Дверь в ванную больше плотно не закрывалась — за неделю соленый воздух деформировал дверную коробку, — и я услышала её раньше, чем увидела. Тихий, личный звук досады. Вода текла слишком долго — явно не просто чтобы помыть руки. Я подождал минуту, а потом всё же вошел — так я поступал последние несколько дней; стук в дверь и ожидание разрешения войти остались в прошлом, между нами всё это было давно отброшено.

Валери сидела на закрытой крышке унитаза в одной футболке, уперевшись локтями в колени; в руке она сжимала комок туалетной бумаги, на который смотрела слишком пристально. Ещё до того, как открыть дверь, я знал, что она надеялась там увидеть, и отсюда было видно, что этого там нет. Никакой крови. Лишь бледные, обычные выделения, которые бывают у любой женщины в любой день. Последние два дня она бегала проверять по два-три раза в сутки — высматривала месячные, тот самый признак, который избавил бы её от тревоги, — словно сильное желание могло приблизить их приход.

— Там никогда нет крови, — голос звучал тонко и осторожно — так говорит девочка, озвучивающая факт, чтобы подавить скрывающиеся за ним чувства. — Я всё время хожу проверять, но крови нет. Оно ведь не придет просто так, правда? Не так быстро. Это глупо. Я знаю, что это глупо, но не могу остановиться.

— Это не глупо. Просто ещё слишком рано делать какие-либо выводы — твой организм сам пока не знает, что будет дальше. — Я присел на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне, а не возвышаться над ней; я понял, что так она охотнее идет на контакт, чем когда я нависаю сверху. — Проверять по три раза в день — значит только изматывать себя ради ответа, который появится ещё не скоро.

— Тогда почему я не могу перестать это делать?

— Потому что тебе страшно, а напуганные люди ищут ответ даже тогда, когда его ещё просто не существует. — Я осторожно забрал у неё из рук бумагу и бросил в маленькую корзину для мусора — так, словно она не имела никакого значения. — Сколько еще ждать, пока мы что-то узнаем?

— Единственный надежный признак — задержка, а судя по календарю, до нее еще далеко. Недели полторы. Может, две. — Я видел, как нелегко ей дается эта цифра: она мысленно переносилась в будущее — за завтрашний сход на берег, за поездку домой в такси, к какому-нибудь самому обычному утру через несколько недель, когда корабль уже не сможет ее достать. — Ты уже давно будешь дома, прежде чем что-то прояснится.

Услышав это, она подняла на меня взгляд — настоящий, прямой взгляд, а не тот мимолетный, искоса, каким обычно одаривала меня в последнее время; казалось, только сейчас до нее по-настоящему дошел масштаб происходящего. Дом. Мама. Скорое начало занятий в школе. Мир, который еще не знает того, что известно этому узкому участку океана.

— Что нам делать? — Голос тихий. Это еще не совсем вопрос. Скорее попытка переложить на меня эту тяжесть — проверить, возьму ли я ее на себя.

— Мы поговорим об этом. — Я положил руку ей на колено и почувствовал, что она позволяет мне это. — Сегодня вечером. Не здесь, в ванной, когда ты полураздета, а я уже одной ногой ушел на завтрак. Сегодня вечером я расскажу тебе всё, что знаю, ты спросишь о чем угодно, и мы во всем разберемся вместе — вместо того чтобы ты весь день таскала этот груз в одиночку, прокручивая в голове все возможные варианты. — Я посмотрел ей прямо в глаза. — Договорились?

Она кивнула. Тихо. Искренне.

Вокруг нас уже начались сборы, хотя мы сами почти ничего для этого не делали: чемодан зиял открытой пастью на багажной полке, мои рубашки аккуратно складывали обратно, а не бросали как попало, а крошечные гостиничные флаконы с шампунем выстроились на тумбочке — готовые к тому, чтобы их прихватили с собой. Последняя ночь на корабле; мы еще не произнесли этих слов вслух, но сама комната уже начала говорить их за нас.

Валери дождалась, пока за стеклом балкона окончательно стемнеет, и только тогда заговорила сама — чего не делала за всю поездку ни разу, всегда ожидая, пока я открою дверь, прежде чем шагнуть в нее. Она сидела на кровати в застиранной донельзя ночной рубашке, которая была у нее с десяти лет и подол которой стал мягким, как марля; подтянув к себе босые ноги, она обхватила их руками и положила подбородок на колени. В таком виде она казалась моложе той девушки, что всего четыре вечера назад блистала в золотом платье на торжественном приеме. Она прикусила изнутри щеку и нервно перекатывала ее зубами — старая привычка, выдававшая ее волнение, когда она собиралась попросить о чем-то, в получении чего не была уверена.

— Ты говорил, что мы поговорим, — произнесла она, глядя в собственные колени. — Ну так говори.

Я сел на край кровати напротив нее — достаточно близко, чтобы дотянуться, но не ближе; на таком расстоянии, чтобы ей самой пришлось сокращать дистанцию, если она того захочет. Пусть хоть в этом у нее будет право выбора.

— Если это по-настоящему, — сказал я, — мы это сохраним.

Никаких смягчающих слов, никаких долгих подводок. Она вздрогнула, словно я протянул руку и щелкнул ее по носу.

«Это не...» Валери подняла подбородок, оторвав его от коленей. «Ты не можешь просто так это решать. Это не только твое решение».

«И не только твое. Больше нет». Голос ровный, без давления. «Как только там появляется живой человек, у него тоже есть право голоса, и его выбор — остаться. Если только кто-то не примет твердое, окончательное решение все прекратить. Я такого решения не приму. Не ради каких-то "может быть"».

«Значит, я даже не могу...»

«Ты можешь спорить. Сколько угодно, хоть всю ночь напролет — я буду сидеть здесь и слушать все твои доводы». Я смотрел ей прямо в глаза. «Чего ты не получишь, так это мягкой версии от меня, чтобы ты могла спокойно спать сегодня ночью. Ты просила правду. Вот она, правда. Если это реально, это наше, и мы это оставляем».

Валери снова закусила щеку и посмотрела мимо меня на темное стекло окна, но спорить не стала. Пока что.

«А как же учеба? Папа, я в 6 классе! А если мама узнает, что я...» Она не могла произнести это слово. Или не хотела. Она еще крепче обхватила колени руками. «А если все узнают, что ты со мной сделал?»

«Никто не узнает ничего, если я сам не решу, что им следует узнать». Твердо — потому что в этом я был абсолютно уверен. Завтра ты вернешься домой и будешь выглядеть точно так же, как сейчас, — и будешь выглядеть так до тех пор, пока это соответствует действительности. А когда перестанет соответствовать — мы сработаем на опережение. Мешковатая одежда. Правильная ложь в нужный момент. История, подготовленная еще до того, как у кого-то возникнут вопросы.

— Ты говоришь так, будто это проще простого.

— Это совсем не просто. Я никогда не говорил, что это легко. — Я не собирался вешать ей лапшу на уши — она бы всё равно раскусила обман к утру. — Но твоя мать давным-давно перестала всматриваться в жизнь нашей семьи. Тот суд её вымотал; в те редкие вечера, когда она вообще бывает дома, она вырубается уже в девять. Чтобы что-то скрыть, достаточно просто жить рядом с человеком, который сам решил этого не замечать, — а она приняла такое решение много лет назад, по собственной воле, ещё до того, как я дал ей хоть какой-то повод. — Пауза. — Остальное — это умение всё просчитать наперёд. Вот это я умею хорошо.

Я выждал мгновение, а затем протянул ей ту самую деталь, вокруг которой всё это время ходил кругами. — Но без тебя вся эта конструкция рухнет. Мать не замечает правды лишь до тех пор, пока ты сама не заставишь её увидеть. Достаточно одной фразы — врачу, учителю, Мие, кому угодно, в любой день, когда ты решишься, — и никакой мой план уже не сможет предотвратить последствия.

Валери замерла; в её взгляде что-то неуловимо переменилось. — Значит, я могу всё это прекратить. — Почти шёпотом, словно разглядывая мысль на свету, чтобы убедиться в её реальности. — В любой день. Стоит мне только сказать — и всё рухнет.

— Можешь. Всё это держится только потому, что ты это держишь, — это твоя зона ответственности, и, пожалуй, единственная часть, которая зависит именно от тебя.

— Тогда зачем ты мне это говоришь? — С ноткой резкости и страха перед тем, каким может оказаться ответ.

— Потому что ты уже смутно догадывалась об этом, а то, о чем догадываешься лишь наполовину, гложет сильнее, чем то, что тебе выложили начистоту. И потому, что я предпочел бы, чтобы ты сидела здесь, точно зная, что у тебя в руках, и сознательно решила этим не пользоваться, — чем узнала бы об этом в какую-нибудь скверную ночь через три месяца и пустила бы всё в ход, не успев как следует всё обдумать.

Валери перевернула эту мысль в голове, а я наблюдал за тем, как она её восприняла — не за самой силой этого дара, а за грузом ответственности. Ведь та, кто могла всё это прекратить, теперь была вынуждена постоянно выбирать — не делать этого. Я превратил её из девушки, с которой всё это просто случалось, в человека, хранящего тайну; отныне этот груз ложился на неё — становился её собственным.

— Это несправедливо, — наконец тихо произнесла она. — Делать это и моей ношей тоже.

— Нет, — согласился я. — Несправедливо.

Говоря это, Валери не отстранилась. Её детская обнаженная нога так и осталась лежать расслабленно рядом с моей; когда я перенес вес тела, она качнулась следом, сокращая расстояние, а не сохраняя его, и дыхание её участилось в этой тишине. В её руках была сила, способная всё это уничтожить — достаточно одного слова не тому человеку в любую ночь, когда ей того захочется, — и при этом она всем телом прижималась к мужчине, против которого это слово пришлось бы использовать. Казалось, она сама этого не замечает. Я не стал указывать ей на это.

— А потом? Когда я... когда я больше не смогу это скрывать? — Голос её стал тоньше. — Что мы скажем людям? Что мне отвечать, когда спрашивать будут меня, а не тебя?

— Мы не будем решать это сегодня вечером. Разберемся, когда придет время и мы поймем, с чем именно имеем дело. — Ей хотелось настоять на своем; я видел, как она передумала. — Это не увиливание от ответа. Верная стратегия зависит от вещей, о которых мы пока не знаем: как далеко все зашло, как ты сама это воспринимаешь, что твоя мать уже уловила краем сознания, но боится озвучить. Если сейчас намертво заколотишь все доски, через месяц придется половину отдирать обратно. — Пауза. — В этой поездке я ведь во всем угадывал с выбором момента, верно?

Она промолчала. Да и не нужно было отвечать. Я действительно угадывал, и мы оба это знали.

— И что будет, когда мы вернемся домой? — Она замерла, переходя от абстрактного страха к вполне конкретным опасениям. — Когда мы будем в настоящем доме, мама — в соседней комнате, а я — у себя, за закрытой дверью... это просто прекратится? На этой лодке не было места, где бы это не происходило. Но дом — это не лодка.

— Это не прекратится. — Я сказал это без тени сомнения и увидел, как эти слова ударили ее больнее всего, что я говорил за вечер: крошечная надежда, державшаяся на мысли «дом — это не лодка», тут же погасла у нее в глазах. Я не стал смягчать сказанное, но и не стал ничего приукрашивать. — Я не лгу тебе, чтобы просто спокойно провести ночь. Твоя мать четыре вечера в неделю работает допоздна, а в остальные три спит как убитая. А закрытую дверь я могу открыть. Дома у нас будет больше возможностей для этого, чем ты думаешь, а не меньше.

— Зачем тебе вообще... — Валери осеклась и начала заново, осторожно, словно боясь, что вопрос окажется ловушкой, в которую она сама же и угодит. — Зачем тебе это нужно? У тебя есть мама. Ты же женат.

Я взял паузу перед ответом. Это был первый вопрос за весь вечер, на который у меня не было заранее заготовленного, четкого ответа.

«Твоя мать перестала этого хотеть — от меня — задолго до того, как всё это началось». Тишина. Я постарался, чтобы в голосе не звучало горечи — ну, почти. «Два года. Скорее, три. Она скажет тебе, что дело в графике, что судебный процесс высасывал из нее все соки, — и отчасти это правда, но лишь отчасти». Я наблюдал, как то древнее, что жило в ней — то самое, что когда-то вспыхивало гневом, стоило Дайане коснуться моей руки, — находит себе новую, куда более страшную мишень. «Она перестала тянуться ко мне давным-давно. А я не перестал в этом нуждаться только потому, что она перестала». Пауза. «Я говорю это не ради жалости. Ты спросила "почему". Вот тебе и ответ — и никакой другой, более красивой причины тут нет».

Валери долго молчала. А когда заговорила, голос ее звучал совсем по-детски.

«Значит, я просто... заменяю ее. Занимаю ее место».

«Ты никого не заменяешь». Сказал прямо, потому что, при всей болезненности ситуации, это была правда. «Ни у кого на свете нет того, что есть сейчас у нас с тобой. Это не старое место твоей матери, на котором просто написали твое имя. Это нечто совершенно иное». Я смотрел ей прямо в глаза. «Но я не стану лгать и говорить, что это место не пустовало еще до того, как ты его заняла».

«Если бы я ей сказала...» Валери произнесла это тихо, словно пробуя слова на вкус — так проверяют языком шатающийся зуб, чтобы понять, насколько сильно он болит. «Если бы я просто рассказала маме всё. Сегодня вечером. О том, что происходит на самом деле».

«Тогда все закончится — быстро, ужасно и в один миг». Голос ровный, без угрозы, просто констатация фактов — та же, что я озвучил ей в то первое утро. «Я — в камере. Твоя мать работает на двух работах, чтобы удержать дом, но всё равно его теряет. Ты — в чужой комнате, пока судья решает, где тебе позволено спать. И все, кто знал нашу семью, до конца своих дней смотрят на нас троих иначе». Я дал ей время осознать это, прежде чем выложить на другую чашу весов второй вариант. «Или ничего этого не происходит, и через год это становится единственной тайной в доме, где всё идёт своим чередом, как и раньше. Твоя мать даже не узнает, что что-то изменилось. Семья остаётся целой и невредимой, по прежнему адресу». Я выдержал паузу. «Я не говорю тебе, что выбрать. Я говорю, что оба варианта вполне реальны, но только один из них позволяет нам уцелеть».

Она и на это ничего не ответила. Да и не нужно было. Я уже видел, как она проделывала этот мысленный расчёт — тогда, в джакузи, глядя на безжизненное лицо Алексис, словно на предостережение, — и сейчас она снова взвешивала всё, только тише, сопоставляя два варианта будущего. Я знал, к какому выводу она придёт, ещё до того, как она сама это поняла, ведь я сам выстраивал эти весы — гирька за гирькой, — именно ради этого момента.

«Алексис говорила, что отец трижды делал ей ребёнка». Сказано вскользь, тихо — словно она проверяла, трудно ли ей вообще произносить это имя вслух. «Каждый раз заставлял избавляться от беременности. Со мной будет так же? Снова и снова, годами, пока я не стану такой же взрослой, как она... это теперь так всё устроено?»

«Это у них так. А у нас — иначе». Я выпалил это так быстро, что почти поверил: я говорю это, чтобы утешить её, а не чтобы скрыть ложь, в которой сам до конца не признался. «Я не Чарльз. Мне не нужно три попытки, и я не собираюсь устраивать тебе такое каждый год, пока ты растешь. Я хочу видеть, как ты проходишь через это один раз — как положено, — и знать, что это мое, всякий раз, когда кладу сюда руку». Я протянул руку и прижал теплую ладонь к ее животу — поверх тонкой хлопковой ткани — и почувствовал, как мышцы под ней напряглись. «Ты. Дома. В безопасности. Носишь под рубашкой частицу меня — так, что все видят, но никто не смеет сказать ни слова. Вот и всё, чего я хочу. Никаких повторений».

«А потом?» — осторожно спросила она, словно не была уверена, что имеет право задавать этот вопрос. — «Когда он родится... Это значит, что ты... закончишь с этим? Со мной? В таком вот смысле?»

«Я такого не говорил». Я не стал давать ей готовый, удобный ответ. «Ребенок — это не то, через что я собираюсь прогонять тебя дважды, нет. Но что будет после родов — это отдельный разговор; мы обсудим его, когда до этого дойдет, а не сейчас, когда я мог бы просто наговорить тебе приятных вещей для успокоения». Я смотрел ей прямо в глаза. «Я не обещаю, что всё прекратится. И не обещаю, что продолжится. Но я обещаю: решение не будет принято у тебя за спиной — так, как решалось всё остальное на этой неделе». Это было проявлением милосердия — пусть и небольшого, и мы оба понимали, насколько оно мало.

Валери ничего не ответила. Просто притихла и насторожилась, глядя на меня так, как теперь смотрела на всё, что я ей говорил: словно проверяла, останутся ли мои слова правдой наутро, прежде чем позволить себе поверить в них сегодня вечером.

«Ты говоришь об этом как о...» — она подбирала слово, — «...как о проекте. Будто я — проект, который ты завершаешь».

«Может, так оно и есть». Моя рука всё еще лежала у нее на животе, и я не убирал ее, чувствуя тепло сквозь хлопковую ткань. «Может, именно этим всё это время и была наша поездка — если хочешь знать правду, а не слушать красивые сказки. Но мужчина заботится о том, что принадлежит ему. Он это защищает. Ты всю неделю видела, что происходит с девушкой, за которую некому заступиться перед такими, как Чарльз, — и когда он попытался заполучить тебя, я ему не позволил. Ты была рядом. Ты всё видела».

Ее плечи немного опустились, боевой настрой угас. Это было не согласие. Просто полная, до самого дна, усталость.

Я встал, сократил разделявшее нас расстояние — больше не хотелось говорить через эту пустоту — и усадил ее к себе на колени. Она подчинилась без малейшего сопротивления: колени по обе стороны от моих, тонкая ночная сорочка задралась, обнажив бедра — под ней уже ничего не было. Я пока не стал заходить дальше. Просто придерживал её — обеими ладонями, плотно прижатыми к обнажённой коже спины, — и позволял ей продолжать говорить, находясь совсем рядом, а не с другого конца комнаты.

«Я не хочу ребенка». Эти слова, к которым она подбиралась добрых десять минут, прозвучали глухо, уткнувшись мне в ключицу. «Мне двенадцать. Я... я даже о себе-то не всегда умею позаботиться».

«Я знаю, что ты не хочешь. Я и не прошу тебя хотеть этого прямо сейчас. Я прошу лишь позволить этому случиться, а желание придет позже — так бывает у многих женщин, которые тоже не планировали беременность». Говоря это, я медленно вел рукой вдоль ее позвоночника и чувствовал, как она вздрагивает — и вовсе не от холода. «Видела, какой становится девушка Чарльза? Пустой, отрешенной, словно она присутствует здесь только физически, а мыслями — где-то далеко? Вот как выглядит человек после трех лет жизни с тем, кто всё решает сам, ни разу не посоветовавшись с ней. Я с тобой так не поступлю. Я сижу здесь в полночь и продолжаю говорить, вместо того чтобы просто взять свое, потому что хочу, чтобы ты шла навстречу тому, во что это выльется, с открытыми глазами — даже зная, что кое-что из увиденного тебе не понравится».

Валери не отстранилась. Долго молчала, просто сидела, прижав ладонь к моей груди и чувствуя под ней биение сердца — единственное, что оставалось в этой комнате неизменным и надежным.

«Ладно», — наконец произнесла она. Это не было согласием. Это была капитуляция, замаскированная под согласие — так же, как и большинство ее «согласий» в последние недели на самом деле оказывались чем-то иным. «Ладно. Оставляем. Если это по-настоящему».

«Если это по-настоящему». Я повторил эти слова, словно давая обет, не требующий участия священника, и одновременно положил свободную руку ей на живот — там, наверное, еще нечего было почувствовать, но мне хотелось коснуться этого места заранее, — а затем приподнял ее, чтобы подстроиться под нее, и почувствовал, как она замерла, а потом снова пришла в движение, медленно опускаясь на меня, пока наш разговор продолжался — словно эти две вещи никогда и не требовалось разделять.

— А если нет? — Голос тихий, она не смотрит на меня; бедра уже сами собой плавно покачиваются — старая привычка тела, живущая своей жизнью, независимо от того, что там сейчас чувствует или решает её лицо. — А если месячные всё-таки придут? Это что — конец? Конец всему этому?

Я не сразу ответил, потому что честный ответ не облегчил бы ей эту ночь, а я обещал говорить правду — значит, правда будет сказана, даже если мне это дорого обойдется; даже сейчас, когда она сидит прямо на мне, моя ладонь лежит там, где оказалась, а каждое слово звучит где-то ниже наших ушей.

— Нет. — Просто, без обиняков; одна рука на её животе, другая — на пояснице, поддерживая ритм движений, пока я говорю. — Если придут — значит, придут; попробуем снова в следующем месяце. И в том, что за ним, если понадобится. Это никогда не было разовой историей, Валери. Мне важно, чтобы ты поняла это сегодня, а не узнала в октябре, гадая, почему ничего не изменилось. — Выражение её лица стало сложным: не совсем удивление, скорее — то, что она уже смутно осознавала, наконец было озвучено так, что нельзя притвориться, будто не слышала; ритм её движений сбился на полтакта, прежде чем она снова его поймала. — Ребенок — это один из способов превратить всё это в нечто постоянное. — Я чуть сильнее прижал ладонь к её животу — просто чтобы она почувствовала это прикосновение. — Но я планировал и другие варианты.

На это она тоже ничего не ответила. Не заплакала. Не стала спорить. Просто продолжала двигаться — медленно, размеренно, словно остановка означала бы необходимость принять решение, а сегодня было проще позволить телу решать за неё.

— Мне страшно, — сказала она спустя какое-то время, прижавшись лбом к моему плечу; голос стал тонким, надломленным.

— Я знаю. — Я не стал говорить ей, чтобы она не боялась. Этому я тоже научился. — Будь рядом со мной сегодня ночью. Это всё, о чем я прошу.

Она осталась со мной. В этом-то и была разница — вся разница: её руки сами, без подсказок, легли мне на плечи, всем весом она по-настоящему навалилась на меня, и в какой-то момент издала звук — не тот надломленный, полный протеста стон, к которому я привык за время этой поездки, а что-то иное, похожее на облегчение: неприкрашенное и подлинное, словно долгий выдох после долгой задержки дыхания. Я двигался вместе с ней — медленно, неспешно, — наблюдая, как её лицо меняется так, как никогда прежде: она оставалась здесь, со мной, не пытаясь мысленно уйти куда-то еще, чтобы пережить происходящее.

«Посмотри на меня», — сказал я, и она посмотрела. В последний раз она не отводила от меня глаз на протяжении всего процесса в ту самую первую ночь, когда я взял её, — но тогда у неё не было выбора, она не могла бы отвернуться, даже если бы захотела, потому что я заставлял её смотреть на то, что с ней происходит. В этот раз она выбрала это сама — и продолжала выбирать. Широко открытые глаза совсем рядом, губы приоткрыты, дыхание частое и прерывистое, свет лампы бликует на проволоке брекетов — так же, как каждую ночь в этой поездке. Прямой взгляд, добровольное присутствие. Она продолжала смотреть. Даже когда волна ощущений внутри неё нарастала, даже когда дыхание сбивалось, а ритм её тела под моими руками ускорялся, уходя далеко за пределы того, с чего мы начинали.

На этот раз она разрядилась тихо: никакого крика, который нужно было бы сдерживать, — лишь долгий, дрожащий выдох и тело, которое крепко, судорожно сжалось вокруг меня, удерживая, не отпуская; и я почувствовал, как моё собственное возбуждение настигло её — мы закончили с разницей всего в несколько секунд, и она всё ещё сжимала меня, когда я излился глубоко внутри неё; мы словно неслись на одной волне, а не на двух разных, накладывающихся друг на друга.

Потом Валери заплакала. Не из-за секса. Из-за чего-то, что таилось глубоко внутри — какой-то печали, которая наконец нашла достаточно широкую дверь, чтобы вырваться наружу. Я обнимал её, положив ладонь ей на спину, и молчал: не осталось слов, которые были бы правдивы и при этом не обесценили бы этот момент.

«Я не...» Валери осеклась, попыталась начать снова, но слова путались и сбивались. «Этого не должно было случиться. Я этого не хотела. Почему это...» Она не смогла закончить — лишь мотала головой, прижавшись к моей груди, словно надеялась, что от этого движения всё каким-то чудом можно будет отыграть назад.

«Я знаю». Я поцеловал её в макушку. Не стал ничего объяснять. В тот момент не существовало таких слов, которые могли бы хоть чем-то помочь нам обоим.

До конца ночи мы повторили это еще раз — не по какому-то плану, а просто потому, что ни одному из нас не хотелось, чтобы расстояние между нами снова сократилось, раз уж оно наконец возникло. Валери сама попросила об этом — тихим, полным унижения голосом, словно это желание было долгом, который ей было стыдно требовать вернуть. Я дал ей и это — медленно, не спеша, — и она уснула, прижавшись ко мне, еще до того, как мы успели сказать об этом хоть слово; одна ее рука так и осталась лежать там, где я закончил, словно она хотела охранять это место, даже погрузившись в сон.

Утро выдалось серым, наполненным той особой печалью, что бывает лишь в последний день морского путешествия: шезлонги уже складывали в стопки, а команда тихо и деловито превращала этот плавучий город обратно в обычное судно, которому предстояло прибыть в обычное место. Я долго лежал, не будя её, и смотрел, как она спит; рука моя легко покоилась на её животе — так я стал делать почти каждое утро, — не пытаясь ничего нащупать, а просто наслаждаясь тем, что, возможно, уже зарождалось там, под моей ладонью.

Приближалась земля. Я чувствовал это так, как чувствуют перемену погоды ещё до её наступления: словно падает атмосферное давление и всё вокруг вот-вот станет иным, не таким, каким было всю эту неделю. Я был к этому не готов. Да и она, думаю, тоже. Но готовность никогда не была обязательным условием для того, что происходило в этой поездке, и я не видел причин, по которым это должно было измениться именно сейчас.