Сюжет/жанр: Историческое тёмное порно-фэнтези. Италия эпохи Возрождения, альтернативный мир. Поднимается и набирает силу секта, сочетающая католичество с поклонением богине Иштар, библейской Ашере. С соответствующим отношением к сексу(один из источников вдохновения — секс-моды к Crusader Kings 1/2/3).

ГГ — сектант и колдун, младший сын знатного рода, получивший баронский титул за счет выгодной женитьбы на вдове. Вступив во владение, он немедленно начинает развращать своих домочадцев, слуг и подданных, одновременно укрепляя свою власть. С некоторым уклоном в мафиозные методы. Сицилия все-таки.

В основном история идет от лица ГГ, но иногда и от лица второстепенных персонажей. В каждую часть включаю как секс, так и сюжетные сцены. Так же есть РПГ элементы, некоторые вещи проще передать статами. При желании, их можно почти все пропустить без ущерба для истории.

Disclaimer: Действие происходит в паралелльном мире, любые совпадения случайны. Рассказ не преследует цели оскорбить чьи-то чувства, ничего не пропагандирует и ни к чему не призывает.

Антонио ди Филаньере, барон ди Таормина iure uxoris

Переулок около таверны «Пьяная Монашка», Таормина

Розалия подошла ещё ближе — даже слишком близко на мой вкус. Я быстро огляделся. Трое брави всё ещё метались по улице, ругались, заглядывали под навесы, тыкали мечами в тёмные углы наугад. Четвёртый сидел чуть поодаль и перетягивал обрывком плаща раненую ногу. Значит, последним ударом я его всё-таки достал. Утешение, прямо скажем, слабое.

Молодчик с распоротой щекой прошёл шагах в трёх от нас, прижимая к ране тряпку, и даже головы в мою сторону не повернул.

— Ты меня спасла, — сказал я.

Кому я это сказал? Трупу? Призраку? Нет, не призраку. Розалия только что коснулась меня холодной костлявой рукой, и прикосновение было вполне настоящим.

— И я умею быть благодарным.

Розалия улыбнулась. Улыбка вышла особенно мерзкая: с одной стороны губа почти сгнила, обнажив почерневшие зубы.

— Ой, правда, красавчик? Отблагодаришь?

Говорила она совершенно нормально. Голос оказался низким, грудным, бархатистым, с лёгкой хрипотцой и ленивой тягучестью. Голос красивой женщины, привыкшей, что мужчины замолкают и слушают. Отсутствие половины губы ему почему-то ничуть не мешало.

Да кто же ты такая?

— Разумеется. Золото? Сколько?

Она издевательски хихикнула.

— Мне? Золото? А ещё чего у тебя есть? Давай, благодари.

В этот момент один из ублюдков — тот, которого Пьетро успел полоснуть по руке, — опять прошёл рядом и едва не задел меня плечом.

Я понятия не имел, почему Розалия вмешалась. Почему спасает меня. Что ей нужно. И что случится, если я не угадаю. На меня вдруг накатил такой животный страх, что вспоминать до сих пор стыдно. Если я ей не понравлюсь — она просто перестанет отводить им глаза.

И вот тут меня понесло. К моему вечному стыду — действительно понесло.

— Всё, что захочешь. Украшения. Содержание. Моё покровительство, разумеется. Хочешь — поселю тебя в замке.

Тут я вспомнил, что при жизни покойница была шлюхой. А вдруг за пятнадцать лет истосковалась по прежнему ремеслу? Господи, прости.

— А может, ты меня хочешь? Я заплачу. Золотом, подарками... за твою любовь.

Иисусе Христе, что я несу? Ладно. Выживу — потом как-нибудь выкручусь. Розалия посмотрела на меня с неподдельным удивлением. Потом, кажется, даже польщённо.

— Значит, засыплешь меня золотом и подарками за мою любовь, красавчик?

— Засыплю.

Святой Джакомо, сохрани и спаси. Одна её бровь сохранилась почти целиком. Она медленно поднялась. И тут Розалия шагнула ко мне.

— Что ты...

Костлявая рука легла мне на плечо. Вторая обвилась вокруг шеи. От неё пахло сырой землёй, прелой тканью и чем-то сладковатым, от чего желудок немедленно попытался подняться к горлу.

— Ты же сам предложил, дон Антонио.

Я всегда считал себя человеком достаточно храбрым. Я бывал в бою. На меня шла конница. Я карабкался на стены по штурмовым лестницам. В меня стреляли. Меня рубили. Сегодня меня, наконец, попытались зарезать четверо наёмных убийц. Хотя эти, пожалуй, не в счёт, от них я всё-таки побежал.

Но когда полуразложившаяся покойница потянулась ко мне раздвоенным языком, я понял: и у храбрости есть пределы. Оттолкнуть её? А если она тут же уберёт защиту? Трое брави всё ещё в десяти шагах.

И тут я наконец вспомнил свою первоначальную, необыкновенно умную задумку, которая и довела меня до необходимости выбирать между убийцами и поцелуем с ходячим трупом.

— Да, предложил. Только, может, сперва поможешь мне покарать Ферранте? Ты ведь тоже хочешь его смерти, правда?

Розалия застыла. Раздвоенный язык исчез.

— Что ты сказал?

Руки на моей шее напряглись. Голос остался тем же — низким, глубоким, чуть хрипловатым, — но вся игривость из него исчезла.

— Ферранте Пиньятелли. Я знаю, что он сделал с тобой. И хочу его смерти. Так же, как и ты.

— Ты отдашь его мне?

Она почти выкрикнула это.

— Мне не нужно золото. Не нужен ты. Ничего не нужно. Дай мне Ферранте. Дай мне его!

Ледяные пальцы впились мне в плечи. А потом мёртвая плоть начала меняться. Гниль ушла с лица. Кожа разгладилась, налилась живым цветом. Волосы потемнели и легли на плечи густыми волнами. Костлявые пальцы стали тонкими и изящными. Через мгновение меня всё ещё обнимала Розалия — но уже живая. Молодая. Красивая. Наверное, именно такой её видел Ферранте незадолго до того, как убил.

И тут она меня поцеловала. Поцелуй оказался совсем не ледяным. Тёплым,. Мягким и живым. Она чуть отстранилась и посмотрела на меня уже иначе, совершенно спокойно.

Безумный огонёк, только что горевший в глазах Розалии, исчез.

— Ты много наобещал, дон Антонио, — произнесла она.

Тот же низкий бархатный голос. Но теперь слова текли медленно и ровно, без малейшей суеты, словно времени у неё было сколько угодно.

— Да всё не то. Очень хочется жить? Попробуй ещё раз. Вдруг ты действительно способен предложить что-нибудь полезное.

Что-то здесь не сходилось.

— Всё-всё не то? Но я уверен, что ты хочешь добраться до Ферранте. Тогда почему сама до сих пор его не убила?

— А, пустяк. Дело в том...

Она замолчала на полуслове. Лицо дрогнуло. Нет, не лицо, а всё тело. Живая кожа за одно мгновение потемнела, провалилась, вновь облезла с костей. Передо мной опять стоял труп.

— Потому что он должен сам меня позвать! — заорала Розалия. — Убеди его меня пригласить! Ты же барон!

Интересно. А с кем, собственно, я только что разговаривал?

— Ферранте должен позвать тебя?

— Сам! Добровольно! В свой дом! Я столько раз пыталась, а даже подойти к нему не могу!

И тут покойница опять стала красавицей. На этот раз перемена произошла очень резко, крик затих посередине фразы.

— Ладно. Допустим, ты угадал, — сказала женщина. Ни крика, ни раздражения в голосе. Всё та же лениво-тягучая мягкость. Только глаза стали холоднее.

— Придумай, как заставить Ферранте пригласить меня. Возможно, я тебя за это даже поблагодарю.

Да нет. Это не Розалия. Святая Дева, неужели я действительно настолько сильно приложился головой о камни, что понял это только сейчас?

— Эй, Наамара. А вы с Розалией, оказывается, теснее дружите, чем я думал. Одно тело на двоих? И тебе что же — Ферранте совсем безразличен? Не хочешь сделать подарочек своей милой подруге?

В глазах женщины появился недобрый блеск. Святая Агата, язык мой — враг мой. Прикусил бы я его хоть раз вовремя. Сейчас договорюсь до того, что снова окажусь в дружеских объятиях брави.

Святая Агата, однако, услышала. Вместо человеческой красавицы передо мной уже стояла рогатая девица с фиолетовой кожей и потрясающей грудью. Тонкий хвост взметнулся и с сухим хлопком ударил по мостовой.

— Догадлив ты, дон Антонио.

Она сказала это почти ласково. Вот только от этой ласковости мне стало ещё неуютнее. Кто она? Демоница? Какой-нибудь языческий дух? Отродье нефилимов? Ладно, это потом. Пока — Наамара.

— Но с мессиром Пиньятелли ты не угадал. Он нужен и мне, и Розалии. Нам. Но одного желания мало. Нужно ещё суметь до него добраться.

— Значит, всё упирается в приглашение, — сказал я, приободрившись. Получалось, я им действительно нужен. Наконец-то разговор пошёл по делу.

— Хорошо. Тогда зачем пугать бедолагу видом убитой им любовницы? Пожалей чувства несчастного. Стань другой женщиной. Блондинкой. Рыжей. Да хоть его служанкой. Нет, ещё проще — женой. Жену-то он уж точно впустит к себе домой.

Наамара скривилась.

— Не могу.

— Почему?

— Потому, дон Антонио.

— Прекрасное объяснение. Тогда найдём тебе парик, другую одежду. Встреть его где-нибудь на улице, познакомься.

Наряжать упыря-демоницу в парик было, конечно, затеей достойной сумасшедшего. Но ничего умнее мне в голову пока не приходило.

— Ты Розалию вообще слушал? Мы не можем к нему приблизиться.

— Тогда я встречусь с ним сам и приведу тебя с собой.

— Нет. Он должен добровольно пригласить войти именно меня.

Моё настроение понемногу улучшалось. Ещё несколько минут назад я считал её чем-то вроде всесильного ночного кошмара. Теперь выяснялось, что насчёт кошмара я не ошибся. А вот насчёт всесилия — явно поспешил.

Заодно, не прекращая разговора, я кое-как занялся ранами. Плечо туго перетянул полосой от собственной рубахи, ногу — другой, прямо поверх разреза. Кровь всё ещё просачивалась, но хотя бы перестала литься ручьём.

— Так это лицо у тебя единственное?

— Женское — да.

Это всё усложняло. Ферранте, наверное, узнал бы Розалию хоть с завязанными глазами. Последнее, что он сделает, — добровольно пригласит её в дом. Да и приблизиться к нему она не может.

Стоп. Что именно она сказала?

— Женское — только это? А мужские есть?

Наамара несколько секунд молчала.

— Есть.

— Сколько?

— Какая тебе разница?

— Такая, что я пытаюсь решить вашу проблему.

Она недовольно повела плечом.

— Одно. Ладно, не одно, а семь. Но только один красавчик, на остальных смотреть противно. И что с того?

— Покажи.

— Зачем?

— Хочу понять, с чем можно работать.

— Нашу проблему решаешь или свою?

— Пока вашу. Если договоримся — станет нашей.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом изменилась. Передо мной стоял молодой мужчина лет двадцати - двадцати пяти. Щегольская, дорогая одежда — хорошая, но лет на десять-пятнадцать не по нынешней моде. Тёмные волосы, правильные черты лица, голубые глаза, хорошая улыбка. Слишком хорошая.

Вот это уже дело. Кого Ферранте сам захочет привести к себе? Должника? Возможно. Купца? Контрабандиста? Слишком много случайностей. Вора? Его скорее изобьют во дворе, если вообще не прирежут. А вот наглеца, который полез к его жене или дочери...

Я задумался.

— У Ферранте есть дочь.

Наамара нахмурилась.

— И?

— Донна Беатриче. Молоденькая. Если у неё вдруг заведётся любовник, Ферранте наверняка захочет с ним поговорить. Не один, правда, а со своими головорезами. Это помешает?

Розалия вернулась мгновенно. Молодой красавчик исчез, словно его и не было. Покойница сунула пальцы в щель кладки, выдернула камень и стиснула. Тот хрустнул в костлявой ладони. На мостовую посыпалась крошка.

— Да хоть с дюжиной! Где она?!

— Он отправил её в Санта-Катерину делле Спайне, монастырь неподалёку. Тамошняя аббатиса, матушка Матильда, — моя добрая знакомая. Препятствовать не станет. Попрошу — ещё и поспособствует счастью молодых.

Радость на мёртвом лице сразу погасла.

— Тогда не получится.

— Почему это ещё?

— Я знаю, где это. Слишком далеко от моей могилы. Мне туда не добраться.

— Так покажи могилу. Прикажу выкопать твои кости. Земля-то всё равно неосвящённая. Перевезём поближе к монастырю. Гроб тебе сделают новый, из хорошего дуба — твой небось давно сгнил. Когда с Ферранте закончишь, отвезём обратно. Захочешь — похороним как положено: с отпеванием, внутри церковной ограды. Не захочешь — оставим всё как есть. Тут уж тебе решать.

— А ты, оказывается, мозговитый, дон Антонио. Вот так и надо.

И тут труп снова стал женщиной.

— Нет.

Наамара произнесла это совсем тихо.

— Ты понятия не имеешь, что именно держит нас здесь. Кости? Могила? Её ненависть? Всё вместе? Даже я не знаю наверняка. Выкопаешь кости — и что тогда? Скорее всего, ничего. Может быть, связь оборвётся и мы исчезнем. А может, оборвётся не так, как тебе бы хотелось. Я бы не советовала проверять это на себе, своих людях и половине Таормины.

Она чуть шевельнула пальцами. Острые, как бритва, когти тихо щёлкнули друг о друга.

— Впрочем, если очень захочешь проверить...

Она была совершенно серьёзна. Ладно. Не хочешь — не надо. А могилу всё равно надо найти. Обязательно. Если наши отношения когда-нибудь пойдут совсем скверно, полезно хотя бы знать, где лежит верёвка, за которую нельзя дёргать. Вдруг всё-таки придётся?

— Хорошо. Старую привязь трогать не будем. А новую сделать нельзя?

Наамара чуть прищурилась.

— Новую?

— Ты же к чему-то привязана сейчас, сама сказала. Значит, наверное, можно привязать и к чему-нибудь ещё. Хотя бы попробовать.

Я подумал об алтарях Ашеры. О силе, которую они собирали. О том, как эта сила растекалась вокруг них, медленно меняя людей, открывая их души и сердца Истинной Вере. И один такой стоял прямо в Санта-Катерине.

Отдать какой-то демонице — или кто там она — даже один алтарь было бы кощунством. За которое с меня, очень может быть, ещё и спросят.

Но поделиться частью его силы? Может, это и угодно Ашере. А если нет — алтарь сам должен отвергнуть Наамару.

— Алтарь Ашеры, — сказал я. — Можно попробовать привязать тебя с Розалией к нему.

Наамара выдержала паузу.

— И потом?

— Если получится, сможешь действовать возле него. Может быть, и возле других тоже. В Санта-Катерине алтарь есть.

— Может быть? Если получится?

— Я никогда не имел дел ни с кем, хоть отдалённо похожим на тебя. Алтарь благословлён Ашерой. Я попробую связать тебя с ним. Но понятия не имею, сработает ли.

Она усмехнулась.

— И ты, дон Антонио, предлагаешь мне позволить тебе провести надо мной неизвестный ритуал. А потом, когда надоест, оборвёшь новую привязь.

Вот ведь дрянь. Удивительно идёт разговор. Пять минут назад я обещал ей золото за поцелуи с покойницей. Да и не только за поцелуи. А теперь мы торгуемся за мои святыни.

Я машинально оглянулся на убийц. Первые минуты они ещё шарили вокруг, уверенные, что я успел где-то поблизости спрятаться. Потом растерялись. Один ушёл дальше по улице, заглядывая в переулки; второй вернулся к раненому; третий стоял посреди мостовой и ругался, никак не понимая, куда мог исчезнуть человек, который только что был у него перед глазами.

Пока Наамара держала на них морок, можно было ещё всласть поторговаться.

— Нет. Я предлагаю тебе возможность уйти от могилы. Но алтари мои. Ты не будешь пить из них сколько захочешь. Только понемногу, столько, чтобы не ослабить алтарь. И поклянёшься в этом. Пусть клятва станет частью самого заклятия.

— И ты тоже поклянёшься, и тогда связь будет нерушима.

Она произнесла это всё тем же тихим, бархатным голосом.

— Я знаю такие узы, дон Антонио. Не пытайся меня обмануть. Иначе твоя голова украсит твой драгоценный алтарь.

Я промолчал, обдумывая условия.

— Лучше всего попробовать в рождественскую ночь, — сказал я наконец.

Наамара перестала улыбаться.

— Почему?

— Рождение. Воплощение. Дух получает плоть, невидимое становится явным. Если вообще существует ночь, когда легче дать чему-то новое место в этом мире, то это она. И алтарь к тому времени будет полон силы.

Она медленно кивнула.

— В этом есть смысл.

— Сразу после ночной мессы.

Тут мне пришло в голову ещё кое-что.

— А, да. Алтарь, разумеется, стоит в церкви.

Наамара чуть склонила голову.

— И?

— В моей домовой часовне. Всё-таки освящённое место.

Она едва заметно улыбнулась.

— Освящённое светом Ашеры. Я знаю этот свет. Мне он нисколько не мешает.

Короткая пауза.

— Так ты приглашаешь меня, дон Антонио?

Вот тут я осёкся. Ферранте тоже должен был пригласить её сам. Добровольно. В свой дом. Совпадение мне не понравилось.

С другой стороны, если бы Наамара хотела меня убить, возможностей у неё уже было предостаточно. А без неё до Ферранте мне всё равно пока не добраться. Разве что штурмовать его дом, а потом объясняться перед королевским судом.

Святой Джакомо, надеюсь, я сейчас не совершаю величайшую глупость в своей жизни.

— Приглашаю, — сказал я наконец. — В часовню. Для ритуала. И только туда.

Наамара улыбнулась очень широко.

— Какой же ты у меня осторожный и предусмотрительный. Всё-все предусмотрел, всё-все оговорил! Сильный, умный, расчётливый мужчина! Просто обожаю таких. Ах, хочешь пощупать, у меня там уже все намокло! Милый, иди же ко мне!

Я удивлённо моргнул. И тут чертовка легко оттолкнула меня. Наигранно, почти ласково. Захотела бы — впечатала бы в стену.

— Хотя нет, дорогой. Не надо так спешить. Ты ведь сначала обещал привести меня к алтарю. Сам пригласил, сам назначил время. Так что помни, дон Антонио: сперва — к алтарю, как и положено честному человеку. А всё остальное... уже потом.

Где-то вдали послышались крики. Один из брави выругался.

— Уходим!

Наконец-то. Кажется, голос Гильермо. Заметили, что у синьора не всё ладно. Наблюдательные.

Я всё ещё смотрел на Наамару, пытаясь понять, чего она добивается. Она тоже услышала шум, но даже головы не повернула.

— Хорошо, — сказала она, уже без улыбки. — Раз без этого до Ферранте не добраться, попробуем твой ритуал. Если он сработает, я отправлюсь в Санта-Катерину.

И тут она снова улыбнулась.

— Так что в ночь на Рождество я буду ждать. Ты ведь сам пригласил меня к алтарю, дон Антонио. Как честный человек.

Мир дрогнул. И она исчезла. А я задумался.

**********************************************************

Итак, их двое. Не одна. Розалия и Наамара. Две разные твари — или души, или Бог знает что ещё, — каким-то образом делящие одно тело. И подругами они, похоже, были далеко не такими неразлучными, какими Наамара хотела казаться.

С Розалией всё было относительно просто. Ей нужен Ферранте. Только Ферранте. Назови его имя — и обо всём остальном она забывает. Не думаю, впрочем, что я завидовал мессиру Пиньятелли. Розалия ждала этой встречи пятнадцать лет и, судя по всему, её страсть обещала быть несколько... необузданной.

Но тут уж он сам кузнец своего счастья. Убил из ревности, добился, чтобы её закопали за оградой, как самоубийцу, — и пятнадцать лет прожил так, словно счёт закрыт.

Не закрыт, как выяснилось. Если Господь допустил, чтобы она столько лет не находила покоя, значит, причина на то была. Пускай доведёт до конца то, что держит её на этом свете. А то, не дай святая Лючия, вся эта накопленная за пятнадцать лет злоба ещё выплеснется на невинных.

Раз уж суждено голубкам встретиться снова — значит, так тому и быть.

Наамара — совсем другое дело. Она сказала, что Ферранте нужен им обеим. Допустим. Но почему? Он враг Розалии, не её. Более того, сперва она явно пыталась увести разговор от него, а потом вдруг согласилась на мой план.

Почему? Что ей вообще было нужно от меня?

Алтарь предложил я сам. Или мне только кажется, что сам?

И зачем она так легко согласилась на привязь к нему? Ради мести Розалии? Что-то я в такую дружбу не очень верил.

И что именно я, во имя всех святых, только что ей пообещал?

Ещё вопрос: что они вообще представляют собой для города и баронии? В том, что обе могут быть смертельно опасны, сомневаться не приходилось. Розалия крошит камень в руке, Наамара отводит глаза и исчезает прямо у меня перед носом. Но за пятнадцать лет по Таормине не прокатилась волна загадочных смертей. Я бы знал. Значит, либо они умеют себя сдерживать, либо им просто нет нужды убивать без разбора.

А это уже совсем другое дело. Бедствие надо выжечь прежде, чем оно пустит корни. С силой, которую можно удержать в рамках, — договариваться.

И наконец — сегодняшняя встреча. Случайной она не была. В это я уже не верил. Наамара либо следила за мной, либо знала о засаде, либо и то и другое.

Тогда другой вопрос. А первая наша встреча? Она тоже была случайной? Ведь тогда я застал её врасплох. Удержал. Не дал раствориться в тенях. Уверенно схватил, обнял, повалил. Овладел.

Той, которая одной рукой легко крошит булыжники в пыль.

«Какой ты сильный, дон Антонио».

Ну да. А ещё осторожный, умный, предусмотрительный. Наверное, ещё и догадливый, и проницательный. Прямо кладезь добродетелей. Мечта любой женщины. Особенно Наамары. Святые небеса, во что я ввязался!

Так, размышляя и прихрамывая, я наконец добрался до Микеле — он лежал ближе всех. Я опустился рядом, приложил пальцы к шее, хотя уже по одному лицу всё было понятно.

Мёртв.

— Прости, парень.

Больше сказать было нечего. Джанни ещё дышал. Плохо. Лицо белое, волосы слиплись от крови. На голове рассечение, на ноге две раны, ещё одна под рёбрами — кажется, неглубокая.

Пьетро выглядел не лучше: весь порезан, рубаха промокла насквозь, под ним на камнях уже натекла тёмная лужа. Слишком много крови.

Я опустился на колени возле Джанни и принялся рвать остатки рубахи на полосы. Одну рану стянул, другую перетянул так туго, как смог. Потом перебрался к Пьетро.

Нет. Так они не дотянут даже до утра. Даже если сейчас притащить лекаря, хирурга, цирюльника, самого чёрта в ступе — крови они потеряли слишком много. И от молитв падре Маттео тут толку будет немного.

Послышался тяжёлый топот сапог. Из-за угла показался Гильермо. Рядом с ним — Паоло, следом Лука и ещё трое наших. Прибежали пешком и одевались явно впопыхах, но Гильермо с Паоло успели натянуть кирасы и арметы; забрала пока держали поднятыми. Лука и остальные были в железе попроще — саллады, нагрудники, у одного щит, у троих арбалеты.

Наконец-то люди, которых не возьмёшь первым же ударом из темноты.

— Синьор!

— Жив, — отрезал я. — Пока.

Гильермо быстро оглядел улицу, тела, кровь.

— Где они?

— Ушли минуты три назад. Четверо. Один ранен в ногу, второй — в лицо, ещё один в руку. Возможно, не все легко.

Он повернулся к своим.

— Паоло, Андреа — за ними. В драку не лезть. Только держать след: направление, куда свернут, где спрячутся. Увидите городскую стражу — поднимайте. Остальные со мной.

Правильно. Шесть человек — это не армия.

— В замке кто остался?

— Никколо, Маццо и Карло. И кого удалось поднять: повар, конюхи.

— Хорошо. Ворота не открывать никому без твоего приказа или моего.

Гильермо коротко кивнул и опустился рядом с Джанни.

— Этого — на плащ. Осторожно с головой. Пьетро тоже на ноги не ставить.

Двое уже снимали плащи и продевали копья через ткань. Носилки получились паршивые, но лучше, чем тащить раненых под руки.

— А вы, синьор?

— Дойду.

Я попытался подняться и тут же пожалел об этой самоуверенности.

Гильермо успел подхватить меня под здоровую руку.

— Дойдёте, — согласился он. — С моей помощью.

Спорить не было сил.

— Кто вас поднял?

— Та девка из таверны. Нуцца. Прибежала к воротам чуть не босиком. Кричала, что на вас напали.

Нуцца. Значит, услышала шум, выскочила на улицу, увидела, как брави режут меня и моих людей. И вместо того чтобы спрятаться под лавкой, побежала к замку. В темноте, окольными улицами, не зная толком, не наткнётся ли на тех же ублюдков.

А ведь она даже не была моей служанкой. Да, её семье мы помогли. Хотя всё, что мне тогда было нужно, — вышвырнуть Винченцо и передать «Пьяную Монашку» в откуп Пьетро. Они просто удачно подвернулись под руку.

Для меня — мелкое дело. Для неё, выходит, милость. И всё-таки побежать за помощью она решила сама. Этого я от неё не ожидал.

**********************************************************

Дорога назад запомнилась плохо. Камни под ногами, рука Гильермо у меня под локтем. Кто-то впереди колотил в двери, поднимая городскую стражу.

В замке нас ждали. Над воротами полыхали две железные корзины, набитые смолистой щепой. Такие же огни горели на башнях, у лестниц и вдоль стен. Между зубцами тускло краснели фитили двух аркебуз.

Ворота приоткрылись. Во дворе столпились едва ли не все домочадцы. Увидев Джанни — без сознания, белого от потери крови, — Лючия с криком бросилась к нему. Белла шагнула следом, но на миг остановилась и посмотрела на меня.

Только тогда она заметила кровь на моей одежде и то, что я держусь на ногах, опираясь на плечо Мемо. Глаза её расширились. Она уже повернула было ко мне. Я мотнул головой и кивнул на Джанни.

— Иди.

Белла задержала на мне взгляд ещё на мгновение, убедилась, что я хотя бы стою, и бросилась вслед за Лючией.

Донна Беатрис уже распоряжалась:

— Маруцца, чистые простыни молодому синьору. Агнесса, Сальво — чего застыли? Воду кипятить. Ческа, живо в кладовую, тащи одеяла...

Около Пьетро хлопотали двое — Лена и, кого я не ожидал здесь увидеть, Нуцца.

Она могла спрятаться в погребе или забиться под лавку — никто бы её за это не попрекнул. Но она подняла тревогу, пробралась в замок мимо брави и привела помощь.

Я снял с пояса кошель и протянул ей.

— Возьми.

Нуцца растерянно посмотрела на меня.

— Синьор?..

— Мои люди получают жалованье за то, чтобы рисковать за меня. Ты — нет. А всё-таки рискнула.

Она осторожно взяла кошель и заглянула внутрь. Потом быстро перебрала монеты пальцами.

— Синьор, вы ошиблись... здесь пять золотых таренов. Нет... шесть.

Я пожал плечами.

— Значит, шесть.

— Но это же...

— Там ещё серебро должно быть. Заслужила.

Мемо вопросительно посмотрел на меня.

— Позвать маэстро Бенедетто?

— Да. И пошли троих наших к нему домой. Не слугу. Если там сейчас кого-нибудь штопают после драки — брать. Потом проверить всех цирюльников.

Я перевёл дух.

— Ещё по двое конных на дороги к Мессине и Катании. Если уже ушли — догонять. Возьмут — хорошо. Не возьмут, пусть хотя бы не потеряют след. Город пусть прочёсывают люди Консилио.

Стефано и Джакомо подвели лошадей. Через несколько минут Гильермо со своими людьми умчался в ночь. Ворота снова захлопнулись.

Раненых уложили в одной из комнат нижнего этажа. Под Джанни подложили сложенные одеяла, Пьетро положили на широкую скамью. Принесли воду, вино и чистое полотно.

Маэстро Бенедетто явился быстро. Невысокий, седой, уже немолодой человек. Первым он шагнул ко мне, но я указал на Джанни.

— Сначала их. Со мной потом.

Он кивнул и занялся пасынком. Разрезал рубаху, промыл раны, одну туго перевязал, другую зашил. Потом долго сидел рядом, нащупывая пульс на запястье.

После перешёл к Пьетро. Осматривал его дольше. Мне это не понравилось.

Закончив с ним, Бенедетто наконец добрался до меня. Руку обмыл вином, приложил чистое полотно и туго перевязал. С ногой пришлось возиться дольше: разрез был глубокий, края расходились, кровь снова проступала при каждом движении. Он свёл их несколькими стежками, прижал сложенным полотном и крепко обмотал ногу повязкой.

— Не ходить, — буркнул он.

Я опёрся на Мемо и встал. Ходить было можно. Значит, вопрос закрыт.

— Ну?

Маэстро Бенедетто медленно вытер руки о полотно.

— Я сделал всё, что мог, синьор.

Я ждал.

— Пьетро потерял слишком много крови. Сердце едва держится. А у молодого синьора...

Он покосился на Джанни.

— Рана под рёбрами ушла глубоко. Боюсь, кровь идёт и внутри.

— И?

Бенедетто помолчал.

— Если кто-нибудь из них доживёт до рассвета, я назову это Божьим чудом.

Я посмотрел сначала на Джанни, потом на Пьетро.

— Спасибо, маэстро. Ты сделал всё, что мог. Теперь оставь нас.

Он явно хотел что-то сказать, но передумал. Собрал инструменты и вышел.

Я подозвал Никколо, старшего из тех, кто оставался в замке.

— Что с поиском?

— Гильермо и Лука с людьми проверяют постоялые дворы и цирюльников. Ещё двое наших ушли к дороге на Мессину, двое — на Катанию. Пока вестей нет.

— Конных на дорогах оставь до рассвета. Гильермо и Луку с людьми верни. Люди Консилио дальше справятся сами.

Никколо кивнул.

— Как прикажете.

Хорошо. Мне нужны были люди здесь.

— Джанни и Пьетро перенести в часовню.

Вот теперь в комнате стало тихо.

Падре Маттео первым поднял голову.

— В часовню, синьор?

— Да.

— Но они ещё...

— Я знаю, что они ещё живы.

Он замолчал. Донна Изабелла побледнела. Лючия бросилась ко мне.

— Отец, нет! Он не умрёт!

— Синьор, — осторожно сказал Маццо, — может, всё-таки...

— Если хотите, чтобы они дожили до утра, делайте, что я говорю.

Больше никто не спорил. Джанни и Пьетро осторожно подняли вместе с одеялами и отнесли в часовню.

Через несколько минут все снова собрались у её дверей. Никто не расходился. Слуги стояли тесной кучкой, переглядывались и ждали, что я прикажу дальше.

Вернулись Гильермо и Лука с отозванными людьми. Мемо подошёл ко мне первым.

— Синьор?

— Хорошо. Теперь все здесь.

Я оглядел собравшихся. Рано. Слишком рано показывать людям, что я умею на самом деле. Потом пойдут вопросы, разговоры, догадки. Даже если никто не скажет лишнего вслух, увиденного уже не забудешь.

Но Джанни и Пьетро умирали. Оставить их так я не мог. Значит, придётся рискнуть.

Я ещё раз оглядел тех, кто толпился у дверей. Кто уже открыл сердце свету Ашеры? Гильермо. Лука. Падре Маттео. Лючия.

Кто готов — или, по крайней мере, я думаю, что готов?

Изабелла — безусловно. Личетта и Маруцца тоже. Ну и Нуцца, куда же без неё. Стоит, смотрит преданными глазами. И на меня, и на Пьетро.

Джироламо ди Ризо? Он меня предал. Я его наказал, а потом простил — не наполовину, не до следующего проступка, а вернул на место рядом с собой.

Значит, пусть остаётся. Я должен знать, чего стоило это прощение. Первый раз я его простил. Второго раза не будет.

Никколо, Андреа и Маццо оставались на стенах. Хотя бы один из них нужен мне здесь. Опасность нового нападения, скорее всего, миновала. Город обшаривали люди Консилио. Оголять стены мне не хотелось, но выбора не было.

— Стефано! Джакомо! Идите к башне, смените Маццо. Нагрудники, саллады и алебарды возьмите в караулке.

Мальчишки-конюхи не бойцы, но тревогу поднять успеют. Остальным я махнул рукой.

— Здесь больше делать нечего. По местам. На стенах смотреть в оба. Воду держать горячей. Никого постороннего в замок не пускать.

Люди понемногу разошлись. У дверей остались только те, кого я выбрал.

Когда пришёл Маццо, я пересчитал их взглядом.

Десять. Хватит.

— Входите. Я приглашаю вас сюда как людей моего дома. Мне нужна ваша помощь.

Они один за другим переступили порог. Никто не спросил, что именно я собираюсь делать. Падре Маттео принялся зажигать свечи. В их свете статуя Марии Магдалены казалась почти живой.

Хорошо. Очень хорошо.

Остальные становились вдоль стен, освобождая место вокруг Джанни и Пьетро. Никого не пришлось уговаривать.

Последним вошёл Лука и закрыл двери.

**********************************************************

Я положил ладонь на расписную деревянную руку Магдалены.

— Господи Вседержитель, Отец наш. Иисусе Христе, Спаситель наш. Ашера, Матерь жизни, во всех трёх ипостасях твоих. Услышьте нас.

Я указал на Джанни и Пьетро.

— Эти люди пролили за меня кровь. Их час ещё не пришёл. Не отдавайте их смерти. Верните им дыхание и дайте плоти силу исцелиться.

Теперь — к Ашере. Я потянулся к Силе и коснулся ею статуи.

Отклик пришёл сразу. Благословение алтаря расходилось от образа Магдалены невидимыми волнами, заполняло часовню, просачивалось сквозь стены в залы и башни замка. Камень его не удерживал. Оно переливалось через крепостные стены, стекало вниз по склону, растекалось по улицам и переулкам города и там смешивалось с таким же течением от второго алтаря, недавно поставленного в Дуомо.

День за днём, понемногу, почти незаметно, они делали своё дело: смягчали сердца, открывали умы Свету, гасили ревность, возбуждали страсть, приучали к бесстыдству, потворствовали похоти и внушали скабрезные мысли.

Но сейчас мне нужна была вся эта сила здесь. Я ухватился своей Силой за невидимые нити и потянул. Благословение послушно двинулось обратно. Из города — вверх по склону. Из дворов, залов и башен — к часовне. Всё ближе, всё плотнее, пока наконец не собралось все вокруг своего источника.

И тогда я почувствовал его уже на себе.

Боль в раненой руке отступила. Исчезла усталость, притихла тревога. Я даже почти забыл зачем я здесь. Осталось только тёплое, почти пьянящее ощущение близости Ашеры. Неудержимое желание и похоть охватили меня. И не только меня, всех.

Первой не выдержала Мария. Не удивительно, с ее-то блядским опытом. Упав на колени перед тем кто стоял ближе всего к ней, это оказался Лука, она резко дернула вниз штаны и буквально насадилась своим ртом на его стоящий колом хер.

А вот то, что вторым оказался Джироламо было неожиданно. Я-то думал он стеснительный. Мажордом же буквально набросился на свою гулящую дочурку. Обнял, прижал, его язык пронырливо залез в ее ротик, сплетаясь с ее, ухватил за край юбки и задрал подол. Юбка Анжелики, кстати сказать, была куда как короче чем еще пару месяцев назад, что и облегчило задачу любящего папашки. Дочь же тем временем, придя в себя от первого натиска, торопливо развязывала шнуровку на штанах Джироламо, освобождая вздыбленный член. Ее усилия увенчались успехом и штаны наконец упали к ногам мажордома. Тот приподнял Личетту, усадил прямо на низкую резную алтарную ограду и вошел в ее уже истекающую соками пизденку. Она обвила батю ногами, крепче прижимая к себе. Не думаю что Джироламо совокупился с дочкой хоть раз с того случая, когда я заставил Анжелику отсосать ему вместе с Беллой, и теперь они спешили наверстать упущенное.

Я знал, что моя любимая женушка питает к своему сыну, моему пасынку, отнюдь не только материнские чувства. Хоть и категорически отказывается признать это. Но что такие же чувства она питает и к дочке, было для меня новостью. Сила Ашеры сделала тайное явным. Почтенная баронесса, мать семейства и хозяйка замка, завалила Лючию на лавку и, просунув голову между ее гостеприимно раздвинутых ножек, начала тщательно вылизывать пизденку дочурки. Кто знает, может там осталось с утра даже немного семени Джанни. Господи Иисусе, как же давно было это самое сегодняшнее утро! Я то ведь тогда подумал что Белла приревновала Лючию ко мне, а может все ровно наоборот, меня к Лючии? Сама же девчонка о таких сложных вещах и не размышляла. Она просто крепко, от избытка чувств, обхватила голову своей родительницы, млея от хоть и неумелого, но все-таки маминого язычка.

Я сам не мог отойти от статуи-алтаря, это разорвало бы поток Силы и могло закончиться весьма нехорошо для всех нас. К счастью, заботливая Нуцца заметила мое незавидное положение и не замедлила поспешить на помощь. Служанка взяла мой хер в сладкий плен своего ротика, заканчивая то, что не закончила несколько часов назад. Наша идиллия впрочем продолжалась недолго. Охальник Маццо, подойдя к нам, бросил на меня умоляющий взгляд. Поведение ему обычно несвойственное, грек привык скорее сначала брать, а потом спрашивать. Но сейчас Нуцца сосала не кому-нибудь, а мне, его синьору. Я милостиво кивнул, она тоже была не против, и Маццо взял конопатую деваху сзади, поставив ее раком. Моего члена монна Аннунциата не только не выпустила, но даже и с темпа не почти не сбилась. Неустанные труды в «Пьяной Монашке» давали о себе знать!

Опасаясь разорвать поток Силы, я обернулся и ухватил статую покрепче, за святую задницу. И удивленно моргнул. Мария Магдалена, даром что была из покрашенного и позолоченного дерева, на моих глазах меняла облик. Платье укорачивалось, на нем появился разрез, вырез лифа пополз вниз, губы начали наливаться алым, даже в ушах появились массивные серьги, а на шее — ожерелье. Магдалена, шлюшья ипостась Ашеры, принимала свой истинный облик.

Сам воздух внутри часовни казалось был пропитан возбуждением, похотью и развратом. Вернее, другим это могло только казаться. Я же знал точно: сила алтаря сгущалась, росла, заполняя часовню и всё сильнее освобождая чувства и желания каждого, кто находился внутри. Хотя ревнитель чистоты, наверное бы сказал бы что-то про затуманивание разума и подчинение чувств. Противостоять этому, наверное, было невозможно — тем более что для ритуала я выбрал как раз тех, кому и в голову не пришло бы сопротивляться.

Оказалось, что у почтенного падре Маттео была давняя мечта трахнуть синьору баронессу. Во всяком случае, подобрав сутану, он стал задирать юбки Белле. Та, поняв что ее сейчас выебут, но не видя кто это, ойкнула, попыталась было приподнять голову и обернуться, но любимая доча держала крепко, не отпуская. Донна впрочем и не настаивала, после пары неудачных попыток она не только вернулась к ласкам пизденки Лючии, но и подалась своей толстой задницей назад, сама насаживаясь на член священника.

Лука же был верен себе. После пары минут отсоса он, вместе с Гильермо, поставил Маруццу обратно на ноги. Парни ловко стащили с бляди платье, после чего мой начальник стражи без каких-то видимых усилий приподнял шлюшку в воздух и насадил на свой хер. Лука, же полив дополнительно припасенным оливковым маслом свой, уже измазанный слюнями девицы, хер, засадил ей в задницу. Да, из пяти присутствующих здесь девок, дев и дам, наверное только Маруцца и была способна быть оттраханой в две дырки да еще получить от этого удовольствие.

Присутствующие кончали один за другим. Или одна за другой. Но желание не пропадало, напротив у всех оно только росло. Алтарь жадно впитывал похоть, становясь сильнее с каждым испытанным рядом с ним оргазмом, и тут же настойчиво требовал еще и еще, все больше и больше разврата.

Менялись партнерами и партнершами, Лючия упорхнула от Беллы к Маццо а потом и к Луке. Моя женушка же, оставленная своей ветреной дочкой, с хуя падре перепрыгнула на член Гильермо, успев между делом отсосать и мне. Исполнив, так сказать, свой супружеский долг. Маруцца кажется трахнулась вообще со всеми. Даже вылизала заполненное семенем Луки и Маццо лоно Лючии пока ее трахал Джироламо. Шустрячка! Личетта же....

И тут я понял - хватит. Я чувствовал, что алтарь почти достиг предела, переполненный собранной похотью. Когда-то длинное, до пят, платье Магдалены получило разреза четыре и укоротилось настолько, что едва прикрывало срамное место, соски же и вовсе стали задорно выглядывать из ставшего бесстыдно низким декольте. Либо сейчас, либо я больше не удержу его. Выпущу — и всё окажется напрасным.

Я направил всё, что собрал алтарь, обратно в статую — но не в дерево и позолоту, а сквозь них — к той, чьим образом была статуя. Сначала всю накопленную похоть, а потом, вслед, и просьбу.

— Госпожа Ашера! Мать, Жена и Шлюха! Мария, Иштар и Магдалена — услышь нас! Не отдавай смерти верных слуг твоих. Их час ещё не пришёл. Верни им дыхание, дай плоти силу исцелиться.

Я перевёл дыхание.

— И Ты, Господи Вседержитель, Отец наш, и Ты, Иисусе Христе, Спаситель наш, помогите нам.

Алтарь отозвался вновь.

Я чувствовал, как в нём сходится всё: моя собственная мольба, страх Изабеллы за сына, тихая просьба Нуццы — лишь бы синьор Пьетро выжил, боль Лючии за брата. Страх, надежда, отчаяние — всё стекалось к одному.

И тогда связь оборвалась.

На одно мгновение часовню заполнило чужое присутствие. Ни голоса. Ни образа. Ничего, что можно было бы понять или истолковать. Только внезапная, подавляющая уверенность: здесь есть кто-то ещё. Её почувствовали все. А потом всё исчезло.

Под моей ладонью снова было лишь гладкое дерево. Статуя была одета как и раньше, до ритуала. Воздух стал обычным. Люди словно разом очнулись, удивленно осматривая себя, они помнили что делали, но не понимали что же подвигло их начать столь разнузданную оргию прямо в часовне.

Донна Изабелла первой бросилась к раненым.

Джанни дышал — глубоко и ровно.

У Пьетро прощупывался пульс. Мертвенная бледность понемногу уходила с лица.

Они всё ещё были тяжело ранены. Всё ещё без сознания. Но больше не умирали.