ПРОЦЕНТЫ ПО ТЕЛУ Ч, 1

Гена Зотов вернулся домой на полчаса раньше обычного. Он подъехал к подъезду на своём серебристом седане, заглушил двигатель и несколько секунд сидел в тишине салона, слушая, как остывает мотор. Потом, по привычке, стянул галстук — тёмно-синий, в мелкую полоску, — расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. В зеркале заднего вида мелькнули его серые глаза, тёмные волосы, аккуратно зачёсанные набок.

Тридцать лет. Директор отделения. Каждый квартал — лучший по показателям. Он вышел из машины, щёлкнул брелоком, и сигнализация коротко пискнула, прощаясь с ним. В лифте он проверил телефон — сообщение от Ольги, отправленное ещё в обед: «Купи хлеб, любимый». Он не купил. Забыл. Ольга, скорее всего, не обратит внимания. Она вообще мало обращала внимания на такие мелочи — хлеб, молоко, яйца. Она обращала внимание на другие вещи. На духи, которые он ей подарил на свадьбу. На белое платье, которое она выбирала три месяца. На его руки, когда он застёгивал ей браслет на запястье в первый вечер их медового месяца.

Семь дней назад они расписались. Семь дней — и вся жизнь впереди, как он думал тогда, стоя в загсе с кольцом в кармане пиджака, чувствуя, как кадык дёргается от волнения. Ольга улыбалась ему — и эта улыбка была похожа на солнечный удар, от которого не оправляешься.

Он вышел из лифта на четвёртом этаже, вставил ключ в замок. Дверь открылась тихо — он недавно смазывал петли, Ольга жаловалась на скрип. В прихожей было темно. Свет не горел. Он снял ботинки, поставил их на полку, повесил пиджак на крючок. Привычные движения — и в каждом из них была та размеренность, которая отличала его жизнь: точную, выверенную, как график амортизации.

Потом он услышал. Из спальни — приоткрытая дверь, щель в палец шириной — доносился звук. Не громкий. Скорее, ритмичный. Тяжёлый. Удар — пауза — удар. И дыхание. Чьё-то дыхание, хриплое, прерывистое, незнакомое. И голос Ольги — но не тот, который он знал. Не тот, которым она говорила «доброе утро» или «как прошёл день». Этот голос был низким, горловым, и в нём звучало что-то, от чего пальцы на ногах Гены сжались в ботинках — но он уже снял ботинки, и пальцы сжались в носках, вдавившись в паркет.

Он подошёл к двери. Не быстро. Ноги двигались так, будто плыли в густой жидкости. Оностановился у щели и заглянул. Спальня была освещена торшером в углу — тёплый, желтоватый свет падал на кровать, на белое покрывало, которое сбилось в ком у изголовья. Ольга лежала на спине. Её тёмные волосы — те самые волосы, которые он гладил вечером на диване — были разбросаны по подушке мокрыми прядями. Ноги раздвинуты, колени согнуты, босые ступни упираются в матрас. Между её ног стоял мужчина. Гена знал этого мужчину. Это был дядя Коля — дворник. Шестидесятилетний, с пузом, обтянутым старой майкой, с лысым черепом, блестевшим от пота.

Его руки — толстые, красные от солнца и водопровода — держали Ольгу за бёдра. Он двигался медленно, размеренно, с тяжёлой, уверенной силой, вгоняя в неё свой член — толстый, тёмный от крови, с выступающими венами — до самого основания. Каждый толчок сопровождался влажным, чавкающим звуком — звуком, от которого у Гены побелели костяшки пальцев, сжатых в кулаки по бокам. Ольга стонала. Не громко — как будто задыхалась, хватала воздух ртом, и из горла вырывался этот звук, низкий и протяжный.

Её руки лежали на плечах дяди Коли — не отталкивали, нет. Пальцы впивались в его мясо, ногти царапали майку. Она подмахивала ему — бёдра двигались навстречу, медленно, жадно, и каждый раз, когда он входил в неё до конца, она выгибалась, подавая грудь вверх, и её соски — мелкие, коричневые, твёрдые — покачивались в такт.

— Блядь, хорошая... — голос дяди Коли был хриплым, с хрипотцой курильщика.

— Хорошая... дырка... тугая...

Гена стоял в щели. Он не вошёл. Не крикнул. Не ударил. Он стоял и смотрел, и кадык его дёргался — быстро, мелко, как второе сердце, забившееся в горле. Внутри — там, где должны были быть ярость, гнев, возмущение — было другое. Что-то горячее, тянущее, стыдное, от чего рубашка на спине стала мокрой, а пальцы перестали сжиматься и повисли вдоль тела, бессильные, мягкие.

Дядя Коля ускорил темп. Его пузо шлёпало о живот Ольги — мокрый, ритмичный шлепок, похожий на звук белья в стиральной машине. Ольга закинула голову назад, обнажив горло — длинное, белое, с пульсирующей веной. Её рот открылся. Из него вырвался звук, который Гена никогда не слышал — длинный, воющий, срывающийся стон, и её ноги обвились вокруг поясницы дяди Коли, прижимая его к себе, не отпуская, впиваясь пятками в его ягодицы.

— Да... да... ещё... — её голос был чужим. Чужим и знакомым одновременно.

Дядя Коля рыкнул — коротко, по-собачьи — и вогнал в неё последний раз, до упора, и замер. Его спина — мокрая, слипшаяся от пота — напряглась, пошла рябью. Он кончал. Гена видел, как его ягодицы сжимаются и разжимаются — спазм за спазмом — Ольга держала его, не отпускала, стонала тихо, протяжно, её бёдра подрагивали.

Тишина наступила резко, как выключенный телевизор. Только дыхание — два дыхания, тяжёлых, хриплых. Дядя Коля опустился на Ольгу, придавив её своим весом. Его лысая макушка блестела в свете торшера. Ольга лежала под ним, раскинув руки, и её пальцы медленно разжимались, отпуская его майку.

Потом дядя Коля повернул голову. Не к Ольге. К двери. И посмотрел прямо в щель. Прямо на Гену. Гена не отшатнулся. Не отступил. Он стоял, и его глаза встретились с маленькими, заплывшими глазами дяди Коли, и в этих глазах не было ни страха, ни вины. Только — спокойствие.

Спокойствие человека, которого застали за едой.

— Ну, заходи, — сказал дядя Коля. Голос был ровный, как будто он пригласил соседа на чай. — Чего в щели-то стоять. Гена не двигался. Дядя Коля приподнялся на локте — его член вышел из Ольги с влажным, чавкающим звуком, и Гена увидел его: толстый, тёмный, блестящий от их соков, с каплей белой спермы на конце, медленно стекающей на покрывало. Ольга не шевелилась. Она лежала, закрыв глаза, и только её грудь поднималась и опускалась.

— Заходи, говорю, — повторил дядя Коля, и в голосе его не было нетерпения. Просто — констатация.

— Я тебя ещё минут десять назад заметил. Стоишь, смотришь. Ну, смотри, дело хозяйское.

Гена толкнул дверь. Она открылась бесшумно — он же сам смазывал петли. Он вошёл в спальню. Запах ударил в нос — тяжёлый, солёный, сладковатый. Запах секса. Запах чужого пота, чужой спермы, её соков. Запах, который не спутаешь ни с чем.

Ольга открыла глаза. Посмотрела на Гену. Не отвела взгляд. Не закрылась. Она лежала голая на смятой постели — его постели, их постели — с раздвинутыми ногами, между которыми блестело мокрое, красное, опухшее. Сперма дяди Коли вытекала из неё, стекая по бедру на простыню.

— Хорошая шлюха, — сказал дядя Коля, обращаясь к Гене, как будто Ольги не было в комнате.

— Молодая, горячая. Тугая. Редкость в её годы. Он встал с кровати. Его пузо свисало над трусами, которые он натянул, не торопясь, — сначала одна нога, потом другая. Потом майка — он вытер ею лицо и грудь, прежде чем надеть. Обул тапочки. Посмотрел на Гену — сверху вниз, хотя Гена был выше.

— Ну, я пошёл, — сказал он. — Буду заходить. Регулярно. Она не против. — Он кивнул на Ольгу.

— И я не против. А ты, — он окинул Гену взглядом от галстука в кармане до расстёгнутого воротника, — ты, начальник, не против. Я вижу.

Он ушёл. Его тапочки шлёпали по коридору. Дверь закрылась — не хлопнула, а мягко щёлкнула. Тишина. Гена стоял. Потом подошёл к кровати и сел на край. Матрас промялся под его весом. Он сидел, глядя на свои руки — на побелевшие костяшки, на обручальное кольцо, которое он надел семь дней назад.

Ольга лежала рядом. Она не двигалась. Только дышала. Потом она села. Медленно, как будто просыпаясь. Её волосы упали на лицо, и она убрала их — привычным жестом, который Гена знал наизусть. Она повернулась к нему.

— Гена, — сказала она. Голос был её. Тот самый.

— Гена, я люблю тебя.

Он молчал. Кадык дёрнулся.

— Я люблю тебя, — повторила она.

— Ты — мой муж. Ты — единственный, кто мне нужен. — Она помолчала.

— Но я не перестану. Он не спросил — что. Не сказал ни слова. Он сидел и смотрел на покрывало, на мокрое пятно, которое расползалось по белой ткани.

— Его член, — сказала Ольга, и её голос не дрогнул.

Она говорила об этом так, как говорят о погоде.

— Он большой. Он... — она запнулась, и впервые в её голосе что-то дрогнуло.

— Он сводит меня с ума. Я не могу. Не могу перестать. Прости.

Гена молчал. Молчал долго. В комнате было слышно, как тикают часы на тумбочке — свадебный подарок его матери. Как гудит холодильник на кухне. Как за окном проехала машина. Он кивнул. Один раз. Еле заметно. Костяшки пальцев побелели ещё сильнее. Ольга положила голову ему на плечо. Её мокрые волосы коснулись его рубашки. Она пахла мылом — и чем-то ещё. Чем-то тяжёлым, чужим, сладковатым.

Дни сложились в ритм — новый, незнакомый, вонючий. Гена ходил на работу. Открывал ноутбук в кабинете, смотрел на таблицы графиков погашений по ипотечным кредитам за третий квартал. Цифры — точные, послушные, логичные. Пенсионер Сидоров, 67 лет, платит 14 500 в месяц, остаток — 840 тысяч. Пенсионерка Власова, 71 год, 9 200 в месяц, остаток — 410 тысяч. Проценты, штрафы, пени. Гена знал каждый рубль, каждый график, каждый просроченный платёж.

Его пальцы стучали по клавиатуре, и в этой размеренности было спасение — единственное, что осталось.

А потом он возвращался домой. И из спальни — или из кухни, или из ванной — доносились звуки. Хлюпанье. Шлёпанье. Стоны. Голос дяди Коли — хриплый, командный: «Перевернись. Ноги шире. Вот так, блядь, вот так». Голос Ольги — низкий, незнакомый, чужой: «Да... ещё...глубже...» Гена садился на диван в гостиной. Включал телевизор — без звука. Смотрел на экран, не видя изображение. Его пальцы сжимались в кулаки. Кадык дёргался.

Он сидел и слушал, как его жену трахает шестидесятилетний дворник — на их кровати, на их простынях, в их квартире, за которую. Иногда дядя Коля приходил не один. Первым он привёл Михалыча — сухощавого мужчину с седыми висками, в застиранной майке и трусах.

Михалыч двигался уверенно, спокойно — как человек, привыкший к чужим спальням. Его член был тоньше и длиннее, чем у дяди Коли, с лёгким изгибом вверх, и он входил в Ольгу медленно, до упора, и Ольга стонала — иначе, чем с дядей Колей. Тоньше, выше, протяжнее.

Михалыч, кончив, подал ей чай. Она сидела голая на кухне, с чашкой в руках, и пила мелкими глотками, и сперма стекала по её бедру на стул. Потом пришёл Петрович — толстый, лысый, с одышкой и членом, который не вставал до конца.

Ольга отсосала ему — долго, терпеливо, работая ртом, и Петрович кончил ей на грудь, тяжело дыша и придерживая её голову красной, мозолистой рукой.

Гена сидел в кабинете. Ноутбук светился таблицами. За стеной — стон, шлёпок, хрип. Его пальцы на клавиатуре не двигались. Он смотрел на цифры — и не видел их.

Потом дядя Коля пришёл один. Не в спальню — в гостиную, где Гена сидел на диване с ноутбуком.

Дядя Коля стоял над ним — в тапочках, в майке, с пузом, свисающим над резинкой трусов. От него пахло потом и дешёвым мылом.

— Слушай, начальник, — сказал он.

— Дело есть. Ты там, в банке, пенсионеров гоняешь. Кредиты, проценты, штрафы. Сидоров, Власова, ещё десяток — все у тебя в графике. Все платят. Все нищают. А ты — жируешь.

Гена молчал. Кадык дёргался.

— Вот что, — продолжал дядя Коля, и голос его был ровным, как протокол.

— Ольга у нас хорошая. Послушная. Будет компенсировать. Каждому, кто захочет. Ты же не против? — он улыбнулся. Рот, полный золотых и стальных зубов.

— Ты ведь не против. Я вижу. Гена не ответил. Дядя Коля кивнул — удовлетворённо, как будто подписал документ.

— Ну вот. Завтра приведу народ. А ты — работай. У тебя ж графики, кварталы, проценты.

— Он засмеялся — коротко, сухо, как кашлянул.

— Проценты, блядь. Он ушёл на кухню. Через минуту оттуда донёсся голос Ольги — тихий, ровный: «Хорошо, дядя Коля. Как скажешь». И звук открывающегося крана — она мыла посуду.

Гена сидел на диване. Ноутбук лежал на коленях. Экран светился в темноте гостиной — таблица, графики, цифры. Пальцы на ногах сжались в носках. Костяшки побелели. Кадык дёргался, дёргался, дёргался.

За окном светало. Город просыпался — машины, голоса, далёкий гудок трамвая. Новый день. Новый график. Новые проценты.

Ольга вышла из кухни и села рядом — на диван, на то место, которое стало её. Она положила голову ему на колено. Её волосы пахли мылом — и неуловимым, сладковатым, тяжёлым, который не смывался. Гена положил руку на её волосы. Пальцы легли на тёмные пряди — привычно, как на клавиши. Он не гладил. Просто держал. В комнате было темно. Экран ноутбука мерцал. Цифры — точные, послушные, логичные — светились в темноте, как единственное, что ещё имело смысл.

ЭТОТ И ДРУГИЕ РАССКАЗЫ МОЖНО ПРОЧИТАТЬ В МОЁМ ТЕЛЕГРАМ КАНАЛЕ https://t.me/+jwpfijrZtk5lZTky РЕГУЛЯРНАЯ ПУБЛИКАЦИЯ НОВЫХ ЧАСТЕЙ РАССКАЗОВ И НОВЫХ РАССКАЗОВ,