XENIA rating :4, 55 NoTalentHack

Шорох ноги по палубе резко разбудил Кена. У него перехватило дыхание, когда в темноте что-то зашевелилось. Монтгомери — или Монти, как его обычно называют — взглянул из-за штурвала рыбацкой лодки.

— «Извини. Не хотел тебя будить».

— «Не проблема».

На самом деле, нет. Кен всё ещё страдал от последствий смены часовых поясов, ведь он прилетел из зоны боевых действий на другом конце света всего за сутки до этого. Легкое покачивание лодки, когда Монти выводил их на воду ранним утром, нарушило его план не ложиться спать, чтобы восстановить свои внутренние биологические часы.Тем не менее, он попытался проявить хоть какой-то энтузиазм.

— «Всё равно скоро нужно вставать, верно?» — спросил он, зевая.

Монти ухмыльнулся той же широкой, непринужденной улыбкой, которая была у него с тех пор, как они впервые встретились более десяти лет назад, когда жили в одной комнате в колледже.

— «Здесь рыба клюет в любое время. У нас есть три дня, мы можем не торопиться».

Кен потянулся и огляделся; ему показалось, что вдали он увидел несколько огней, но он не мог быть уверен, были ли это другие лодки или один из немногих небоскребов Галвестона, выглядывающих из-за горизонта.

— «Далеко до места?»

Его друг пожал плечами.— «Не близко. Здесь мелководье, глубина, наверное, всего около 30 футов. Чтобы поймать действительно ценную рыбу, нам придётся отплыть дальше в Мексиканский залив. Миль на 20 или 30 миль. Там мы сможем поймать махи-махи, красного окуня, а может, даже марлина или акулу, если повезёт».

Это придало Кену бодрости.

— «Акулу?»

— «О да. Их там полно. Черноперые, спинеры, тигровые, всякие разные. Даже иногда попадаются акулы-молот или большие белые акулы».— Монти усмехнулся, увидев страх на лице Кена.— «Не волнуйся. Они же не собираются прыгать к нам в лодку».

Кен невнятно заворчал. Нельзя сказать, что они раньше не рыбачили вместе, но это всегда была рыбалка на озере или, изредка, на мелководье недалеко от родного города Монтгомери. И Кен не боялся, что значат пара огромных рыб по сравнению с тем, что он видел в Руанде и ДР Конго? Невозможно стать успешным военным фотографом с трясущимися поджилками. И всё же... Акулы. Его дядя-идиот разрешил ему — даже заставил — посмотреть марафон «Челюстей», когда ему было пять лет; прошло почти десять лет, прежде чем он вообще решился зайти в бассейн. Хотя он и не назвал бы это полноценной фобией, но мысль о том, чтобы оказаться посреди океана в окружении акул, вызывала у него тревогу. И тут он увидел, как Монти подавил смешок, заметив испуг на его лице, и это было недопустимо. Выражение лица Кена изменилось, приобретя свой обычный уверенный, граничащий с самодовольством, вид.

— «Отвали, Гамми».

Кен дал Монти это прозвище ещё в юности. Тогда он был совсем мягким, пухлым, тихим и застенчивым. Кен помог ему обрести характер. Но то, что у Монти теперь он появился не означало, что иерархия должна измениться и молодой, невысокий мужчина, может смеяться над его растерянностью. Он почти рефлекторно огрызнулся:— «Это лучше, чем бояться даже заговорить с девушкой. Чёрт, если бы не я, ты бы никогда не встретил Ксению, и...» — И не смог продолжить. Блядь. Блядь. Идиот.. Зачем он это сказал? Почему он всегда пытается быть альфой, а в итоге оказывается полным придурком? Его рот бесшумно шевелился, словно пытаясь вернуть слова обратно.

Лицо его друга на мгновение помрачнело, затем его сменила слабая улыбка.

—«Да, я знаю. Это...» — вздохнул он. —«Слушай, не нужно ходить вокруг да около, чувак. Прошло... Боже, прошло почти три года с тех пор, как она умерла».

— «Прости, Гам. Я не... я не подумал».

— «Не беспокойтесь об этом».

—«И мне тоже жаль, что я не смог приехать на похороны. Я должен был...»

Монти держал одну руку на руле, подняв другую, чтобы предотвратить очередные извинения. Он уже не раз слышал их от Кена.

— «Я же тебе говорил, чувак. Я понимаю. Ты был на задании, и они не могли с тобой связаться. Такое случается».

— «Знаю, но... Мне нужно было вернуться как только узнал. Нужно...» — Он пожал плечами.— «Прости, что так долго не приезжал.».

— « Я понимаю. Правда».

— «Нет, — настаивал он. — Я серьезно. Я должен был приехать. И я не должен был говорить о ней... именно сейчас, я не должен был...»

— "Ты знал, что она была единственной, кто все еще называл меня Гамми?"

— "Что? Нет, я..."

— «Она сказала, что это потому, что я такой милый, всё такое...» — Он взглянул на Кена, затем снова посмотрел на море — «Ну, я уже много лет не такой мягкий. И ты прав; я бы не встретил её, если бы не ты. Я бы не стал тем, кем являюсь сейчас, если бы не ты не был... ну...»

—"Таким мудаком?"— Кен усмехнулся.

Его самый старый — вероятно, последний — друг разразился искренним, громким смехом.

— «Да. Да, наверное».— Затем, наклонив голову, Монти заметил: —«Как-то странно слышать от тебя это признание. Несколько лет назад ты бы, наоборот, возразил».

— « А еще несколько лет назад ты бы вообще не сказал этого».

— "Ага". — На мгновение его лицо помрачнело, а затем улыбка вернулась. — "Похоже, мы оба изменились".

Кен посмотрел на горизонт; мерцающие огни вдали исчезли, либо слишком далеко, чтобы их увидеть, либо были заслонены первыми лучами рассвета — «Здесь так красиво».

— «Да. Я не выходил на лодке так далеко с тех пор, как... ну, с тех пор, как... Она была такой важной частью нашей семейной жизни. Просто без неё было... как-то неправильно». Улыбка стала ещё шире. «Но теперь ты здесь! И мы отлично проведём выходные, прежде чем ты отправишься... куда там тебя на этот раз отправляют?»

Кен нахмурился.— "Украина."

— «Уф. Не знаю, для чего ты это делаешь».

— «Это... Честно говоря, мне это пошло на пользу. Я имею в виду, я вижу кучу ужасных вещей, но, когда я показываю людям, что происходит, заставляю их видеть то, чего они не хотят... Слушай, я понимаю, что я не врач, как ты. Я не могу помогать людям напрямую. Но если я помешаю их скрыть, может быть, это заставит людей наконец-то оторвать жопу от дивана... Не знаю. Это приятно».

— «Хм. Ты действительно изменился. Помню, как раньше ты использовал камеру лишь как предлог, чтобы подкатывать к девушкам».

Кен усмехнулся. — «Ну, я до сих пор так делаю».

— «Меня это нисколько не удивило. Высокий, симпатичный американец? Держу пари, все девушки в Африке были от тебя без ума».

— «Ага...»— Кен отвел взгляд к горизонту и почесал затылок.— «Иногда. Но... мне приходилось быть очень осторожным. Меньше всего хочется репутацию казановы, особенно среди местных. Всё может очень быстро пойти по пизде». Он повторил это ещё раз, тихо, почти про себя.— «Очень быстро».— Затем он зевнул, усталость снова начала давать о себе знать.

Монти подавил зевок. — «Перестань», — упрекнул он, а затем рассмеялся. — «Поспи, приятель. У нас ещё примерно час, а потом мы будем рыбачить весь день. За ужином, который мы поймаем, и выпивкой, которую я взял с собой, поверь мне: ты рухнешь. Но завтра твоя смена часовых поясов пройдёт, обещаю».

— «Да-да, хорошо».

— «И спустись на нижнюю палубу. Там есть вполне подходящая кровать. Мне не нужно, чтобы ты скатился с борта лодки в океан. Мы же здесь, чтобы есть тунца, а не кормить акул, верно?» — Монти дважды щелкнул зубами, глядя на Кена, а затем снова рассмеялся.

Высокий мужчина фыркнул: — «Придурок. И, э-э, спасибо. Ты прав. Не давай мне слишком долго спать».

Темный силуэт шевельнулся, пока Кен затаил дыхание.

Пятнадцать минут назад он ужинал с семьей своего переводчика. Кгоси Бизимунгу ( «Зови меня Биз» как он сказал фотографу при первой встрече) к тому моменту работал с Кеном уже шесть месяцев, выполняя обязанности не только переводчика, но и водителя, телохранителя и сопровождающего. Кен уже не раз был его гостем, но теперь был уверен, что этот визит станет последним. Вечер начался так же, как и предыдущие его визиты: его встретили жена Биза, Гиса, и их дети. Старшая, восемнадцатилетняя красавица по имени Неза, часто украдкой поглядывала на Кена, когда думала, что никто не видит. Он изо всех сил старался не отвечать ей взаимностью, но ему было очень трудно удержаться. Её соблазнительные формы, простодушная сексуальность и явная влюбленность делали её воплощением самого заманчивого плода — запретного. Однако Кен собирался ограничиться лишь взглядом. Даже если бы он не испытывал благодарности к Бизу за его услуги в качестве помощника, даже если бы он не считал его другом и даже если бы он не был гостем в его доме, он бы не поддался искушению. Воспоминания, достаточно недавние, о том как он вкусил этот плод, остановили бы его. Поэтому вместо этого Кен и семья Биза вечером пили, ели и смеялись. Он показал несколько фотографий, сделанных им сегодня — разумеется, только зарисовки из жизни — и играл в футбол с младшими пацанами до захода солнца, чаще промахиваясь по мячу, поднимая в воздух красную пыль. Это был хороший день. Один из лучших его приезда в Африку. Затем наступила ночь.

Мугиша первым услышал грузовики: их громко тарахтящие двигатели слышались все сильнее на фоне стрекота цикад по мере их приближения. Сначала Биз сохранял улыбку на лице, но Кен видел за ней напряжение. — «Уверен, не о чем беспокоиться».

Однако грузовики продолжали ехать, заглушая звуки природы. Биз стоял, отрывисто передавая приказы своей семье на киньяруанде. Кен уловил одно слово, повторявшееся несколько раз, слово, которое он часто слышал в течение последних полугода: солдаты. Младшие мальчики выбежали к дому, неся с собой мяч и выкрикивая очки, словно играли уже несколько часов. Неза потянула Кена за руку, говоря с сильным акцентом по-английски и вытаскивая его из кресла: — «Иди сюда. Прячься. Сейчас же!»

Ее сестры отодвинули обеденный стол в сторону, затем откинули ковер, который на нем стоял. Биз опустился на колени, нащупал доску короче остальных и потянул за нее, открыв люк, едва достаточный, чтобы вместить американца.

— «Биз, девочки должны идти первыми. Они...» — Но его друг лишь зашипел и указал пальцем.

— «Мы войдем сразу за вами, мистер Амундсон», — заверила Неза.

Кен открыл рот, чтобы возразить, но огни головного грузовика появились как раз в конце участка Кгоси. Кивнув, он протиснулся в проём и откатился в сторону, чтобы пропустить следующего человека. Следом залезли обе младшие девочки Бизимунгу, и Кен подвинулся, чтобы дать им достаточно места. Все трое перевернулись на спину, глядя на свет, проникающий сквозь щели, и ожидая, пока к ним присоединится третья дочь. Но тут люк захлопнулся, и ковер откинулся назад, заслонив свет. Одна из девушек закрыла защелку с внутренней стороны люка. Шарканье ног и скрежет дерева о дерево подсказали Кену, что семья возвращает стол на место. Он хотел крикнуть, сказать им, чтобы они отправили Незу вниз, но громкий хлопок, когда ополченцы выбили входную дверь, дал ему понять, что для этого уже слишком поздно.

В течение следующих десяти минут громкие голоса перекрикивали голоса членов семьи Бизимунгу. Кен, практически не зная языка мало что понял, но после третьего произнесения слова «Умуньямерика» — американец — стало совершенно ясно, почему солдаты пришли к Бизу. Они хотели его заполучить любой ценой. Кен не был религиозным человеком, но он горячо, молча молился, чтобы его не нашли, чтобы Биз, Гиса или кто-нибудь из других Бизимунгу не выдал его. Затем, когда слова сменились пощёчинами, грохотом и мольбами, он собрал всю свою храбрость, пытаясь найти в себе силы, чтобы обнаружить себя. Но он этого не сделал. К своему стыду, он этого не сделал. Вместо этого он спрятался между двумя маленькими девочками, закрыв им рты руками, чтобы их крики не привлекли внимания мужчин, допрашивавших их отца. Затем раздался выстрел. Потом второй. Третий. Снаружи быстро последовали четвертый и пятый выстрелы. Мольбы Незы сменились криками, которые становились все более и более приглушенными по мере того, как мужчины тащили ее в ночь.

Наступила тишина, но не тишина пустых комнат, а тишина, где люди бесшумно передвигались, пытаясь скрыть свое присутствие от затаившейся добычи. Тяжелый топот ботинок нарушал тишину, когда солдаты переходили из комнаты в комнату; сначала было четверо, потом трое, двое, один самый настырный и поиски прекратились. Легкие Кена горели; он не осознавал, что задерживал дыхание, пока не выдохнул. Он ослабил руку, прикрывавшую рот одной из девочек. К своему ужасу, он услышал как сквозь пальцы вырвался подавленный всхлип. Шаги, стучащие по крыльцу, остановились и стали приближаться. Девочка замерла, глаза её расширились от страха. Ей было всего около тринадцати, но она была достаточно взрослой, чтобы понимать, что произошло. Он сочувствовал ей, но если она не заткнётся, то же самое случится и с ними. Кен сердито посмотрел на неё, на его лице читалось гневное предупреждение молчать. Она кивнула, но он всё ещё не убирал руку от её лица. Это было верным решением. Грохот, оглушительный в тишине, испугал всех. Кен благодарил бога, который оберегал журналистов, за то, что грохот заглушил испуганные крики девочек; честно говоря, и его собственные. Свет снова хлынул сквозь половицы, но это было лишь бледное свечение звёзд и луны; в суматохе освещение в доме погасло. В сумраке Кен все еще едва различал движущуюся над ним фигуру. Она перемещалась взад-вперед по полу, тыкая в него винтовкой, пиная доски, пытаясь найти скрытый лаз в убежище под домом. По мере того как гнев солдата нарастал, он обрушивал на пол град ударов и выкрикивал что-то непонятное для Кена. А потом раздался другой, более властный голос, и солдат исчез, словно его там и не было. Они ждали в темноте, казалось, целую вечность. Когда Кен наконец набрался смелости и решился осветить их укрытие своими умными часами, оказалось, что прошло меньше получаса. Кен обнаружил своего друга мертвым, уставившимся в потолок пустыми глазами. Старшего мальчика он нашел в прихожей рядом с матерью, а младших сыновей — на поле где они притворялись, что играли. Земля еще больше покраснела от крови.

Он так и не нашел Незу.

— «Проснись, соня. Солнце уже высоко!»

Зевнув и потирая глаза, Кен спросил: — «Как долго ты позволил мне поспать?»

— «Пару часов. Я бы дал тебе поспать подольше, но ты так сильно шумел».— Его друг посмотрел вниз, на его лице читалась тревога. — «Ты в порядке?»

Кен лишь кивнул в ответ, Монти явно ему не поверил, но и не стал настаивать.

— «Ну, раз ты уже встал, можно и приступать. Пойдем, я поготовил все снасти !»

Голос Гамми звучал радостно, впервые с приезда Кена.

Первый день, проведенный вместе, был несколько сокращен из-за позднего приезда Кена; за ужином он казался замкнутым и отстраненным, но Кен не мог быть уверен, что он не проецирует свои чувства на других. Ранним утром следующего дня, когда Гамми разбудил его, Кен был слишком уставшим, чтобы заметить что-либо, кроме недосыпа, но даже тогда он чувствовал определенную отстраненность. Какова бы ни была причина, эта холодность, казалось, исчезла.

— «Звучит отлично».

Так и было. Они стояли на палубе, у каждого своя удочка, плюс еще пара была установлена ​​на аутригере. Мужчины время от времени нарушали молчание, болтая о мелочах произошедших в их жизнях за последние несколько лет. Они избегали касаться серьезных тем, особенно о Ксении. Кен полагал, что Гамми расскажет об этом, когда сможет, если же этого не произойдет, то это будет совершенно нормально. Ему не хотелось поднимать эту тему. Эта сдержанность была взаимной, несмотря на то, что Монти несколько раз спрашивал о его годах в Африке, Кен всячески уклонялся от ответа, его все еще мучили сны о той последней ночи в доме Биза. Он больше никогда не видел бы этот сон если бы смог. Фотожурналист взглянул на своего друга и не смог сдержать смех. На Монти была его дурацкая старая панама, а на носу — оксид цинка, он был все тем же самым типичным представителем англосаксонской протестантской элиты, каким Кен его знал. Они оба изменились с их последней поездки на лодке, но изменения Монти были особено заметны. Вероятно, он весил примерно столько же, сколько и три года назад, но теперь стал более поджарым. Его нельзя было принять за за бодибилдера, но выглядел он... здоровым, если можно так выразиться. Хотя смерть любимой жены, очевидно, сильно повлияла на него, он не позволил себе сломаться. Кен был этому рад. Это уменьшило его чувство вины. Монтгомери оглянулся.

— "Что тут смешного?"

— «Ты». — Он неопределенно махнул рукой в ​​сторону наряда Монти. — «Ты выглядишь как дедушка на пенсии».

Монти тоже рассмеялся, в его смехе прозвучала нотка самоиронии. — «Ну, насчет дедушки не знаю. Но я же на пенсии, так что...»

— «Что?» — Кен чуть не уронил палку. — «Что значит, ты на пенсии? Ты же любишь быть врачом!»

— «Любил». — Монти покачал головой. — «Любил быть врачом. Раньше. Я до сих пор... не знаю, у меня все еще есть лицензия, и я, возможно, когда-нибудь вернусь, но... я не могу. Приходить в кабинет и видеть... Или, скорее, не видеть ее там. Я просто больше не мог этого выносить. И деньги мне не нужны, так что...»

— "Гам..." — вздохнул Кен. — "Гам, она бы этого для тебя не хотела. Она бы хотела..."

— «Она мертва. Неважно, чего бы она хотела».

— "Гамми!" — Из всего, что он когда-либо мог услышать от своего друга, это точно не входило в его планы. — "Да ладно, чувак, это... это... как ты можешь так говорить?"

— "Потому что..." — Монти прикусил губу, на его лице появилась усмешка. — "Потому что она мне, блядь, изменила."

— «Что? Нет, это... это не может быть правдой».

Врач на пенсии долго смотрел на своего друга, затем снова перевел взгляд на море и спросил: — «Ты знаешь, как она умерла?»

Кен избегал любых подробностей о смерти Ксении, поэтому мог честно ответить: — «Нет. Я знаю, кто-то говорил, что это была... аневризма? Что-то вроде того?»

— «Кровотечение. Из-за внематочной беременности».

— «О боже мой». — Кен чуть не пошатнулся, когда волна слегка покачала лодку. — «О боже мой, Монти. Мне так жаль».

—«Мне тоже. Тем более это был не мой ребенок». — Кен хотел задать вопрос, но Монти продолжал говорить.

—«Это было во время того сильного урагана несколько лет назад. Он подкрался к нам незаметно. До выхода на сушу это был всего лишь тропический шторм, а потом — бац! Через несколько часов это шторм третьей категории — по шкале Саффира — Симпсона. Мы не успели эвакуироваться; черт, почти никто не успел». А потом... Ну, это был катаклизм. Отключилось электричество, улицы затопило, деревья упали. Ну ты знаешь, как это бывает. Но в этот раз было хуже, чем обычно, по крайней мере в нашем районе. Не знаю, то ли шторм застал нас врасплох, то ли просто не повезло, но... » — Он вздохнул, помассировал переносицу и продолжил: — «За пару дней до этого она жаловалась на какие-то странные симптомы. Боль в плече, периодическое головокружение, странные спазмы. Классические симптомы внематочной беременности, но я даже не рассматривал это, потому что... Ну... я не могу иметь детей».

Удивлённый тон Кена соответствовал его выражению лица. — "Что? Я не знал..."

—«Конечно, не знал. Это не то, что обычно обсуждается в приличном обществе, и я не... как ты и сказал, ты мог быть тем ещё мудаком, и мне не нужно было давать тебе ещё один повод для шуток».

— «Прости».— Казалось, просто признать правоту Монти было мало. Кен действительно ужасно обращался с Монтгомери все эти годы, и он хотел измениться. — «Нет, я серьезно».

Монти пожал плечами. — «Да ладно, теперь это уже неважно. Я же не собираюсь жениться снова, так что всё это не имеет значения. В общем, как раз когда разразилась настоящая буря, у неё началось сильное кровотечение. Тогда я понял, что произошло, и всё встало на свои места. Но обвинять её было некогда. Поэтому я просто обнял её и сделал всё, что мог, а это... ну, это было ничтожно мало. Даже если бы мы были в моем кабинете, я и тогда мало что смог бы сделать, для этого мне понадобилась бы операционая. А дома? Практически ничего, кроме как утешать её и молиться. И да».— Он рассеянно сделал пару оборотов катушкой в ​​руке.— «Я держал свою неверную жену на руках, пока она истекала кровью. Она все это время умоляла и плакала, умоляя меня что-нибудь сделать, но я не мог. Я нихера немог. В конце она просто повторяла мне, что любит меня снова и снова. Но как это, блядь, может быть правдой, если она мне изменяла?»

— «Господи».— Кена казалось вот-вот стошнит. — «Я понятия не имел».

— «Ну да, это не совсем то, о чём я хотел бы расказывать всем подряд».— Его плечи снова поднялись и опустились в обречённом пожатии плеч; если бы Кен не знал так хорошо, он бы почти поверил стоицизму друга. Почти, но не совсем.

— «Не могу поверить, что она могла это сделать. Есть хоть какой-то шанс...»

Волны и ветер заглушили безрадостный смех Монти. — «Нет. Уверен, Ксения была бы рада, твоей защите, но я проверил даже малейшую возможность. Но нет, ЭТО точно не мое ».

Кен открыл рот, чтобы выразить соболезнования, но прежде чем он успел произнести хоть слово, удилище Монти так резко согнулось, что оба мужчины вскрикнули. Катушка заскрипела, леска натянулась, и началась борьба. Монтгомери расставил ноги, изо всех сил сопротивляясь тому, что было на другом конце лески. Что бы это ни было, оно не было огромным, но всё равно боролось как дьявол. Спустя несколько мгновений Кен тоже что-то поймал. Оба мужчины смеялись и кричали, чередуя подначки и подбадривания в адрес друг друга, как это было в старые добрые времена. Мрачность предыдущего разговора растворилась в морском воздухе, словно ее никогда и не было, по крайней мере, на какое-то время.

В то утро парочке повезло больше, чем когда-либо в их экспедициях. Казалось, как только они вытаскивали одну рыбу, тут же появлялась другая, ожидающая своей очереди. Ни один из их трофеев не был слишком крупным или экзотическим; лучшим результатом стал одиннадцатикилограммовый окунь. Тем не менее, они всё равно фотографировали каждый экземпляр, чтобы выложить их в облако, как только вернутся в зону действия сотовой вышки.

Кен, как и всегда, предоставил Монти заниматься потрошением и чисткой. Он не раз говорил своему другу, что тому следовало бы стать хирургом, а не врачем общей практики, но в тот день шутки казались неуместными. Вместо этого он просто старался быть рядом и дружелюбным, а также приносил свежее пиво, когда у кого-нибудь из них оно заканчивалось. Это было самое меньшее, что он мог сделать.

К началу дня они, возможно, и не достигли лимита улова, но были близки к нему. Рыбы у них было явно больше, чем они могли бы съесть за время плавания, но благодаря морозилке на лодке и сумке-холодильнику, набитой сухим льдом, которую они предусмотрительно взяли с собой, ничего не пропадёт. Пока Монти чистил и потрошил их улов, приготовление еды полностью легло на плечи Кена. Тесный, скудно оборудованном камбузе лодки было не очень много продуктов, но, приложив немного усилий, он все же сумел неплохо обжарить пойманного Монти красного окуня и подал его с рисом. За ужином мужчины почти не разговаривали. По правде говоря, тишина воцарилась еще раньше, когда рыба перестала клевать. Пока Кен ел, его мысли начали возвращаться к ужасам прошлого. Монти заметил перемену в настроении своего товарища, но оставил все как есть еще на некоторое время.

— «Это было действительно вкусно», — сказал он, доев свою порцию.

Кен покачал головой, словно забыл о присутствии других людей. — "А? О, э-э, спасибо. Рад, что тебе понравилось."

— «Да». Он помолчал немного, а затем спросил: — «Ты в порядке?»

«Я... Да, со мной всё в порядке».

«Пиздеж».— Монти отставил тарелку в сторону.— «Ты уже целый час ходишь мрачный, недавно едва не кричал во сне, и ночью тоже был не намного тише. Что происходит?»

— "Ничего."

— «Да бросьте уже, чувак. Это явно что-то серьезное. Просто расскажи мне».

— «Гам... Это... Послушай, как я уже говорил, в тех местах, откуда я вел репортажи, все могло быстро пойти наперекосяк». — Он посмотрел на море и сглотнул.— «Это и произошло. Все было очень плохо».

— «Эй», — последовал успокаивающий ответ, — «что бы это ни было, можешь мне рассказать».

И он так и сделал. Одним долгим, непрерывным потоком Кен поведал ему о Бизе и его семье, об ужасной ночи, когда почти все они погибли от рук вооруженных людей, и о кошмарах, которые преследовали его после этого. Все это время он старался не смотреть на Монти, словно не мог говорить о том зле, свидетелем которого стал, ни с кем, кроме пустоты. Закончив, Монтгомери лишь выдохнул: — «Боже мой».

— «Да». — Наконец, он посмотрел на друга с кривой полуулыбкой на лице. — «Теперь ты понимаешь, почему я не хотел об этом говорить».

— «Что случилось с теми девченками, прятавшимися вместе с тобой?»

— «Их дядя жил неподалеку, и они знали дорогу. Я отвел их туда и объяснил, что произошло, как мог; его английский был лучше моего киньяруанда, но совсем чуть-чуть. Он принял девочек и разрешил мне переночевать, но также ясно дал понять, что это будет единственная ночь, которую я там проведу. После этого он отвёз меня в посольство в Кигали, и на этом всё закончилось. Организация, с которой я работал, нашла мне нового переводчика, и...» — Он пожал плечами, разводя руками ладонями вверх. — «Я продолжал делать то, что делал. На этот раз, правда, я не слишком сближался с местными жителями, что, я уверен, мешало моей работе. А, может, и нет. Чёрт, не знаю. Но я не... Они погибли из-за меня, понимаешь? Потому что я был...» — Он покачал головой. — «Если бы я выбрался из своего убежища...»

Монти перебил: — «Тогда ты был бы мертв, и, вероятно, девченки тоже».

— «Может быть. Но, может быть, если бы я просто вышел наружу, вместо того чтобы прятаться, как трус, с самого начала...» — Он не стал развивать эту тему. С безрадостным смешком и глотком своего напитка он сказал: — «Но ведь я должен был... Верно?»

Монти открыл рот, чтобы что-то сказать, затем поднял палец. — «Подожди». — Он поднялся на ноги и, пошатываясь, спустился в трюм. Кен не мог понять, чем была вызвана его нетвердая походка — то ли из-за выпитого пива, то ли из-за того, что море стало чуть более неспокойным. Однако, когда он посмотрел вниз, в тускло освещенный трюм, ему показалось, что фигура, двигающаяся по нему, ступает более уверенно.

— "Ага!" — раздался радостный возглас, за которым последовали тяжелые шаги Монтгомери, поднимавшегося по короткому трапу обратно на палубу, залитую угасающим дневным светом. В одной руке он держал два стакана, а в другой — бутылку чего-то коричневого, мутного и аппетитно выглядящего. — «Для таких разговоров нужен более крепкий алкоголь, да?»

Кен фыркнул. — "Не откажусь."

Монти, как радушный хозяин, сначала налил немного в стакан Кена, а потом налил половину в свой. Затем он поднял свой стакан. "За Ксению".

Хотя Кен нахмурился, отчасти от недоумения, отчасти от дискомфорта, он все же поднял свой бокал и повторил: — «За Ксения».— Затем оба мужчины выпили, и Монти снова наполнил их бокалы.

— «Ты, кажется, удивлен».

— "Просто..." — Кен сделал ещё один глоток, стараясь не говорить очевидное.

Выдержав паузу, чтобы его старый сосед по комнате понервничал, Монтгомери рассмеялся:— «Что она мне изменила?»— Он пожал плечами с усмешкой. — «Она же мертва, верно? Какова бы ни была причина ее измены — даже если ее и не было вовсе — я думаю, она уже достаточно наказана, не так ли? Кроме того, я поднимал тост не за нее как человека. Я поднимал тост за ее имя».

— "Хм?"

— «Ты знаешь, что это значит?» — спросил Монти. — «Ксения?»

— «Кажется, она говорила, что что-то вроде... гостеприимства?»

— «Ах», — сказал Монти, подняв палец, — «Это верно, но только на современном греческом языке. В древности оно имело более глубокий смысл. Оно было связано с чем-то вроде религиозной, ритуализированной "гостеприимной дружбы", идеей о том, что к гостям нужно относиться как к самым близким друзьям. Если в твой дом приходил незнакомец, оказать ему гостеприимство было не просто проявлением вежливости, а заповедью богов. Зевса даже иногда называли Зевсом Ксением, что указывало на то, что гостеприимство было одной из его исключительных прав. На самом деле, — сказал он, слегка заплетающимся языком — он всегда был более воспримчив к алкоголю, чем Кен, — на самом деле, об этом есть притча. Однажды Зевс и Гермес, переодевшись под двух страников, ищущих ночлега, посетили пожилую пару, Вавкиду и Филемона, в их доме. Вавкида и Филемон были бедны, и их кладовая была почти пуста, но они все равно щедро угощали своих гостей. По пути к ним Зевса и Гермеса прогнали другие горожане, все они были богаче бедной пары, проклинали их или даже натравливали на них собак, как в некоторых версиях истории. Бавкида и Филемон, напротив, превзошли самих себя, предложив зарезать своего единственного гуся, чтобы приготовить угощение получше, чем простой инжир и хлеб, которыми они могли их угостить. И тогда Зевс и Гермес раскрыли себя, приказав паре подняться вместе с ними на вершину ближащей горы. Когда они это сделали, Зевс затопил долину внизу, уничтожив город за их отвержения от ксении. Однако Филемона и Бавкиду он наградил тем, что сделал их жрецами храма, воздвигнутого на этом месте, и пообещал, что они умрут в один день, в глубокой старости, и превратятся в два переплетенных дерева не испытывая боли».

Кен нахмурился.— «Это очень похоже на историю Содома и Гоморры из Библии».

Со смехом Монтгомери согласился:— «Потому что так и есть! Или, по крайней мере, из той же серии. тех краях есть много подобных историй, потому что во всех них прослеживается схожий посыл, пусть и выраженный по-разному. Если вдуматься в историю о Лоте и его жене, то порочность людей заключалась не в содомии, а в отсутствии гостеприимства.. Смещение акцента в сторону «сексуальных извращений» произошло лишь примерно в третьем или четвертом веке. До этого все понимали, что это поучительная история о плохом обращении с гостями. Также важно отметить, что бывают и обратные истории, когда гости проявляют неуважение к хозяевам и...» Он махнул рукой. «Ну, вы поняли. Превращаются в ишаков или что-то в этом роде. Именно за это я и поднимал тост. Не за свою неверную жену, хотя... Ну, будем честны. Я все еще люблю ее, так что, может быть, и за нее тоже. Но за ксению, идеал. За добродетель, которая побудила Биза защитить своего гостя, даже подвергая свою семью величайшему риску. И ты поступил так же, по-своему».

Кен поднял бровь. — "По-своему?"

— «Ксения работает в обе стороны. Это обязанность не только хозяина, но и гостя — вести себя уважительно и не злоупотреблять гостеприимством. Ты мог бы поспорить с Бизом по поводу того, чтобы он спустился в убежище со своими детьми, но ты этого не сделал. Возможно, в какой-то степени это трусость, но именно этого он от тебя и ждал. Он пытался уберечь не только своего гостя, но и младших детей, и он верил, что ты позаботишься о них, если он не сможет. ».

— "Я..."— Возможно, именно эти слова, или, может быть, осознание, которое их сопровождало, так сильно поразили Кена, что он... почувствовал головокружение. Он был в эйфории, почти до головокружения, но в то же время странно тяжел.— "Я думал, что..."— У него во рту пересохло. — "Что?"

— «Конечно, он тебе доверял. Ты можешь быть невероятно обаятельным парнем, когда захочешь, так что, возможно, он просто плохо разбирался в людях. Возможно, увидев, что ты не пытался приударить за его явно влюбленной в тебя дочерью, он решил, что ты действительно хороший парень». — Он поднял бокал и посмотрел сквозь него на своего бывшего друга. — « Он ошибся, так же как и я и тем хуже для нас».

— «Г- Гх-», — сказал Кен, безуспешно пытаясь произнести прозвище, которым он когда-то окрестил своего неуклюжего соседа по комнате на первом курсе. Он попытался встать, но вместо этого вывалился из кресла и с грохотом упал на палубу.

Монтгомери встал, затем перевернул ублюдка носком своего палубного ботинка, чтобы увидеть лицо врага. Взгляд Кена метался с такой медлительностью, которая выдавала его панику. — «Забавно. Я думал, что снотворное подействует раньше, чем паралитическое. Но когда смешиваешь их с алкоголем, сложно рассчитать дозу. И... нет, не пытайся говорить. Ты все равно не сможешь. Не волнуйся, все, что ты хотел сказать, может подождать до твоего пробуждения ».

— «О Боже», — послышался стон Ксении, когда Кен впервые вошёл в неё, его лицо всё ещё было мокрым от её соков. За короткое время, пока он ее «разогревал», он понял, что она не кричит и даже не шепчет, обычно ограничиваясь хрипами и тихими всхлипами даже во время оргазма, поэтому то что он вырвал у нее этот стон, вызвало у него самодовольное чувство превосходства. Доводил ли ее когда-нибудь до этого Гамми? Конечно же, нет. Он почти полностью вытащил свой член из её тугой вагины, затем с мучительной медленностью вставил его обратно, шепча: «Тебе это нравится, детка?» Она лишь кивнула, голова болталась, как у марионетки с перерезанными ниточками. Только когда он повторил движение более жестко, она воскликнула:— «Да!»

Грохот позади них заставил Кена замереть, а затем медленно повернуть голову, чтобы найти его источник. В темноте что-то зашевелилось, и он чуть не выпрыгнул из кровати от неожиданности. Однако затем он подавил в себе проклятие, осознав, что это всего лишь старый кот Ксении, наблюдающий за ним из тени, а у его ног лежит дохлая мышь. Он покачал головой, усмехнувшись, и снова сосредоточил взгляд на извивающейся под ним средиземноморской красавице, предостерегая её: — «Тише. Мы же не хотим всполошить весь дом»—. На самом деле его это не беспокоило; Монти спал как убитый в соседней гостиной, но осторожность явно бы не помешала. Тем не менее, на всякий случай, он накрыл губы Ксении своими, впихивая язык внутрь, одновременно продолжая покорять чужую жену в их супружеской постели. Некоторое время из спальни доносились только тихие вздохи, приглушенные стоны и влажные ритмичные шлепки плоти о плоть. Кен откровенно признавал, что он был много кем: высокомерным мерзавцем, бабником, подлецом — и даже, в редкие моменты самоанализа, мудаком, — но огромное количество любовных побед позволяло ему добавить к этому списку еще и «фантастического любовника». Реакция Ксении на его мастерские смены темпа, поз и напора была тому доказательством. К четвёртому разу, когда она кончила на его члене, жена Монтгомери почти полностью утратила даже те слабые попытки говорить, которые она предпринимала, когда Кен впервые «одолжил» её, как он предпочитал это называть. Не то чтобы он собирался ее украсть; черт, даже если бы он был из тех, кто хочет женится, на следующей неделе он улетал в Африку.. Гамми ничего не узнает, а Кен наконец-то получил то чего он лишился, и чего лишилась Ксения когда они впервые встретились, и она по непонятной причине предпочла ему его неказистого соседа по комнате. Она будет вспоминать эту ночь в своих грезах и, возможно, даже применит кое-что в постели со своим мужем. Блядь, да Гамми должен быть ему благодарен. По мере того как он приближался к своему финалу, Ксения чувствовала его нарастающее желание. Ее движения, становившиеся все более вялыми, по мере того как он приближался к эякуляции, обрели новую энергию. Ее подтянутые ноги обвили его, икры прижались к его бедрам, прижимая его к себе с той скудной энергией, на которую она еще была способна. Ее руки бесцельно скользили по его спине, словно она потеряла контроль не только над своими желаниями, но и над руками.

— "Кончай", — простонала она, когда он уткнулся лицом ей в шею, его член стремительно и неравномерно входил в нее.— "Кончи, пожалуйста, кончи, кончи в меня, любимый..."

Кен очнулся, отплевываясь от холодной воды, прервавшей его сон.

— «Вставай, вставай».— Голос Монтгомери доносился откуда-то сверху, как показалось Кену, но он не мог понять, где находится. Кен лежал на спине, и что-то тяжелое давило ему на грудь, он не мог поднять голову, чтобы увидеть, что это. После нескольких секунд безуспешных попыток пошевелиться он понял, что связан: руки прижаты к бокам и обмотаны какой-то тонкой веревкой, а ноги связаны за лодыжки.

— "Гамми, что--"

— «Ха!» — холодный и жестокий смех Монтгомери разнесся по волнам.— Гамми. Неужели ты до сих пор так обо мне думаешь? Все еще считаешь меня мягкотелым, избалованным первокурсником, которому нужно "закаляться"? Даже сейчас?» — Его лицо появилось прямо перед Кеном, на нем застыла пугающе спокойная улыбка.— «Даже на пороге смерти?»

Кен изо всех сил пытался вывернуться, но безуспешно.— "Гам... то есть, Монти, я... я не знаю, что ты думаешь, что я сделал, но мы можем поговорить об этом, чувак. Пожалуйста!"

Фыркнув, лицо Монти снова исчезло, оставив перед глазами Кена лишь залитое сумерками красное небо. Он услышал всплеск, затем еще один и еще один, медленный, размеренный ритм, но больше ничего, кроме плеска воды о борт лодки, не услышал. Теперь он попробовал соориентироваться. Очевидно, если он видел небо, значит, лежал на палубе. Под ним он слышал шуршание пластика. Может быть, брезента? Действие паралитика начало немного ослабевать, и он наконец смог приподнять голову настолько, чтобы увидеть баллон с аквалангом на своей груди, привязанный к нему той же тонкой веревкой, которая сковывала его руки. Однако, куда бы он ни повернулся, он не видел Монти. Зато он слышал его дыхание, прерываемое плеском воды и шорохом пластика о пластик. И он чувствовал, как с той же стороны доносится неприятный металлический запах. Когда стало ясно, что ответа не будет, Кен закричал: — «Пожалуйста! Зачем вы это делаете? Поговорите со мной!»

Всплески прекратились. — «Хорошо, хочешь поговорить? Давай поговорим, блядь, поговорим. У меня есть к тебе пара вопросов».— Монти снова появился в поле его зрения.— «Чья это была идея?»

— «Чья это была идея? Ты несёшь чушь...!» — Быстрый удар ногой в рёбра заставил Кена замолчать, прекратив его возмущённое нытьё.

— «Послушай меня, ты, кусок дерьма. Я дам тебе всего один шанс рассказать правду, и если ты это сделаешь, то, может быть... может быть! Я просто верну эту лодку к причалу и отпущу тебя. Но если нет...» — Едва заметная зловещая улыбка, которой он сопроводил фразу, выразила остальную часть мысли лучше, чем любые слова.

Кен сглотнул.— "Ладно. Ладно, чувак. Чья это была идея?"

Улыбка Монти сменилась гримасой, когда он провел языком по внутренней стороне губы. — «Я бы советовал не прикидывайся дурачком, но боюсь, ты не притворяешься. Но знаешь что? Я дам тебе небольшую веревку, и посмотрим, повесишься ли ты сам».

Он на мгновение вышел из поля зрения Кена, затем вернулся с ведром в руках. Когда он опрокинул его и поставил на палубу неподалеку, запах рыбьих потрохов и крови, который фотограф в своем наркотическом и паническом состоянии с трудом мог различить, стал невыносимым, вызвав у него рвотный рефлекс.

— «Ха! Согласен, эта штука довольно противная, если оставить её на летнем солнце. Но всё равно, она раздразнит акул, а это самое главное, правда, дружище?» — Монти рассмеялся над собственной игрой слов, как будто это было самым смешным на свете; увидев выражение лица Кена, смех перерос в настоящий хохот. — «Кажется ты начинаешь понимать, не так ли, дружище? У тебя есть один шанс сказать правду, иначе ты отправишься за борт. Но знаешь что? Чтоб тебе было проще, я расскажу то, что знаю наверняка, а остальное ты дополнишь сам. Может, я все-таки не такой уж и бесчувственный ».

— "Монти"

— "Тише, тише. Не трать силы. Они тебе, скорее всего, понадобятся. Так, на чём я остановился? Ах да."— Он поднял палец. — "Итак, во-первых, я знаю, что ты переспал с Ксенией. Не знаю, был ли это первый раз или вы изменяли мне годами, но думаю, что первый. Потому что..."— К первому присоединился второй палец. — "Кто-то накачал меня снотворным в последнюю ночь твоего визита. Не знаю, ты это или она, но знаю, что кто-то из вас. Я, может быстро пьнею, но не настолько. В-третьих, ты был единственным, с кем она могла мне изменить. Мы были неразлучны, почти не расставались ни на час. Все это знают, а ты... »— Он наклонился и ткнул Кена тремя пальцами в лоб, ударив его затылком о палубу.— «...ты, черт возьми, знаешь. Так что не пытайся притворяться, что это ты не трахал мою жену, дружище ».

Монти снова выпрямился на ведре, на его лице застыла презрительная усмешка. —«Итак, если вы хотите хоть как-то выбраться отсюда живыми, скажите мне: кто из вас это сделал? Чья это была идея?»

Кен облизнул губы, попытался заговорить, но не смог. Из его рта вырвалось лишь несколько запинающихся слогов, за которыми последовал жалобный: —«Монти, пожалуйста...»

—«Хорошо». —Монтгомери встал, отбросив в сторону ведро. —«Я дал тебе шанс, так что теперь...»

—"Ксении! Это была идея Ксении!"

Бывший врач посмотрел на своего бывшего друга, склонив голову набок, словно пытаясь расслышать какой-то отдаленный звук. Затем он выплюнул: «Чушь собачья».

— «Это правда! Это был первый раз и единственный раз, и это была её идея! Я не хотел, но она умоляла меня! Пожалуйста, клянусь!»

Фыркнув, Монтгомери насмешливо произнес:—«Ну да, конечно. После стольких лет она просто не смогла устоять перед твоими чарами, да? Не неси, блять, хуйни. В колледже только ты считал себя подарком для женщин, но никто с тобой бы не согласился. И уж точно сейчас твоя ценость не подросла. Ксения...»

— «Она хотела ребенка!»

Кен закрыл глаза, готовясь к удару, которого не последовало. Спустя несколько мгновений он позволил себе приоткрыть один глаз, чтобы увидеть Монти, стоящего над ним в полном изумлении, с неопределенным выражением лица. С губ вдовца вырвался сдавленный вопрос : — «Что?»

Кен воспользовался случаем, чтобы прийти в себя, сделал несколько глубоких вдохов, прежде чем начать рассказывать.— «Это правда. Прости, Гам, это правда. Она... Она сказала мне, что у тебя не может быть детей, а у неё может. Что... что вы говорили об усыновлении, но она хотела... своего собственного ребенка. Она сказала, что не хочет, чтобы это был ребёнок какого-то незнакомца, и я... ну, я буду отсутствовать долгое время. Достаточно долго, чтобы она помогла тебе понять, что я — лучший выбор».

— "Каким, блядь, образом то, что она переспала с моим другом, могло быть лучшим решением?"

— "Потому что... Я хочу сказать, посмотри на нас, чувак! Может, я и немного выше тебя, немного..." Он чуть не сказал «крупнее», но быстро поправился, чтобы избежать нежелательной ассоциации. «...более широкоплечий, но у нас одинаковые волосы и глаза, похожие лица... Просто... в этом был смысл." "

— "А ты хотел её трахнуть"

— "...Да. Извини, но да. Она тебя накачала... не знаю. Может быть, рогипнолом. Но мне она тоже что-то дала. Экстази. Прямо очень много. Без него... Ах, черт, Монти, я кусок дерьма. Я знаю это. Может быть, даже без экстази я бы это сделал, но с ним..."— Он попытался пожать плечами, но не смог. — "Не было ни единого шанса. Извини. Она была просто восхитительна."

— «И как бы она, черт возьми, объяснила беременность? Божественное вмешательство?»

— «Нет, — вздохнул Кен. — Она бы тебе рассказала. Обо всем. Включая... включая мою роль. Она сказала, что ты слишком горд, чтобы дать разрешение, но что ты любишь ее достаточно, чтобы простить ее со временем».

— "А ты."

— «Ксения... Она не была в этом уверена. Она так думала, но после её смерти я не знал, о чем конкретно ты знаешь и, поэтому держалась от тебя подальше».

Пока Кен говорил, Монти отвернулся от него, повернувшись лицом к морю, сгорбившись над перилами и так сильно вцепившись в них, что казалось, его ногти вот-вот пробьют корпус лодки. Его плечи вздымались и опускались, и связанному мужчине показалось, громкими рыданиями, поэтому он поспешил извиниться еще раз.— «Мне так, так жаль, Гам. Я был трусом. Но, черт возьми, если бы я знал, что ты скорбишь не только по Ксении...»

Все оставшиеся слова застряли в горле связанного человека, когда Монтгомери запрокинул голову и разразился громким смехом, звуки которого больше напоминали вопли гиены, чем что-либо, что мог бы издать человек. Тогда Кен понял, что рыдания были вызваны не горем, а весельем.

— «Монти», — снова начал он, но сумасшедший, который носил личину его друга, просто согнулся пополам от жалобного тона его слов, а на его лице быстро появилось выражение страха. Кен с тревогой повторил:— «Монти, почему...»

Задыхаясь, он выдавил из себя одно слово:— «Токофобия!»

Брови Кена нахмурились от недоумения. — "Токо... что?"— Этого было достаточно, чтобы Монтгомери снова разразился смехом, продолжавшийся достаточно долго, чтобы замешательство Кена сменилось гневом. — "О чём ты вообще говоришь?"

Монти сначала не ответил, вместо этого оттолкнулся от перил и начал ходить по палубе, занимаясь различными делами: проверял веревки, которыми был связан его враг, осматривал регулятор баллона с аквалангом и время от времени заглядывал за борт в воду, поглядывая на часы. И совсем не обращал внимания на крики его бывшего друга.

В конце концов, он сказал: — «Побереги дыхание. Оно тебе еще понадобится».

—«Монти, пожалуйста, остановись! Я понимаю, что ты злишься, но неужели...»

—«Токофобия, — сказал Монтгонери, на мгновение прервав свои приготовления, чтобы наконец ответить на предыдущий вопрос Кена, — это иррациональный страх перед беременностью и родами».

Кена пробрала ледяная дрожь. —"Монти"

—«У Ксении был один из самых острых случаев, о которых я слышала. Даже её психотерапевт говорил о этой фобии. Причины... Ну, сейчас это не имеет значения. Она хорошо её скрывала, но её так пугала сама мысль о беременности или родах, что она даже не могла смотреть телепередачи, в которых показывали сцену рождения ребёнка. Так что спасибо. Когда ты это сказал, я понял, что интуиция меня не подвела. Ксения... Она бы никогда мне не изменила. Никогда. Ни с тобой, ни с кем-то другим. Более того, если бы существовал хоть малейший шанс, что она могла забеременеть, она бы сделала всё возможное, чтобы прервать беременность. Так что, даже если бы моя жена и переспала с тобой по собственной воле, она бы ни за что не позволила тебе кончить в нее. Черт, да даже если бы ты надел презерватив, она бы, скорее всего, выпила таблетку экстренной контрацепции. Вот как она была напугана. Но ты...» — Он вынул разделочный нож из ножен, но пока ограничился лишь жестом.— «Ты, сука, накачал её наркотиками, как и меня. И изнасиловал её. И ты заставил меня сомневаться в ней. Сукин сын, ты заставил меня сомневаться в моей жене, когда она умирала у меня на руках. Я пытался... я, блядь, пытался скрыть это от неё и очень надеюсь, что мне это удалось. Даже если бы она мне изменила... она всё равно не заслужила такой смерти, словно сбылись её самые сокровенные страхи. Но не понимать, как такое могло произойти, а тем более почему... » — Лезвие дрожало в его руке, словно живое существо, готовое само по себе оборвать жизнь Кена, и только воля Монти удерживала его от этого.

Кен крикнул: — «Прости! Прости, Монти, мне жаль!»

—"О, конечно, теперь ты сожалеешь. Сожалеешь, мразь, что я тебя поймал. Сожалеешь, об этом сейчас..."

—«Нет! Нет, я пожалел об этом почти сразу же после того, как сделал! Вот почему я уехал рано утром! Потому что я не смог простить себе то, что я с ней сделал! И с тобой!»

—«А потом, после того, что случилось в Руанде, я... я всю жизнь был ужасным человеком. Я знаю это. Но сейчас я стараюсь стать лучше, стать хорошим человеком!» — Он отвернул голову, не в силах вынести ненавистный огонь, пылающий в глазах его последнего друга. — «Я заслужил это. Что бы ты ни задумал. Заслужил».

— « О и не сомневайся».— глаза Монти сверкнули.

Он позволил себе еще раз взглянуть на Монтгомери, надеясь, что выражение раскаяния на его лице поможет ему произнести мольбы. —«Я этого заслуживаю, а ты — нет. Не бери грех на душу. Пожалуйста, Монти. Ты хороший человек. Не делай этого. Отвези меня обратно на берег, и я признаюсь. Я отбуду любой срок, который мне назначат, и всю оставшуюся жизнь буду пытаться загладить свою вину перед тобой и делать все возможное на благо мира».

Монтгомери усмехнулся. — «Ага. Как будто я поверю хоть одному слову. Ты даже не смог сказать мне правду, когда у тебя был шанс признаться и, возможно, избежать своей участи. Вместо этого ты пошел ва-банк, предав не только меня и Ксению, но и ее память, лишь бы спасти свою шкуру».

Кен печально вздохнул. — «Да, я сделал это, чтобы спасти свою шкуру. Признаю это. Но я сделал это и для того, чтобы спасти тебя». — Монти снова рассмеялся, но Кен продолжил: —«Да. Я хотел... Я знал, что ты меня не отпустишь. Ты сказал, что "можешь", но если бы я сказал тебе правду, у нас бы даже не было даже этого разговора. Если бы я смог обмануть тебя, был бы шанс, что ты остановишься. Это убийство, Монти! Хладнокровное убийство! Я совершил ужасный поступок, и я заслуживаю наказания, но не ты должен быть палачем! Ты должен остаться хорошим человеком...»

Резкий удар ногой в ребра заставил фотографа замолчать, остались лишь болезненные стоны. —«Хорошим человеком, сука?», — выплюнул Монти, опускаясь на колени рядом со связанным мужчиной. — «Хорошим человеком!» —Один кулак схватил веревку, проходившую по его груди, и резко дернул, приблизив их лица на расстояние нескольких сантиметров друг от друга. — «Как я могу быть хорошим человеком, если позволю тебе жить? Как, Кен?»

—"Я..." — шлепок заставил его замолчать.

—«Ты изнасиловал мою жену. Ты убил её. Ты...»

—«Нет, — выдохнул Кен, — убийству! Это убийство! Это было просто... это не... это был несчастный случай! Это не убийство!»

—«Убил её, мразь! Ты убил ее, совершая преступление, — это то же самое, как если бы какой-нибудь наркоман случайно убил продавца, ограбив круглосуточный магазин. Убил мою Ксению, и я не позволю тебе выкрутиться, скользкий ублюдок!»

Монтгомери так сильно толкнул Кена обратно на палубу, что тот ударился головой об неё, стоя на ногах.— «Даже если бы я отвёз тебя на берег, даже если бы ты признался, даже если бы тебя наказали по всей строгости закона, ты бы получил несколько лет. Вероятно, тебе бы смягчили приговор, когда ты — будучи трусом — действительно столкнулся бы с последствиями своих действий. Нет. Нет, я не смогу бы называть себя мужчиной, тем более хорошим человеком, если позволю этому случиться. Поэтому я позабочусь, чтобы ты столкнулся с последствиями.»

С этими словами он вернулся к своим приготовлениям, передвигая ошеломленного Кена, который все еще приходил в себя после последних эффектов наркотиков и недавно полученного сотрясения мозга. Лишь когда Монтгомери несколько минут спустя появился в поле его зрения, фотограф смог задать вопрос: — «Что? Что ты собираешся...» —Слова затихли, когда он увидел новый предмет в руках Монти: якорь.

Отвечая на незаконченный вопрос, его похититель сказал: — «Я не смогу заставить тебя страдать так, как ты мучил мою бедную Ксению. Эта твоя...» — Он сделал небольшой пренебрежительный жест свободной рукой. — «...твоя боязнь в акул и близко не сравнятся с её фобией. Но...» — Он взял свободный конец веревки, привязанной к ногам Кена, и начал привязывать к ней якорь. — «Я всё ещё могу немного напугать тебя. Придётся довольствоваться этим. Смотри, я сейчас засуну тебе этот регулятор в рот, прежде чем сбросить тебя за борт. На той глубине, куда ты опустишься, у тебя будет минут шестьдесят воздуха, прежде чем он закончится, прежде чем он закончится, если, конечно, у тебя не начнется гипервентиляция». — Он хихикнул про себя. — «Ну, пусть будет полчаса. Этого времени вполне достаточно, чтобы акулы начали кружить вокруг тебя, особенно с учётом всей этой крови и кишок, которые я уже сюда набросал. Но я даю тебе выбор. Ты можешь выплюнуть регулятор и захлебнуться, что, уверяю тебя, ужасный и мучительной смертью. А вот остаться без воздуха в баллоне гораздо спокойнее. Ты скорее всего, ты даже не заметишь, как тебя отравит углекислый газ, почувствуешь головокружение и слабость, или же может потеряешь сознание раньше, чем это произойдёт. Звучит почти приятно, правда?»

Последний вариант он предложил с лукавой, ехидной ухмылкой: — «Если, конечно, акулы не доберутся до тебя первыми».

— «Не... Не делай этого», — сказал Кен, пытаясь использовать другой подход. — «Тебя поймают и посадят в тюрьму».

Монти пожал плечами. — «Может быть, но скорее всего, нет. В конце концов, у меня было больше двух лет, чтобы все это спланировать. Два года — это долго, особенно если учесть, что никому нет дела до твоей смерти. Единственный человек в мире, который мог бы подтолкнуть полицию к более тщательному расследованию, — это тот, кто и выбросит тебя за борт. Поскольку я смог на несколько часов подавить ненависть, которую испытывал к тебе, у меня есть все эти фотографии, на которых мы сегодня отлично порыбачили, демонстрирующие, что мы были в хорошем настроении и между нами не было вражды. Я скажу копам, что мы обсуждали завтрашний поход на дайвинг. Мы оба напились, и ты что-то говорила о ночном погружении, что я пресек перед сном. Но, конечно же, при всей своей заносчивости ты решил пойти без меня, чтобы доказать свою правоту или... что угодно. Я оставлю это на их усмотрение. А когда я проснулся... Ну, мы забыли поднять якорь перед тем, как я лёг спать, а ты, должно быть, был слишком пьян, чтобы об этом вспомнить. Так что нет, офицер, я понятия не имею, где он мог быть, когда упал за борт.

Кен прошипел: — «У них всё равно останутся данные GPS! Они найдут меня, особенно связанным вот так!»

— «Хм», — задумчиво произнес Монти. — «А знаешь, это здравая мысль. Может быть... » Он подождал, пока с Кена спадет напряжение, прежде чем продолжить: «...Может быть, поэтому я и использовал веревку из виналона».

— "... Чего?"

— «Виналон. Поливиниловый спирт. Разлагается в воде. Не мгновенно, особенно когда их так много, но к тому времени, как я проснусь, скажем, в десять утра с ужасным похмельем, «пойму», что тебя нет, позвоню в береговую охрану, и они смогут отправить кого-то на поиски... ну, я думаю, у него будет, наверное, шестнадцать часов, чтобы раствориться? Нет, веревки, которые тебя связывали, к тому времени уже давно исчезнут. И даже если на твоем теле что-то и останется, этот материал используется во многих сферах, в том числе, как ни странно, в качестве наживки для некоторых видов рыбной ловли. Думаю, именно для этого я его и использую, верно? Ну а с чем не справится море, справится рыба, в том числе с любыми следами от веревок. Ну, если, конечно, тебя вообще найдут, учитывая, сколько акул привлечет эта приманка. Кстати, мне кажется, им пора перейти от закусок к основному блюду, не так ли?»

Кен, конечно, сопротивлялся. Его телодвижения позже напомнили Монти об одной из рыб, пойманных им сегодня, они боролись за жизнь, каждый по-своему: рыба хотела вернуться в море, а одурманенный наркотиками и связанный человек отчаянно пытался удержаться в лодке. Ни кому из них это не удалось. Прежде чем Монти наконец выбросил его за борт с громким ревом и рывком, ему все же удалось засунуть мундштук регулятора в рот Кену. Фотограф ударился лицом о воду, от удара баллон с воздухом вонзился ему в грудь. Он крепко вцепился зубами в силикон между ними, рефлекторно удерживая единственный оставшийся источник кислорода на месте, пока пытался перевернуться на спину. Если бы он только мог выплюнуть его и снова умолять Монтгомери, тот наверняка бы его выслушал. Наверняка он одумался бы. Наверняка его добрый друг не стал бы доводить дело до такого безумия, какие бы проступки он ни совершил. Затем рядом с ним плюхнулся еще какой-то предмет, и через секунду его снова утащило под воду. Когда якорь устремился ко дну, увлекая за собой Кена, тот впервые с тех пор, как оказался в воде, открыл глаза. Этого не может быть. Не может быть. Не может...

Якорь ударился о морское дно, положив конец погружению. Инерция потащила Кена почти вплотную к якорю, но потом плавучесть взяла свое, и он медленно поднялся на пару метров над коричневым песком, который в сумерках казался почти серым.Он посмотрел вверх и почти разглядел очертания лодки, которая была так близко и в то же время так далеко, словно поверхность Луны. Кен забился в путах, страх и адреналин придавали ему сил; он мог поклясться, что почувствовал, как путы ослабевают. Может, веревки растворяются быстрее, чем рассчитывал Монти? Или, может, он связал их недостаточно крепко? Может быть... Может, и был шанс. Час. Монти сказал, что у него будет запас воздуха примерно на час, если он будет сохранять спокойствие. Он был уверен, что сможет отцепить якорь, если ему удастся освободиться. Да, именно так. Тогда он начнет всплывать так быстро как только сможет или, может быть, ему нужно будет двигаться медленнее? Он слышал о кессонной болезни, но... нет, это проблема на будущее. А пока — напрячься, чтобы освободиться от канатов, и... и...

На переферии зрения Кен что-то увидел. Что-то большое. Он резко повернул голову, пытаясь разглядеть что это, и желчь подступила к горлу. Он вглядывался в полумрак, за круг относительного света, позволявшего ему долгое время видеть песок и водоросли в монохромном изображении, прежде чем... ничего.

Ему почти хотелось рассмеяться, хотя это и могло бы обернуться катастрофой, но это пустяк.

Ничего. Слава Богу, ничего...

Затем в темноте что-то сдвинулось...