Зарема долго не могла придумать, как объяснить мужу беременность. В конце концов они с Рамазаном решили самое простое и самое опасное: сделать вид, что ребёнок от мужа. Зарема начала чаще подставляться под него по ночам, провоцируя редкий секс. Муж, уставший после работы, почти не замечал, как она сама насаживается на него и потом лежит, прижимая ладонь к животу. Через месяц он уже сам поверил, что это его ребёнок. Рамазан молчал и только иногда, когда отец уходил, приходил к матери и тихо говорил:

— Хорошо притворяешься. Но этот ребёнок — мой.

Беременность протекала тяжело. Живот рос быстро. К пятому месяцу Зарема уже не могла скрывать округлившийся живот под просторными платьями. Грудь налилась, стала ещё тяжелее и чувствительнее. Рамазан пользовался каждым удобным случаем. Когда отец уезжал на стройку в другой район или оставался ночевать у родственников, сын заходил к матери.

Он трахал её осторожно, но глубоко — на боку, чтобы не давить на живот. Зарема уже не сопротивлялась. Наоборот. Она сама раздвигала ноги, брала его за руку и клала ладонь на свой округлившийся живот.

— Чувствуешь? — шептала она. — Это твоё. Ты меня сделал такой...

Рамазан входил медленно, до конца, и начинал двигаться. Зарема стонала глухо, прикусывая губу, чтобы не услышал кто-то из соседей.

— Сильнее... можно сильнее... ахх... Рамазан...

К седьмому месяцу она уже открыто признавалась себе: она влюбилась. Не просто позволяла. Она ждала этих моментов. Когда муж уходил, она сама звала сына, сама стягивала с себя платье, сама становилась раком или ложилась на спину, раздвигая тяжёлые бёдра.

— Трахай меня, — просила она хрипло. — Пока можешь. Пока я ещё могу.

Рамазан трахал её жёстче. Держался за её бёдра, смотрел, как двигается большой живот, и кончал уже не внутрь — по её же просьбе. Но иногда, когда она особенно сильно сжимала его внутри и стонала его имя, он не успевал вынуть и заливал её снова.

Роды начались ночью. Муж был дома. Зарема кричала, сжимая простыни, а Рамазан стоял в дверях и смотрел. Когда приехала скорая и увезли её в роддом, отец поехал следом. Рамазан остался один.

Через несколько часов родилась девочка. Здоровая, крепкая. Когда Зарему привезли домой, отец впервые взял ребёнка на руки и вдруг нахмурился. Девочка была очень похожа на Рамазана — те же глаза, тот же разрез губ. Муж несколько раз перевёл взгляд с дочери на сына, потом на жену. Ничего не сказал. Но с этого дня стал смотреть иначе — внимательнее, тяжелее.

Зарема заметила. Она боялась. Но страх уже не мог пересилить то, что она чувствовала к сыну. Как только муж уезжал на работу или оставался ночевать у брата, она звала Рамазана. Даже с новорождённой в соседней комнате они не могли остановиться.

Однажды ночью, когда муж крепко спал после смены, Зарема тихо вышла из спальни, разбудила сына и увела его на кухню. Там, прижавшись спиной к холодильнику, она сама спустила с него штаны, села на его твёрдый член и начала медленно двигаться. Грудь в молоке покачивалась, между ними оставалось место только для дыхания.

— Я люблю тебя, — прошептала она ему в губы, насаживаясь глубже. — Больше, чем его. Больше, чем всех. Ты мой...

Рамазан схватил её за бёдра и начал жёстко двигать снизу вверх. Зарема стонала тихо, почти беззвучно, кусая его плечо. Когда он кончил внутрь, она не отстранилась — осталась сидеть на нём, прижимаясь лбом к его лбу.

В соседней комнате тихо всхлипнула дочь. А в спальне отец внезапно открыл глаза и долго смотрел в темноту, слушая, как на кухне кто-то тяжело дышит.

Он уже почти понял. Но пока молчал.