время думать, что она лежит там и слушает.

— Знаю. Съедем. Скоро.

Я отпустил руку и снова повёл ладонями по её телу, уже не щекоча, а гладя. По рёбрам, по животу, по внутренней стороне бёдер, где кожа тоньше всего. Катя понемногу переставала держать мышцы в струне. Когда я развёл ей ноги шире и приставил головку, она сама подалась тазом навстречу. Я вошёл медленно, до конца. Узкая, горячая. У неё вырвался короткий тонкий звук, и она сразу прикусила губу.

Я начал двигаться. Сначала глубоко и редко, целуя её в губы, в щёки, в уголки глаз. Она отвечала вяло, но уже не отворачивалась. Через минуту её руки легли мне на спину, лёгкие, дрожащие. Когда я вошёл резче, она всхлипнула мне прямо в рот. Потом ещё раз. Звук был тихий, но в ночной тишине квартиры бил как выстрел.

Я не стал зажимать ей рот. Пусть. Если слышит, пусть слышит.

Катя наконец подстроилась под ритм. Не жадно, не активно: просто раскрывалась шире и тихо стонала на каждом глубоком толчке, будто эти «ах» вырывались из неё сами. Я чувствовал, как она намокает, как стенки всё плотнее сжимаются вокруг члена. Меня накрыло быстро. Я кончил с глухим стоном, уткнувшись ей в шею, и пару секунд просто лежал, оглушённый, пока она гладила меня по затылку.

За стенкой было тихо. Слишком тихо. Так тихо бывает, когда человек не спит и не хочет, чтобы об этом знали.

...

Я проснулся один. С Катиной стороны простыня уже остыла. За окном стояла серая ноябрьская слякоть. Я спустил ноги на пол, потянулся и поплёлся в ванную. Дверь на кухню была приоткрыта, оттуда тянуло чаем и доносились голоса.

—. ..я понимаю, что вы молодые, — говорила Марина Алексеевна ровно, будто зачитывала отчёт. — Но стены тут тонкие, Катя. Мне неудобно это слушать.

— Мам, ну извини... Мы старались.

— Старались, — в голосе тёщи не было злости, только усталая ирония, и что-то ещё, чему я тогда не нашёл названия. — В следующий раз хоть подушку зубами зажми, что ли.

Я застыл посреди коридора. Стыдно стало до ёбаной щекотки под лопатками. И одновременно внизу живота что-то тяжело, тупо шевельнулось. Я включил воду посильнее, умылся ледяной, постоял, глядя на красную рожу в зеркале. «Всё нормально, Дима. Ты просто трахал жену. Законно, блядь, и по любви».

Когда вышел, обе уже сидели за столом. Катя в старой домашней футболке, с чуть припухшим лицом. Марина Алексеевна собранная, в халате, волосы убраны, на столе чай и нарезка. Она держала кружку двумя руками и смотрела куда-то мимо нас, в окно.

— Доброе утро, — сказала она, глядя на меня.

— Доброе.

Катя покосилась на меня виновато, как будто это я громче всех стонал. Несколько секунд мы молчали. Потом Марина Алексеевна отодвинула стул.

— Я в душ. Вам яичницу разогреть?

— Не надо, спасибо, — быстро сказала Катя.

Тёща кивнула и вышла. Когда щёлкнула дверь ванной, Катя наклонилась ко мне и выдохнула почти без звука:

— Она всё слышала.

Я пожал плечами. Мне было неловко, но не так, как ей. Мне было двадцать, и в двадцать от стыда не умирают.

...

День прошёл в суете: у Кати сегодня был день рождения.

После завтрака она включила режим хозяйки. Ходила по квартире с блокнотом, что-то писала, зачёркивала, писала заново. Марина Алексеевна вернулась из магазина с пакетами и загремела посудой на кухне. А Катя командовала мной в зале.

— Стол в центр. Разложи. И стулья со всех комнат.

Стол оказался тяжёлым и вредным: ножки разъезжались, столешница норовила сложиться обратно и прищемить мне пальцы. Пока я с ним воевал, Катя уже стелила скатерть и раскладывала приборы.

— Ещё четыре стула нужно. В маминой комнате точно есть, и из нашей один возьми.

Сначала я сходил к нам, вытащил стул в коридор. Потом подошёл к двери в спальню тёщи. Она была прикрыта неплотно, щель в ладонь. Я толкнул её плечом, не постучав: руки были заняты.

И замер.

Марина Алексеевна стояла спиной ко мне, перед зеркалом на дверце шкафа. В чёрном гладком лифчике и узких чёрных трусиках. Тело у неё оказалось совсем не таким, как под халатом и кофтами. Широкий таз, тяжёлые округлые бёдра, плотная мягкая задница, которая даже в покое казалась налитой. Талия заметно уже бёдер, но не девчачья, а женская, зрелая. Лопатки ходили под белой кожей, когда она наклонялась.

Одна нога была согнута в колене и выставлена вперёд. Она натягивала тёмный полупрозрачный чулок. Медленно, двумя руками. Сначала на стопу, разгладила пальцами подъём, потом выше, по икре, по колену, к бедру. Ткань плотно обтягивала ногу. Подцепила большим пальцем кружевную резинку, ещё раз провела снизу вверх, поправляя. Резинка врезалась в мягкое бедро, оставив тонкую складку.

Между ног чёрная ткань трусов слегка промялась внутрь и утонула, чётко обозначив толстые половые губы. Когда она снова наклонилась и подала таз назад, узкая полоска натянулась между ягодиц, уходя глубоко.

«Блядь, — подумал я. — Блядь, блядь, блядь».

Горло пересохло. Низ живота налился горячей тяжестью, член дёрнулся и пополз вверх прямо в штанах. Я никогда раньше не думал о ней так. Тёща и тёща, мать жены, женщина с вечной ровной интонацией. А сейчас передо мной стояла просто женщина с чужим, взрослым, до охуения ебабельным телом, и от неё меня отделяли два метра.

На секунду мне показалось, что она замерла. Что плечи чуть напряглись, а движение руки по чулку стало чуть медленнее. Но она не обернулась. Я попятился, осторожно, чтобы не скрипнуть полом. Дверь прикрыл до прежней щели. Постоял в коридоре, сглатывая вязкую слюну, и ширинка больно давила на каменный член.

— Ну где стулья?! — крикнула Катя из зала.

— Сейчас! — ответил я севшим голосом и только тогда вспомнил, зачем пришёл.

Я схватил Катин стул и унёс в зал.

— Я же сказала, в маминой комнате ещё есть, — отвлеклась от вилок Катя.

— Ага. Помню.

Пришлось вернуться. Я постучал, на этот раз как положено.

— Заходи, — раздалось изнутри. Голос спокойный.

Марина Алексеевна уже была одета: тёмное облегающее платье ниже колена, чулки, волосы подколоты. Она не обернувшись стояла у зеркала и вдевала серьгу.

— Стулья по бокам от кровати, — сказала она в зеркало. — Бери.

Я взял два. В комнате стоял запах её духов, тяжёлый, тёплый, чуть сладкий. Я увидел её глаза в зеркале. Они смотрели не на серьгу. Взгляд длился секунды две, потом она отвернулась.

В зал я вышел с мокрой спиной.

...

К семи всё было готово.

Первой пришла подруга Марины Алексеевны, высокая, ярко накрашенная, лет сорока пяти, с громким голосом и густыми духами. Следом две Катины подруги: одна худенькая, с короткой стрижкой, вторая пониже, с большой грудью и вечной улыбкой. Последним ввалился Санёк, мой старый друг и свидетель на свадьбе, с пакетом, в котором звенели две бутылки водки, и с шампанским под мышкой.

— Ну всё, можно начинать, — хлопнул он меня по плечу. — Где именинница?

Катя уже была в платье, накрашенная, чуть взволнованная. Марина Алексеевна вышла последней. Я держался, как мог, но всё равно поймал, как ткань легла на бёдра и как двигалась под ней задница, когда она шла к столу.

Сели. Женщины сразу сбились в кучку на одном конце стола. Пошла болтовня про работу, про общих знакомых, про то, как Катя «расцвела после замужества». Мужская часть, то есть мы с Саньком, держалась в стороне. Открыли шампанское. Потом Санёк достал водку и плеснул по первой.

— За именинницу.

Выпили. Водка обожгла горло и сразу ударила в голову. Я посмотрел вдоль стола и снова наткнулся на Марину Алексеевну. Она смеялась над чем-то, что рассказала подруга, запрокинув голову. Шея, ключицы, платье, натянувшееся на груди. Смех был громкий, живой. Таким я её ещё не слышал. Я быстро отвёл глаза.

Полчаса спустя Санёк кивнул в сторону балкона.

— Пошли, продышимся.

На балконе вечер уже остывал, от реки тянуло сыростью. Санёк закурил, пару раз глубоко затянулся и вдруг ухмыльнулся:

— Слушай... а тёща у тебя огонь.

Я промолчал.

— Я ещё на свадьбе приметил, — продолжал он. — Ну ёб твою мать, нормально же выглядит. Если б не ты с Катькой, я бы прикинул, как подкатить.

— Нахуя ты это говоришь? — буркнул я.

— Да просто. Красивая баба. Тебе повезло, что она на твоей стороне стола.

Я ничего не ответил. В голове стояла картинка: чёрные трусики, чулок в её руках, толстые губы, проступившие сквозь ткань. Слова Санька попали точно в то место, которое и так уже зудело.

Вернулись за стол. Санёк сразу налил ещё. Я выпил, не закусывая. Водка расползлась по телу, дошла до паха, и женская часть стола начала плыть: смеялись громче, перебивали друг друга, чокались. Я сидел и смотрел на них уже по-другому. На подругу Марины Алексеевны, которая наклонялась за салатом, и из выреза мелькало кружево. На Катиных подруг, на их молодые шеи и руки. И снова, и снова на тёщу. Она сидела чуть боком, положив ногу на ногу. Платье немного задралось, показав кромку тёмного чулка. Того самого.

Она повернула голову и посмотрела на меня. Секунду, не больше. Без улыбки. Потом взяла бокал.

Я понял, что смотрю слишком открыто, и встал.

— Я в ванную.

Надо было протрезветь и выбросить всё это из головы. Хоть на пять минут. Я сел на край ванны, открыл холодную воду, набрал полные ладони и плеснул в лицо. Потом ещё раз. Вода текла за воротник, холодила спину. Я упёрся руками в раковину и посмотрел в зеркало. Глаза блестели. Щёки горели. Стояк был такой, что идти было больно.

Дверь тихо открылась.

Марина Алексеевна вошла и закрыла её за собой. Повернула защёлку.

Она прислонилась спиной к двери и посмотрела на меня. Без улыбки, спокойно, как смотрят на счёт, который наконец решили оплатить.

— Я видела, как ты стоял в дверях, — сказала она негромко. — Минуты две, не меньше. Думал, я не замечу?

Я не мог выдавить ни слова. Горло стянуло.

— Я могла закрыть дверь, — продолжила она.

Она шагнула ближе. Потом ещё. Остановилась почти вплотную. От неё пахло теми же духами, но теперь запах бил в нос, как удар.

— Полгода, — сказала она тише. — Полгода я лежу за стенкой и слушаю, как моей дочери хорошо. Думаешь, мне это нравится? Думаешь, мне тридцать восемь, и мне всё равно?

Она опустила взгляд на мою ширинку. Уголок рта дрогнул.

— Я двенадцать лет одна, Дима.

И медленно опустилась передо мной на колени.

Правой рукой она расстегнула ремень, потом пуговицу, потянула молнию. Достала мой член, уже каменный, с влажной головкой, и несколько секунд просто смотрела на него, как на что-то, давно забытое.

— Ого, — тихо сказала она. — Катя сделала хороший выбор.

И взяла в рот.

Без разгона, сразу глубоко. Горячий, мокрый рот сомкнулся вокруг ствола. Она провела языком по нижней стороне, потом снова насадилась почти до конца. Я выругался сквозь зубы и упёрся ладонью в стену над её головой. Она работала жадно, с влажными звуками, как будто навёрстывала годы. Одной рукой держала основание, другой мяла яйца. Иногда выпускала член изо рта, проводила языком по головке кругами и заглатывала снова.

Я смотрел сверху: тёмные волосы качались в такт, губы натягивались, слюна блестела на стволе. В голове было пусто и оглушительно громко. «Тёща. Тёща сосёт мне прямо сейчас. А за стенкой сидит жена. И гости. Ёб твою мать».

Она ускорилась. Щёки впали, горло растянулось. Я почувствовал, что уже близко, схватил её за затылок, чтобы отстранить, но она сама перехватила мой взгляд. Не отодвинулась. Наоборот, насадилась глубже и приняла всё. Я кончил длинными толчками прямо ей в горло, глухо мыча сквозь сжатые зубы. Она выдоила меня до последней капли, сглотнула, ещё раз провела языком по головке и только потом отпустила.

Встала. Спокойно поправила платье, стёрла пальцем блеск с губ. Посмотрела на меня уже без той жадности, почти устало.

— А теперь иди к столу, — сказала она. — И чтобы я вас сегодня ночью не слышала. Хотя бы сегодня.

Повернула защёлку и вышла.

Я остался сидеть у раковины с мокрым, медленно опадающим членом и кашей вместо головы.

...

Я вернулся за стол через несколько минут.

Лицо, наверное, всё ещё было красное, но на меня никто не смотрел: все уже достаточно выпили. Санёк что-то громко рассказывал подруге Марины Алексеевны, та хохотала и хлопала его по плечу. Катя сидела рядом со своими девчонками, весёлая, с блестящими глазами. Марина Алексеевна наливала кому-то сок. Когда я сел, она не взглянула в мою сторону. Будто ничего и не было.

Я доигрывал образцового зятя. Улыбался, где надо, поддакивал Саньку, чокался. А внутри крутилось: рот. Горячий, мокрый, жадный. И то, как она сглотнула.

Гости разошлись ближе к двенадцати. Сначала подруги Кати, потом подруга тёщи. Санёк ушёл последним, обнял меня на прощание, ещё раз хмыкнул про «огненную тёщу» и исчез в подъезде. Дверь закрылась, и в квартире сразу стало тихо.

Катя подошла сзади, обняла меня за пояс и ткнулась носом в шею.

— Пойдём, — шепнула она. — Я хочу тебя.

Она была разгорячённая вином и праздником. Щёки горели, губы припухли. Я позволил себя увести. Она сама стянула платье, осталась в белье, потом сбросила и его. Легла на спину и потянулась ко мне.

Я лёг на неё. Вошёл сразу, она была мокрая. Начал двигаться. Катя обхватила меня за шею и тихо стонала в ухо, уже не сдерживаясь, будто праздник что-то в ней развязал. А я трахал её и видел другое. Другой рот. Другие губы, которые час назад обхватывали мой член. Другие глаза, которые смотрели снизу вверх, пока я кончал.

Я кончил быстро. Слишком быстро. Катя ещё не успела толком разойтись. Она продолжала двигаться подо мной несколько секунд после того, как я закончил, потом затихла и просто гладила меня по спине.

— Ты чего так быстро?.. — пробормотала она.

— Устал, — соврал я. — Много выпил.

Она засопела и почти сразу отключилась, уткнувшись мне в плечо. Я смотрел на неё, на её спокойное лицо, и от этого было ещё хуже.

А потом я лежал и смотрел в потолок.

За стенкой тихо скрипнула кровать. Потом ещё раз, будто кто-то перевернулся. Я слушал эти звуки и впервые по-настоящему, до дрожи в яйцах, хотел Марину Алексеевну. Не просто вспоминать, как она сосала. Войти в неё. Развести эти тяжёлые бёдра и выебать до конца.

И одновременно меня уже начинал жрать другой страх. Если Катя узнает. Если скандал. Меня просто вышвырнут за дверь. И тогда я потеряю обеих: и жену, и эту женщину за стенкой, которая только что стояла передо мной на коленях.

Я лежал и слушал, как за стеной она снова повернулась. Сна не было совсем.

...

Катя спала, уткнувшись мне в плечо, и дышала ровно и глубоко. Во рту пересохло: после водки и всего остального хотелось пить сильнее, чем спать. Я осторожно вытянул руку, подсунул ей под голову подушку и встал. Пол под ногами скрипнул, и я замер. Катя даже не шевельнулась.

В коридоре было темно. На кухне я налил воды прямо из-под крана и выпил залпом, до ломоты в зубах. Холодная вода слегка отрезвила. Я постоял ещё секунду, упёршись лбом в прохладное стекло окна, потом пошёл обратно.

И остановился.

Под дверью туалета горела тонкая полоска света. Через секунду щёлкнул замок, и дверь открылась. В жёлтом прямоугольнике стояла Марина Алексеевна, в лёгком халатике. Свет бил ей в спину и очерчивал всё, что днём пряталось под платьем: тяжёлую грудь, мягкий живот, бёдра. Она смотрела на меня и молчала.

Член сразу приятно и тяжело налился.

Я сглотнул и хрипло спросил:

— Вы чего не спите?

— Писать хотела, — спокойно ответила она.

— А я думал, меня... — "пошутил" я.

Она ухмыльнулась и подошла вплотную. Ладонь легла мне на пах поверх трусов, без суеты, как будто проверяла, на месте ли. Я стоял в одних трусах посреди коридора, а в комнате в двух метрах от нас спала моя жена. Марина Алексеевна почувствовала, какой я твёрдый, и довольно хмыкнула. Холодные пальцы скользнули под резинку. Один палец прошёл по яйцам, приподнял их, а ладонь обхватила ствол и медленно потянула вверх. В глазах у меня пошли тёмные круги.

«Ёб твою мать, Дима. Ты вообще нормальный? Жена за стенкой. Хотя бы руку её убери, блядь».

Она сделала шаг назад, не убирая руки из моих трусов, и потянула меня за собой в сторону своей спальни. Я подчинился, как бычок на привязи. Когда мы переступили порог, она придвинулась совсем близко: губы в сантиметре от моих. Я ждал поцелуя, но она не поцеловала, а резко захлопнула дверь за моей спиной.

Не отводя глаз, она подошла к кровати, легла на неё и развела ноги. Полы халата разошлись. Под ним не было ничего. Передо мной открылась голая зрелая пизда с толстыми губами, уже чуть блестящая. Она пальцами развела эти губы в стороны и взглядом приказала опуститься.

Я сел на пол, будто под гипнозом, и прильнул к ней ртом.

Она была тёплая и влажная, и пахла чем-то тяжёлым и солоноватым, от чего у меня закружилась голова. Я повёл языком снизу вверх, медленно, раздвигая губы. Потом нашёл клитор и начал кружить вокруг него. Марина Алексеевна тихо выдохнула и положила ладонь мне на затылок. Не давила, просто держала. Я лизал её жадно, грязно, собирая языком всё, что текло. Она постепенно начала двигаться навстречу, прижимаясь теснее к моему рту. Дыхание у неё сбилось. Я вобрал клитор губами и заработал языком быстрее. Она коротко всхлипнула, бёдра дрогнули, и она кончила. Сильно, с глухим стоном сквозь зубы, сжав мою голову бёдрами.

«Вот так, значит. Полгода под этой стенкой лежала и слушала. Теперь слушай себя».

Я не остановился. Продолжал лизать, уже мягче, собирая её влагу. Через минуту она снова начала поднимать таз. Второй оргазм пришёл быстрее и жёстче. Она уже почти тихо ругалась сквозь стон, и пальцы впились мне в волосы.

Когда она отпустила голову, я поднялся. Член стоял колом, до боли. Я хотел войти в неё и уже приставил головку между разведённых губ, но Марина Алексеевна властно остановила меня ладонью в грудь. Приподнялась на локтях, обхватила меня рукой за ягодицу и потянула ближе к своему лицу. Открыла рот.

Я понял. И вошёл ей между губ.

Она сосала уже по-другому: жадно, почти зло, будто хотела выпить из меня всё до конца. Глубоко, с влажными звуками, одной рукой сжимая основание, второй массируя яйца. Я держался за спинку кровати и смотрел, как её губы растягиваются вокруг моего члена. Долго я не продержался. Кончил ей в рот с таким сильным толчком, что на секунду потерял равновесие. Она приняла всё, сглотнула, провела языком по головке напоследок и отпустила.

Я стоял над ней, тяжело дыша. Она лежала разведённая, с блестящими губами и мокрой от моего языка пиздой, и смотрела на меня спокойно и сыто.

— Теперь иди, — тихо сказала. — У нас ещё будет время.

...

Прошло несколько дней.

Катя изменилась. Не резко, но заметно. В постели она перестала просто лежать, раздвинув ноги. Теперь она сама тянула мою руку туда, куда ей хотелось. Целовала глубже, иногда переворачивалась и садилась сверху: всё ещё немного неловко, но уже без прежнего стеснения. Стены никуда не делись, но она будто перестала их замечать.

В тот вечер она лежала на спине, а я целовал её грудь, спускаясь ниже. Когда я дошёл до живота, Катя вдруг положила ладонь мне на голову и тихо сказала:

— Попробуй языком. Вот здесь.

Я поднял глаза. Она смотрела серьёзно, чуть закусив губу. Впервые за всё время.

— Ты уверена?

— Ага. Хочу.

Я развёл её ноги и опустился между них. Катя была уже влажная. Я провёл языком снизу вверх, медленно, пробуя. Она сразу сильно вздрогнула всем телом, будто её ударило током. Бёдра дёрнулись, руки схватили простыню. Я даже отстранился на секунду от неожиданности.

Катя посмотрела на меня сверху вниз и вдруг улыбнулась. Кривовато, но уверенно.

— Ну как? — тихо спросила она. — У меня пися вкуснее, чем у тёщи?

Я замер. Кровь ударила в уши.

— Чего?..

— Чего так испугался? — она продолжала смотреть мне в глаза. — Я же всё по её лицу видела. Она в последнее время так светится... и на тебя поглядывает постоянно. Я её припёрла к стенке.

Я молчал. Сердце колотилось где-то в горле. «Пиздец, — пронеслось в голове. — Вот и всё, Дима. Допрыгался».

Катя провела пальцами по моим волосам, уже мягче.

— Она не долго отпиралась. Сказала, что да. Что взяла тебя в рот. Дважды. И что ты не сопротивлялся.

Я сел на пятки. Во рту пересохло.

— Кать...

— Тшш. — Она прижала палец к своим губам. — Я не буду устраивать скандал. И выгонять тебя тоже не стану. Просто... мне стало интересно.

Она развела ноги чуть шире и снова положила ладонь мне на затылок.

— У неё опыт. У меня нет. Ты теперь знаешь, как это бывает с ней. И можешь показать мне. Хочу, чтобы ты научил меня тому, чему она научила тебя.

Я смотрел на неё и не узнавал. В этой тихой, почти спокойной речи были и ревность, и возбуждение, и какая-то странная взрослая решимость.

— Ты серьёзно? — хрипло спросил я.

Катя кивнула.

— Абсолютно. Теперь у тебя две женщины. И я не против. Только чтобы всё было честно. И чтобы я тоже что-то с этого имела.

Она слегка надавила мне на голову вниз.

— А сейчас продолжай. Ты ещё не закончил.

...

Неделя прошла странно.

После того разговора с Катей мы ходили по квартире, как по тонкому льду. Сексом занимались почти каждый день: она теперь сама просила языком, сама садилась сверху, сама хватала мою руку и вела её туда, куда нужно. Но про Марину Алексеевну мы не говорили ни слова. Тёща тоже вела себя подчёркнуто обычно: готовила, смотрела свои сериалы, иногда бросала на меня короткий взгляд, от которого внизу живота становилось горячо и тяжело. И всё.

Я почти убедил себя, что дальше ничего не будет. Что тот разговор так и останется разговором, а я просто двадцатилетний придурок, который что-то себе надумал.

А в пятницу я вернулся с подработки на два часа раньше.

Квартира встретила тишиной. Я позвал Катю. Никто не ответил. Я снял куртку, прошёл по коридору и остановился у двери в спальню Марины Алексеевны.

Дверь была приоткрыта. Ровно настолько, насколько надо, чтобы увидеть всё.

«Опять, — мелькнуло в голове. — Она опять оставила её нарочно».

На широкой кровати они лежали вдвоём.

Катя, голая, на боку. Марина Алексеевна, тоже голая, на спине, тёмные волосы разметались по подушке. Они целовались. Не нежно, а глубоко, мокро, с языком, как целуются люди, которые давно хотели и наконец позволили себе. Рука тёщи лежала у Кати между ног и двигалась медленно, лениво, будто никуда не торопилась. Катя постанывала ей в рот и сжимала пальцами тяжёлую белую грудь матери. Щёки у неё горели, губы припухли и блестели от слюны. Она выглядела одновременно смущённой и дико возбуждённой, словно до конца не верила, что делает это по-настоящему.

Я стоял и не мог пошевелиться. Кровь ударила вниз так резко, что на секунду потемнело в глазах. Я расстегнул ширинку, достал член и начал медленно дрочить, глядя, как целуются моя жена и её мать. В комнате пахло сексом: влажно, сладко, густо.

«Ёб твою мать, Дима. Ты это видишь? Ты это правда видишь?»

Минуты через две Марина Алексеевна оторвалась от Катиных губ и повернула голову. Посмотрела прямо на меня. В её глазах не было ни стыда, ни сомнения. Только тяжёлое, спокойное желание и что-то похожее на удовлетворение хозяйки, чей план сработал.

Она медленно, как тогда ночью, развела ноги и пальцами раздвинула толстые губы. В дневном свете её пизда выглядела ещё откровеннее: розовая, влажная, с блестящими складками, клитор набухший. Она держала себя раскрытой специально для меня.

Я подошёл, опустился на колени у края кровати и прильнул ртом.

Она была горячая и очень мокрая. Вкус сразу ударил в голову: кисловато-сладкий, густой, с солоноватой ноткой. Я лизал жадно, собирая языком всё, что текло, проходился по клитору, засовывал язык глубже, между мягких губ. Марина Алексеевна низко застонала и положила ладонь мне на голову, пальцы сжались в волосах. Бёдра у неё дрожали. Рядом Катя лежала, раздвинув ноги, и быстрыми круговыми движениями теребила себя, не сводя с нас глаз. Взгляд у неё был мутный, заворожённый. Иногда она кусала губу и тихо всхлипывала.

Через несколько минут тёща мягко отстранила мою голову. Губы у неё блестели от моей слюны и её собственной влаги. Она перехватила мой член рукой, крепко, уверенно, наклонилась и взяла в рот. Сразу глубоко, до горла. Горячая теснота сомкнулась вокруг ствола, язык заработал снизу. Я стоял у кровати и смотрел, как растягиваются её губы, и чувствовал, как поджимаются яйца.

Катя в это время встала на четвереньки рядом, прогнулась в пояснице и подставила мне мокрую, раскрасневшуюся пизду. Я не глядя засунул в неё два пальца. Она была узкая, горячая и сжимала их ритмично. Я двигал пальцами в том же темпе, в каком сосала мне Марина Алексеевна, и слышал, как Катя скулит в подушку.

Тёща сосала ещё минуту: грязно, с влажными хлюпающими звуками, выпуская член и проводя языком по головке кругами. Потом выпустила его изо рта, блестящий от слюны, тяжело дыша, и коротко кивнула в сторону Кати.

Я понял. Встал сзади жены, взял её за мягкие бёдра и одним движением вошёл до конца. Катя громко, почти срываясь, всхлипнула и прогнулась ещё сильнее. Стенки плотно обхватили член. Я начал трахать её глубоко и сильно, пальцы впивались в бёдра, оставляя следы. Каждый раз, когда я входил до упора, она коротко вскрикивала в подушку.

Марина Алексеевна лежала рядом на боку и медленно водила пальцами по мокрой пизде, не отрывая взгляда от того, как я ебу её дочь. На лице у неё была тяжёлая, сытая улыбка. Иногда она протягивала свободную руку и проводила ладонью по спине Кати или по моей заднице, будто направляя и одобряя.

Я трахал жену и смотрел в глаза тёще. И понимал, что назад дороги уже нет.

Катя была на грани. Я ускорился, начал входить короче и жёстче, одной рукой дотянулся снизу и быстро тёр ей клитор. Она вдруг напряглась всем телом, ноги задрожали короткими судорожными толчками, изо рта вырвался сдавленный, почти плачущий стон. Ещё несколько секунд она пульсировала вокруг моего члена, сжимая его изнутри, потом резко обмякла и распласталась на кровати лицом вниз. Дышала тяжело, хрипло, пальцы слабо подрагивали.

Я вышел из неё. Член блестел от её соков и пульсировал от нетерпения.

Марина Алексеевна уже лежала на спине. Лениво развела ноги. Всё блестело, всё было открыто. Она протянула руку, обхватила мой дрожащий член ладонью и уверенно направила головку между своих складок. Я подался вперёд и провалился.

Мягкая, горячая, сочная бездна приняла меня целиком. Никакой узкой девичьей хватки, только плотное, влажное, обволакивающее тепло. Я вошёл до конца и низко застонал. Опустился на руки по обе стороны от её тяжёлой, растекающейся груди. От её тела шёл жар, как от свежего хлеба, только что вынутого из печи. Кожа была горячая и чуть влажная.

Я вдохнул запах огромных колеблющихся перед моим лицом сисек, сладкий, женский, смешанный с потом и сексом. Я трахал её глубоко, сильно, почти зло. Каждый толчок выжимал из неё утробный, низкий вздох. Она принимала жадно, поднимала таз навстречу, ноги обхватили меня за пояс. Иногда её ногти коротко впивались мне в плечи.

— Вот так... — хрипло выдохнула она мне в макушку. — Сильнее...

Я подчинился. Вбивал её в матрас, слушал эти низкие, животные звуки, которые она больше не сдерживала. Двенадцать лет тишины за стенкой, и теперь она кричит так, что слышно, наверное, на лестнице. Рядом лежала Катя, тяжело дыша, и я краем глаза видел, как она повернула голову и смотрит на нас мутным, мокрым взглядом.

Движения таза тёщи стали резче, пальцы сильнее впивались мне в спину. Я поднял голову, чтобы видеть её лицо. Она уже не смотрела на меня: глаза закрыты, щёки залиты румянцем. Я ускорился, начал вбивать глубже и жёстче. Она вдруг выгнулась всем телом, низко, почти рычаще застонала и сильно сжалась вокруг моего члена. Оргазм бил её долго. Бёдра дрожали, внутри пульсировало горячими толчками, из горла вырывались короткие утробные звуки.

Я не остановился. Продолжал двигаться внутри этой сжимающейся, мокрой плоти, пока она ещё кончала. Жар от её тела бил в лицо. Я уткнулся между грудей, вдохнул густой запах и понял, что сам больше не могу держаться.

Оргазм накрыл глубоко и тяжело. Я вбился в неё до упора и заливал её спермой длинными сильными толчками. Казалось, кончаю бесконечно, прямо в эту горячую, пульсирующую глубину. Ноги подкосились. Я рухнул на неё всем весом, даже не пытаясь выйти.

Долго лежал вот так, распластавшись на её мягком, горячем теле. Грудь под щекой тяжело поднималась и опускалась. Марина Алексеевна медленно гладила меня по затылку, спокойно, почти по-матерински. Пальцы у неё были тёплые и тяжёлые.

Рядом пошевелилась Катя. Я почувствовал, как её ладонь легла мне на спину и начала гладить, от лопаток вниз, к пояснице и обратно. Молча. Просто гладила.

Мы трое лежали на широкой кровати в дневном свете. Я всё ещё был внутри тёщи, медленно опадая. Она гладила меня по голове. Катя гладила по спине. Никто ничего не говорил.

Первой заговорила Катя.

— Слезь с мамы, — сказала она в подушку. — Раздавишь.

Я скатился на бок. Простыня под нами была смятая, влажная в трёх местах, и пахла так, что впору было открывать окно. Марина Алексеевна коротко, хрипловато рассмеялась, накинула халат на плечи, но завязывать не стала.

— «Подушку зубами зажми», — сказала она, глядя в потолок. — Это я, помнится, говорила.

Катя фыркнула. Потом ещё раз. А потом они обе вдруг засмеялись, по-настоящему, до слёз, и я лежал между ними голый и не понимал, можно ли смеяться мне. Решил, что лучше не рисковать.

— Я слышала, как ты не спишь, — сказала Катя, отсмеявшись. — Каждую ночь. Скрипела кроватью.

— Стены тонкие, — спокойно ответила тёща. — Я предупреждала.

— Мам.

— Что «мам»? — Она повернула голову. Улыбка осталась, но глаза стали серьёзнее. — Мне тридцать восемь. Двенадцать лет я никого к себе не подпускала. Не потому что не хотела, а потому что не кому было. А потом у меня за стенкой начался... — она кивнула на меня, — вот этот концерт. Каждую ночь. Хотела бы я сказать, что мне было всё равно.

Катя молчала. Потом протянула руку поверх меня и взяла мать за ладонь. Просто взяла и держала, не глядя.

«Ёб твою мать, — подумал я. — Я лежу в эпицентре. Если сейчас пошевелюсь, всё взорвётся».

— Условия, — сказала Катя. Голос у неё был ровный, как на экзамене. — Первое: не за моей спиной. Второе: не при гостях. Третье: если мне что-то не нравится, мы это обсуждаем, и никто не делает вид, что ничего не было.

— Принято, — кивнула Марина Алексеевна.

— А я? — не выдержал я. — Мне какие условия?

Обе посмотрели на меня.

— Тебе, — сказала Катя, — молчать и радоваться.

— И готовить по субботам, — добавила тёща. — Я смотрела, у тебя неплохо выходит яичница.

Я открыл рот и закрыл.

— А съезжать нам... надо? — осторожно спросил я.

Катя и Марина Алексеевна переглянулись. Тёща пожала плечом:

— Теперь уже нет смысла. Слушать всё равно некому.

— И бесплатно, — задумчиво добавила Катя.

Телефон на тумбочке коротко завибрировал. Я потянулся, взглянул на экран: Санёк. «Ты чего пропал? Ну как там твоя огненная тёща?»

Я не успел убрать экран. Марина Алексеевна приподнялась на локте, прочитала через моё плечо, и по лицу у неё медленно поползла ухмылка.

— Передай привет, — сказала она. — И что он очень внимательный человек.

Катя прыснула в подушку. А я смотрел на два слова на экране и вдруг понял, что до сих пор не знаю, кто из нас троих на самом деле всем этим управляет. И что, кажется, это точно не я.