ПРОЦЕНТЫ ПО ТЕЛУ Ч, 2

Лукич ушёл десять минут назад. Гена слышал, как хлопнула входная дверь, как тяжёлые ботинки шаркнули по коврику в прихожей, как дядя Коля сказал ему что то короткое на прощание — слова не разобрать, тон деловой, как при расчёте за коммуналку. Потом — тишина. Потом — звук воды на кухне. Ольга мыла посуду. Гена сидел на диване, ноутбук на коленях, экран заливал его лицо голубоватым светом.

В таблице цифры выстроились ровными колонками: Сидоров — 47 000, 22% годовых, платёж 4312 в месяц. Власова — 15 000, 19%, платёж 683. Пальцы замерли на тачпаде. Костяшки побелели. Он не видел цифр. Он видел — за цифрами, сквозь них, как сквозь матовое стекло — приоткрытую дверь спальни, в которой час назад Лукич натягивал штаны, а Ольга лежала на животе, не двигаясь, и простыня под ней была тёмной, мокрой.

Он видел, как Лукич — грузный, кряхтящий, с отвисшим животом — похлопал Ольгу по ягодице ладонью, как похлопывают лошадь по крупу, и сказал: «Ну, бывай». И ушёл. А Ольга осталась лежать. Гена стоял в коридоре, его член стоял — резко, стыдно, больно упираясь в ремень.

Ольга вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Тёмные волосы влажные, прилипли к вискам. От неё пахло мылом — и чем-то ещё, тяжёлым, сладковатым, что не смывалось. Она села рядом, положила голову ему на колено. Гена не двигался. Его рука лежала у неё на волосах — не гладила, просто лежала. Он чувствовал, как её висок пульсирует у его бедра — тихо, мерно, как второй пульс, как эхо его собственного сердцебиения, которое колотило в горле, в кадыке, в побелевших костяшках.

Тишина. За окном — далёкий гудок трамвая, шорох шин по мокрому асфальту. Где-то в соседней квартире работал телевизор — приглушённый голос диктора, неразборчивый, как молитва.

Гена подумал: соседи слышали? Слышали, как скрипела кровать? Как Лукич кряхтел? Как Ольга стонала — тихо, привычно, как стонут женщины, для которых стон стал частью быта, как мытьё посуды, как стирка? Соседи слышали. Конечно, слышали. Этот дом — старый, стены тонкие, как картон. Гена подумал: знают. Все знают. Консьержка знает. Соседка с третьего этажа знает. Дядя Коля знает — дядя Коля привёл Лукича, как приводил Петровича, Михалыча, других, чьих имён Гена не запомнил, потому что не хотел запоминать.

Ольга поднялась первой. Без слова, без взгляда — просто встала и пошла в коридор. Гена слышал, как она прошла мимо ванной, как скрипнула дверь спальни. Не закрылась. Дверь спальни никогда не закрывалась. Это было правилом — негласным, не обсуждавшимся, но твёрдым, как правило банка: дверь остаётся открытой. Гена мог войти. Мог не входить. Мог стоять в дверях и смотреть. Дверь не закрывалась.

Он сидел ещё. Минуту. Две. Экран ноутбука погас — ушёл в спящий режим. Темнота накрыла гостиную, и в этой темноте Гена услышал, как где-то за стеной, в спальне, тихо скрипнула кровать. Ольга легла. Просто легла. Одна. Не смыла следы. Не переоделась. Легла — в той же задранной футболке, с теми же мокрыми бёдрами, на ту же простыню, которая уже впитала в себя Лукича, Петровича, Михалыча, дядю Колю, и всех, кого дядя Коля приводил за эти семь дней.

Семь дней. Неделя. Семь дней назад Гена поцеловал Ольгу в загсе — сухо, коротко, в губы, его кадык дёрнулся, пальцы на ногах сжались в ботинках, свидетельница сказала: «Горько», никто не засмеялся. Семь дней. Каждый вечер — скрип кровати, чужие голоса, чужое кряхтение, чужие стоны Ольги — привычные, одинаковые, как звонок будильника.

Кадык дёрнулся. Гена встал. Ноги в носках коснулись холодного паркета. Пальцы на ногах сжались. Он поставил ноутбук на подлокотник дивана и пошёл по коридору, каждый шаг отдавался тихим стуком по дереву, каждый стук звучал как то неуместно, по-домашнему, будто он шёл на кухню за водой. Будто он не шёл в спальню, где лежала его жена — раскрытая, мокрая, использованная, — где воздух был густым, тяжёлым, как в бане, пропитанный запахом, от которого у Гены кружилась голова ещё в коридоре, запахом, который не спутаешь ни с чем, — запахом чужой спермы.

Дверь спальни была приоткрыта — полоска тусклого света от фонаря за окном падала на ковёр. Гена остановился у порога. Его пальцы легли на дверной косяк, побелевшие костяшки — снова, всегда побелевшие костяшки — впились в дерево. Он стоял и смотрел. Он стоял и дышал. Он стоял, и его член стоял — уже стоял, ещё в коридоре, ещё когда услышал скрип кровати, ещё когда понял, что Ольга легла, не смыв, не переодевшись, — это стояние было сильнее его, сильнее его воли, сильнее его стыда, сильнее всего, что он когда-либо чувствовал, — он ненавидел это, он хотел этого, ненависть и желание были одним и тем же, одним и тем же жаром в паху, одной и той же дрожью в коленях.

Ольга лежала на спине. Простыня сбита к ногам, подушка съехала. Она не накрылась. На ней — только задранная до рёбер футболка, тёмная, с вылинявшим принтом. Ноги раздвинуты, колени чуть согнуты. Гена смотрел. Он смотрел так, как смотрят на место аварии — не в силах отвести глаза, зная, что не должны смотреть, что смотреть — значит участвовать, значит быть соучастником, значит — признать.

Но он смотрел. На внутренней стороне бёдер — мокро. Не от неё. От него. От Лукича. Белёсые подтёки стекали по коже, собирались на простыне — тёмное пятно расползалось по ткани, уже впитавшееся, уже остывшее.

Гена видел, как мышцы на бёдрах Ольги чуть подрагивали — не от возбуждения, от усталости. Она лежала раскрытая, мокрая, использованная, в полумраке спальни её тело выглядело как что-то оставленное, брошенное, неубранное со стола.

Лужа чужой спермы — на её коже, на простыне, между её ног — блестела всвете фонаря, матовая, белёсая, густая, Гена видел, как она медленно текла — по внутренней стороне бедра, вниз, к ягодице, к простыне, — каждые несколько секунд мышцы Ольги сжимались, подтёк останавливался, потом снова начинал течь, это было — Гена не мог подобрать слово — живое. Это было живое. Живее, чем всё, что он видел в своей жизни. Живее, чем цифры в таблицах, чем экраны мониторов, чем рукопожатия в офисе. Это было тело, в котором только что был чужой член, и тело помнило его, тело не хотело его забывать.

Запах ударил в ноздри. Тяжёлый, звериный — не «Тройной» одеколон Лукича, не его кисловатый пот. Сперма. Чужая сперма пахла резко, щелочно, и под этим — сладковатый, ни на что не похожий запах, тот самый, который не смывался с волос Ольги, который въелся в постельное бельё, в подушку, в матрас. Гена вдыхал его — жадно, глубоко, как тонущий вдыхает воздух, — запах этот был отвратителен, запах этот был прекрасен, Гена не мог — не мог — оторваться от него, не мог отшатнуться, не мог сделать шаг назад, потому что запах держал его, как держат за горло, в этом запахе было всё — унижение, похоть, стыд, желание, — всё сразу, всё в одном вдохе, и Гена вдохнул ещё раз, его член дёрнулся в штанах, костяшки на дверном косяке побелели ещё сильнее.

Гена стоял в дверях. Его член стоял — резко, больно, упираясь в ткань домашних штанов. Он не помнил, когда встал. Может, когда услышал скрип кровати. Может, когда увидел мокрые подтёки на бёдрах. Может, когда понял, что запах, от которого его должно было тошнить, — запах, от которого он не мог оторваться.

Может — и это было самым страшным — может, всегда. Может, он стоял с тех самых пор, как первый вечер, как дядя Коля привёл Петровича — лысого, толстого, с отвисшим животом, — Петрович трахал Ольгу на этой же кровати, в этой же позе, и Ольга стонала — тихо, привычно, — Гена стоял за дверью, его член стоял, он ненавидел себя, он кончил в штаны, не прикасаясь к себе, просто от звука, от скрипа, от стона, потом сидел на диване в мокрых штанах и смотрел в потолок, кадык дёргался, пальцы на ногах сжимались в ботинках.

Он шагнул в спальню. Паркет скрипнул. Ольга не пошевелилась. Гена подошёл к кровати, его колени коснулись края матраса, он увидел всё ближе, детальнее — как сперма Лукича блестела на коже Ольги, как густая белая капля застыла у входа в её раскрытую, красную, опухшую от чужого члена дырку.

Раздвинутые половые губы набухли, тёмно-розовые, скользкие, между ними — месиво из чужой спермы её собственной влаги, тягучая прозрачная нить тянулась от одного бедра к другому. Дырка была раскрыта — не просто раздвинута, раскрыта, — растянута чужим членом, растянута так, что мышцы у входа не смыкались, Гена видел внутрь — красную, мокрую, блестящую плоть, залитую белёсой густой массой, эта масса медленно вытекала, медленно собиралась у входа, медленно капала на простыню.

Он видел — и не мог отвести взгляд. Он видел, и его член пульсировал в такт сердцу, сердце колотилось, как бешеное, Гена подумал: вот оно. Вот. Это. То, от чего он бежал семь дней. То, к чему он шёл семь дней. Лужа. След. Чужое. Мокрое. Грязное. Его. Гена опустился на колени. Паркет холодный, жёсткий. Его руки легли на колени Ольги — она вздрогнула, открыла глаза. В темноте они блестели — мокрые, сонные, без выражения.

Она смотрела на него — сверху вниз, как смотрят на того, кто опустился, кто встал на колени, кто преклонился, — в этом взгляде не было ни жалости, ни презрения. Было — знание. Она знала. Знала, что он стоит за дверью. Знала, что он слушает. Знала, что он кончает в штаны. Знала — и не прогоняла. Знала — и не закрывала дверь.

— Гена? — её голос хриплый, сонный. Он не ответил. Его пальцы скользнули по её бёдрам — мокро, скользко, чужая сперма тёплая под его ладонями, густая, тягучая, его пальцы в ней скользили, он раздвинул её ноги шире, подтёки спермы потекли по коже, по его ладоням, он чувствовал — чувствовал ладонями — тепло чужого семени на коже жены, это тепло было как ожог, как клеймо, как печать.

Ольга не сопротивлялась. Она смотрела на него — не с удивлением, не с жалостью. С чем-то, что Гена не мог разобрать в полумраке. Может — с тем же знанием. Может — с ожиданием.

Она ждала. Ждала семь дней. Ждала, когда он войдёт. Когда опустится. Когда — поймёт. Он наклонился. Запах ударил в лицо — густой, плотский, невыносимый. Чужой хуй был здесь. Чужой хуй трахал эту дырку, чужая сперма залила её, и Гена поднёс лицо к этому мокрому, раскрытому, грязному месту, его губы коснулись внутренней стороны бедра Ольги, он почувствовал на губах солоновато-горький вкус.

Вкус — чужой. Вкус — Лукича. Вкус спермы мужчины, который час назад трахал его жену, — Гена лизнул. Не оттянувшись, не задумавшись, не остановившись. Лизнул — как лакает собака воду из миски. Жадно. Голодно. Позорно. Он лизнул. Длинно, медленно, от низа — вверх, по мокрой от чужой спермы коже, собирая языком белёсые подтёки.

Вкус — солёный, тёплый, с металлической ноткой, как будто он лизал монету. Густая, тягучая масса собиралась на языке, он всасывал её — губами, прижимаясь к коже Ольги, — глотал, глотать было отвратительно, глотать было прекрасно, его член дёргался при каждом глотке, его глаза закатывались, он чувствовал — каждой клеткой тела — как унижение становится чем-то другим, чем-то новым, чем-то, у чего нет названия, чем-то, что течёт по венам вместо крови, что заполняет лёгкие вместо воздуха, что горит в паху, в горле, в побелевших костяшках. Наркотик. Это был — наркотик. Не метафора. Не сравнение. Наркотик — в полном, химическом, медицинском смысле слова. Дофамин. Серотонин. Адреналин. Всё сразу. Всё — в одном глотке чужой спермы с бедра жены.

Его язык прошёл по набухшим половым губам Ольги, и она застонала — тихо, коротко, — её рука легла ему на затылок. Пальцы — мягкие, прохладные — вцепились в его волосы, Гена лизал — глубже, жаднее, — его язык раздвинул половые губы, внутрь — в мокрую, горячую, скользкую массу, — вкус усилился, стал гуще, солонее, тяжелее, он чувствовал, как чужая сперма течёт по его языку, как она набирается во рту, как она стекает по подбородку, он глотал — снова, снова, — и с каждым глотком что то ломалось в нём, что то, что держало его всю жизнь — прямо спина, галстук, верхняя пуговица, таблицы погашений, — ломалось, как ломается лёд на реке в начале весны, подо льдом — чёрная, бешеная, ледяная вода, Гена тонул в ней, не хотел выплывать.

Гена лизал. Жадно, грязно, неумело — он никогда не делал этого раньше, никогда не опускался так низко, никогда не чувствовал чужую сперму на языке. Он собирал её губами, всасывал, глотал — густая, тёплая, тягучая масса текла по его подбородку, капала на простыню. Он запихнул язык в раскрытую дырку Ольги, она сжалась — мышцы внутри ещё помнили чужой член, ещё были растянуты, его язык провалился в эту мокрую, горячую глубину, он вылизывал её, как голодный, как брошенный, как человек, которому нечего больше терять.

Он вылизывал чужую сперму из жены — это было самое интимное, самое грязное, самое невыносимое, что он делал в жизни, — его член стоял так, что штаны намокли от его собственной смазки, он чувствовал, что может кончить — прямо так, на коленях, с языком в чужой сперме, — это было бы правильно, это было бы прекрасно.

— Гена... — Ольга шептала. Её пальцы сжимали его волосы. Её бёдра дрожали. Она подавалась ему навстречу — чуть, невольно, — он чувствовал, как её мышцы сокращаются на его языке, как она течёт — сама, поверх чужой спермы, — её влага смешивалась с чужим семенем, он пил эту смесь, она была — его. Его. Не Лукича. Не Петровича. Не Михалыча. Его — потому что он пил её, потому что он собрал её губами, потому что он — единственный — опустился на колени и вылизал свою жену дочиста.

Он поднял голову. Его подбородок мокрый, блестящий. Губы — опухшие, красные. Он смотрел на неё — на жену, на женщину, которую недавно поцеловал в загсе, на раскрытую, использованную, мокрую от чужого члена жену. Его хуй рвался из штанов так, что было больно.

Он хотел — не её. Не просто её. Эту. Лужу. Дырку. Раскрытую, растянутую, мокрую. Хотел войти в неё — в то, что осталось после Лукича, — добавить своё, смешать, быть — наконец — частью этого. Гена встал, рванул резинку домашних штанов вниз. Член выскочил — твёрдый, дрожащий, мокрый на конце. Он не помнил, когда в последний раз был так твёрд. Может, в загсе. Может, никогда. Может — никогда раньше не был. Может, ему нужен был — всегда был нужен — этот запах, этот вкус, это унижение, чтобы встать так, чтобы стоять так, чтобы хотеть так, — без этого он был — импотентом. Не телесным. Каким-то другим. Каким-то — внутренним. Без этого он был — галстук, рубашка, верхняя пуговица, таблицы погашений. Без этого он не был. С этим — был.

Он лёг на неё. Его грудь прижалась к её груди, между ними — мокрая футболка, её кожа, его кожа, чужая сперма на её бёдрах размазалась по его животу, тёплая, скользкая. Он нашёл её дырку рукой — мокрая, раскрытая, растянутая чужим членом, — его хуй скользнул внутрь без сопротивления.

Без сопротивления — как нож в масло, как ключ в замок. В мокрую, хлюпающую, растянутую, чужую дырку. Тепло. Мокро. Скользко. Он вошёл в неё — в лужу чужой спермы, в растянутую, опухшую, использованную дырку, — она приняла его, как принимала всех, мягко, раскрыто, он почувствовал, как чужая сперма хлюпает вокруг его члена, как она выдавливается из неё при каждом толчке, как его хуй скользит в чужом семени, это было — невыносимо, омерзительно, прекрасно.

Он чувствовал — кожей члена, каждым нервом — чужое присутствие. Не её. Чужое. Лукич был здесь. Его сперма была здесь. Его член растянул эту дырку, Гена входил в след чужого члена, след обнимал его, он — трахал — этот след, эту лужу, это чужое, мокрое, грязное — это было лучше, чем всё, что он трахал в жизни. Лучше. Грязнее. Сильнее. Его. Не его. Чужое. Его. Одно и то же. Он трахал её. Жёстко, отчаянно, вколачиваясь в неё так, что кровать скрипела, так, что пружины матраса стонали, так, что его яйца шлёпали по её мокрой заднице, каждый шлёпок звучал мокро, грязно, хлюпающе. Чужая сперма пенилась вокруг его члена, белая пена собиралась у основания, капала на яйца, на простыню, на её бёдра.

Он смотрел — вниз, между их тел — и видел: его член, мокрый, блестящий, скользит в белёсой массе, и масса эта — Лукич, — он вбивается в Лукича, в его след, в его семя, его яйца тонут вчужой сперме, его лобок мокрый от чужого семени, он — трахает — чужое, — это было — невыносимо, омерзительно, прекрасно, — он не мог остановиться, не хотел останавливаться, и не остановился бы никогда.

Проценты по телу: — Блядь... — Гена не ругался. Никогда не ругался. Слово вырвалось само, как спазм, как кашель. Первое ругательство в его жизни — не в банке, не на совещании, не в разговоре с клиентом — здесь. В спальне. В чужой сперме. В жене. Блядь. Блядь. Блядь.

Слово звучало — как освобождение. Как первый вдох после удушья. Как точка. Как — начало. Ольга обхватила его ногами. Её пятки впились в его ягодицы. Она стонала — тихо, привычно, так же, как стонала для Лукича, для Петровича, для Михалыча, для дяди Коли. Но её руки — её руки были в его волосах, её пальцы сжимали его затылок, и она шептала: — Гена... Гена... Гена... Его имя. Она повторяла его имя. Не «дядя Коля». Не «мужчина». Не «Лукич». Его имя — Гена, Гена, Гена, — каждый раз, когда она произносила его, он вбивался в неё сильнее, глубже, и чужая сперма хлюпала и текла, его член горел в этой мокрой, горячей, чужой жиже, он понимал — понимал телом, не мозгом — что это то, что он хотел. Не её. Не просто её. Это. Лужа. След. Чужое. Мокрое. Грязное. И — своё. В чужом. Своё в чужом. Чужое в своём. Одно.

Он кончил. Резко, судорожно, с хриплым стоном, который вырвался из горла, как рвота. Его сперма влилась в сперму Лукича, смешалась с ней, он продолжал толкаться в ней, в этой мокрой, хлюпающей дырке, его член дёргался, выплёвывая последние капли, Ольга держала его, не отпускала. Он кончал — кончал, и кончал, — каждая струя была как признание, как подпись, как печать в паспорте, — он подписывал. Что-то другое. Что-то — ниже. Глубже. Грязнее. Что-то, что не имело названия, что не регистрировалось в загсе, что не помещалось в таблицы погашений. Что-то, что было — только его. Только — их. Только — в этой луже.

Гена лежал на ней. Тяжело, без сил. Его лицо у её шеи. Её кожа пахла мылом и тем самым, сладковатым, нестираемым запахом. Между ними — мокро. Его сперма, чужая сперма, её влага — всё смешалось в одну тёплую, скользкую массу. Его член мягчал внутри неё, и он чувствовал, как всё это вытекает, капает на простыню. Его сперма. Чужая сперма. Одна масса. Одна лужа. Одно.

Он не двигался. Его пальцы разжались. Костяшки — всё ещё белые. Он чувствовал, как сердце Ольги бьётся под ним — ровно, спокойно, как бьётся сердце человека, который знает, что утром будет завтрак, что вечером будут гости, что дверь спальни не закроется.

Он чувствовал её дыхание — на своих волосах, тёплое, мерное. Он чувствовал — всем телом — её усталость, её расслабленность, её принятие. Она приняла его. Как принимала всех. Но его — по-другому. Его — с именем. Его — с шёпотом. Его — с пальцами в волосах.

За окном — далёкий гудок трамвая. Завтра дядя Коля приведёт новых мужчин. Гена знал это. Ольга знала это. Простыня под ними была мокрой, грязной, чужой и его одновременно. Гена — впервые — не думал о завтра. Не думал о цифрах. Не думал о галстуке. Он думал — о запахе. О вкусе. О луже. О том, что его унижение стало его самым сильным наркотиком, — что он не хочет ломаться. Не сейчас. Не завтра. Может — никогда. Гена закрыл глаза. Его губы коснулись её ключицы. Он не сказал ни слова. Он понял всё, что ему нужно было понять, — и это понимание было тихим, как точка в конце расчётного периода в таблице погашений. Тихим — и окончательным. Как точка. Как — конец. Как — начало.

Этот и другие рассказы можно прочитать в моём Telegram-канале: https://t.me/+jwpfijrZtk5lZTky. Регулярная публикация новых частей рассказов и новых произведений.