Отец начал действовать осторожно, но жёстко. Он больше не уезжал на ночь. Стал чаще оставаться дома, следил за расписанием сына, иногда внезапно возвращался с работы посреди дня. Несколько раз заставал Зарему и Рамазана в одной комнате — слишком близко, слишком тихо. Он ничего не говорил вслух, но взгляд его становился тяжелее. Однажды ночью он прямо спросил жену:

— Этот ребёнок... точно мой?

Зарема замерла, прижимая дочь к груди.

— Конечно, твой. О чём ты?

Он долго смотрел на неё, потом отвернулся. Но подозрения уже не уходили.

А между тем Рамазан не останавливался. Как только отец уходил хоть на пару часов, он находил мать. Трахал её быстро, жадно, иногда прямо стоя у окна, задравив юбку. Зарема уже почти не отказывала. Она влюбилась по-настоящему — сильно, грязно, до дрожи. Даже когда боялась, тело само отзывалось.

Через две недели после выписки из роддома приехали родственники поздравлять. Приехали обе сестры Заремы с детьми. Старшая сестра, Патимат, была особенно строгой и религиозной — всегда в платке, говорила мало, смотрела осуждающе. Младшая сестра вела себя проще. Дом наполнился голосами, детьми, запахом плова и чая.

Зарема нервничала. Она несколько раз шепнула Рамазану:

— Сегодня нельзя. Слышишь? Все дома. Патимат особенно... она всё заметит.

Но Рамазан не выдержал. Когда гости расселись в гостиной, а отец ушёл провожать одного из родственников до машины, он тихо схватил мать за запястье и утащил в ванную. Закрыл дверь на щеколду.

— Рамазан, нет... они услышат...

Он уже задрал ей платье, стянул трусики и вошёл одним резким толчком. Зарема тихо вскрикнула, упёрлась руками в стену.

— Тихо... — прошипел он ей на ухо и начал быстро, жёстко трахать. — Просто терпи.

Зарема кусала губу, стараясь не стонать, но каждый глубокий удар выбивал из неё сдавленный звук. Грудь в молоке покачивалась, между ног было мокро. Рамазан держал её за бёдра и вбивал сильнее, пока сам не кончил — глубоко, обильно, не вынимая.

Он только успел вытащить член и опустить ей платье, когда дверь ванной резко дёрнули. Щеколда не выдержала. В проёме стояла Патимат.

Она увидела всё: раскрасневшуюся сестру, сына с ещё влажным членом, сперму, стекающую по бедру Заремы. На секунду в коридоре повисла тишина. Патимат побледнела, плотнее поправила платок и молча закрыла дверь. Ничего не сказала. Просто ушла обратно в гостиную.

Весь оставшийся день она вела себя как обычно — тихо, сдержанно, раздавала подарки, целовала новорождённую. Но Зарема чувствовала на себе её взгляд.

Когда гости начали разъезжаться, Патимат задержалась. Дождалась, пока все выйдут, и осталась наедине с сестрой на кухне. Закрыла дверь.

— Я всё видела, — сказала она холодно. — Ты и твой сын. В ванной. Как животные.

Зарема побледнела.

— Патимат...

— Молчи. Ты опозорила всю семью. Ты родила от собственного сына. Я видела, как он тебя трахал. И сперма... на тебе.

Старшая сестра подошла ближе. Голос её был тихим, но жёстким:

— Если ты сейчас же не прекратишь эту мерзость, я расскажу всем. Мужу. Родне. Соседям. Ты знаешь, что с вами сделают? Тебя и его уничтожат. Я даю тебе один шанс. Прекрати. Навсегда. Или я открою рот.

Зарема стояла, прижимая к себе дочь, и молчала. В груди всё сжалось от страха — и от того, что даже сейчас, под этой угрозой, она уже думала, когда снова сможет оказаться с Рамазаном наедине.

Патимат вышла, громко хлопнув дверью. А Зарема осталась на кухне, глядя в пустоту. Ребёнок на руках тихо заворочался. И в этот момент она поняла: теперь выбора почти не осталось.