Дяденьки полицейские

От автора:

Эту новеллу я писал почти четыре года. Всё началось с короткого рассказа — сцены, где Полина впервые появилась в гараже. Думал, что будет один небольшой рассказ, но история не закончилась.

Потом приходила гаражная муза и говорила голосами Полины, Юли, Ивана. Садилась рядом и спрашивала: «Ну что, дяденька писатель? А дальше?» — и я писал дальше. Главы рождались сами, герои жили своей жизнью.

Четыре года прошло. Теперь всё готово.

Глава 1. Страж порядка.

Вообще-то я патрульный полицейский, но иногда, когда хочется придать своей работе больше значимости или когда разговариваю с теми, кто смотрит на меня снизу вверх, я называю себя стражем порядка. Звучит гордо, почти как в старых фильмах, где полицейские были героями, а не просто людьми в форме. После армии, когда я уволился в запас и понял, что гражданская жизнь встречает меня не с распростёртыми объятиями, я начал работать в милиции — тогда ещё в милиции, а не в полиции, — в звании сержанта. Потом, по указу президента страны, милиция стала полицией, и я стал полицейским, хотя по сути ничего не изменилось — та же форма, те же вызовы, те же люди, только название другое.

Почти пятнадцать лет я охранял порядок в нашем подмосковном городке — не в Москве, не в области, а в том самом городе, где все знают всех, где каждый второй — твой знакомый или сосед, а каждый третий — твой должник или недоброжелатель. Работа, в общем-то, непыльная — не то что в участке, где сидят оперативники, или в ОМОНЕ, где каждый день риск. У нас — патрульная служба, и она, если честно, прилично оплачиваемая, да и привилегии и уважение прилагались, особенно если ты работаешь не первый год и тебя знают в городе. Продавцы в магазинах здороваются первыми, соседи кивают, когда ты идёшь по улице, а если кто-то из местных хулиганов видит тебя на дежурстве, то предпочитает убраться подальше.

Двенадцать часов отдежурил — это стандартная смена, — катаясь по городу на служебном авто, потом сутки выходные, и так по кругу. За это время накатываешь по городу не один десяток километров, смотришь на улицы, на дома, на людей, которые торопятся по своим делам. Вызовы в основном по мелким происшествиям — пьяный муж, который не может найти дорогу домой и уже начал стучать в чужую дверь; наркоманы, которых соседи выгнали из подъезда; воровство в магазинах, когда какой-нибудь школьник пытается стащить шоколадку или бутылку вина; драки по-пьяне у кабака, где два бывших друга не поделили женщину или бутылку. На что-то серьёзное выезжали силовики — убийства, разбои, крупные ограбления, — а наша доля, доля патрульных, это бытовуха, рутина, которую надо пережить и забыть. Пару вызовов за дежурство, а в основном катаемся по городу и общаемся с напарником, слушаем радио, переговариваемся с диспетчером, который иногда напоминает нам, что мы ещё не у себя дома. А если напарник толковый — не болтливый, но и не молчун, — и с ним на одной волне, то и нескучно, и время пролетает незаметно, и даже ночные смены, когда город засыпает и на улицах только редкие прохожие, не кажутся такими долгими.

В последнее время у меня был такой напарник. Ивану было примерно, как и мне — около сорока лет, и я сразу почувствовал в нём родственную душу. Он тоже был женат, тоже носил на пальце обручальное кольцо, которое иногда снимал, чтобы оно не мешало при задержаниях, и тоже был сержантом, как и я, так что мы были на равных, без лишних формальностей и субординации. Болтали мы с ним о музыке — каждый называл свои любимые группы, и иногда спорили до хрипоты, — о политике, которую обсуждали негромко, чтобы никто не услышал и не доложил куда надо; о кулинарии, потому что оба любили готовить, и я узнал от него несколько рецептов, которые потом пробовал дома, — но в основном о женщинах, как два нормальных мужика, которые на дежурстве видят их больше, чем дома. Мы обсуждали, кто из прохожих красивее, кто на кого смотрит с интересом, кто бы мог стать нашей фантазией на эту смену, и в этих разговорах было что-то живое, что-то настоящее, что делало нашу работу не просто обязанностью, а чем-то осмысленным.

***

Иван предложил хорошую идею — он, как всегда, думал на шаг вперёд, и когда он сказал, что у него есть план, я сразу понял, что это будет что-то стоящее. Ему в наследство от тестя достался гараж недалеко от центрального рынка — старый, железный, но крепкий, с бетонным полом и высокими потолками. Гараж был большой, на две машины, и это был не просто навес, а полноценное помещение, которое можно было оборудовать под что угодно. Он предложил, чтобы не торчать полусуток в служебном автомобиле, оборудовать в гараже дежурный пункт — уютное место, где можно было бы отдохнуть между вызовами, не чувствуя себя загнанными в угол.

Контроль над нами был через радиостанцию в служебном автомобиле — если нас не было на связи, диспетчер мог забеспокоиться, так что мы не могли просто бросить машину и уйти в гараж. Вот он и спланировал, как использовать гараж во время дежурств: автомобиль загонять в гараж, чтобы никто не видел, что мы не на маршруте, и прятаться там, а сами на диване у телевизора, с чашкой кофе и с чувством, что мы не просто работаем, а живём. Идея мне понравилась с первого же слова — я представил, как мы сидим в тёплом, светлом помещении, смотрим фильм, слушаем музыку, обсуждаем всё, что приходит в голову, и мне стало тепло на душе.

Мы в свои выходные сделали ремонт — Иван привёз краску и гипсокартон, мы утеплили стены, чтобы зимой не мёрзнуть, провели электричество, заделали все щели, и через пару дней гараж перестал быть просто гаражом. Мы устроили за перегородкой туалет и душевую кабинку, купили в комиссионке холодильник, телевизор, микроволновку, и теперь у нас было всё, что нужно для комфортной жизни на дежурстве. Холодильник гудел негромко, телевизор показывал старые фильмы, микроволновка разогревала обед, который мы приносили из дома, и я чувствовал, как это место становится для нас вторым домом.

Получилось уютное гнёздышко, где, когда нет вызовов, мы могли отдыхать, смотрели фильмы, растянувшись на диване, и я чувствовал, как напряжение уходит, как мышцы расслабляются, как я закрываю глаза и позволяю себе хотя бы на час забыть, что я на работе. Можно было даже и подремать — Иван всегда будил меня, когда поступал вызов, и я успевал надеть ботинки и выбежать к машине. Такая работа была в кайф — я чувствовал, что мы нашли лазейку, которая позволяла нам не просто выживать на дежурствах, а жить, наслаждаться каждой минутой. А если вызов, домашние тапочки меняли на ботинки и на газ — быстро, слаженно, как два опытных бойца, — а потом, когда всё заканчивалось, обратно в гараж, снова в тапочки, снова на диван, снова в ту жизнь, которую мы сами себе создали.

***

— «107, ответьте!» — услышали мы женский голос диспетчера, и я почувствовал, как внутри меня что-то ёкнуло — не от испуга, а от того, что спокойный вечер, который мы проводили в гараже, смотрели какой-то старый фильм и пили чай, неожиданно оборвался. Динамик в машине, который мы оставили включённым на всякий случай, вдруг ожил, и я услышал в голосе диспетчера ту самую нотку, которая появляется, когда что-то серьёзное.

— «Сотый, 107 слушает, приём!» — ответил Иван, и я видел, как он мгновенно собрался, как его расслабленная поза сменилась напряжённой, как он выпрямился на сиденье, готовый к действию.

— «107, по адресу Смоленская-3 замечена девушка, которая, похоже, распространяет наркотики. Был звонок от соседей!» — голос диспетчера звучал чётко, без лишних эмоций, но я чувствовал, как внутри меня поднимается привычное дежурное напряжение, которое всегда сопровождает вызовы.

— «107 принял, выезжаем!» — ответил Иван, и я видел, как он уже заводит двигатель, как его руки ложатся на руль, и как машина рывком выезжает из гаража, оставляя позади уют и покой.

Через пять минут мы уже были по адресу — Смоленская-3, тихая улица на окраине города, где дома стояли старые, деревянные, с палисадниками, и где в это время уже было темно и безлюдно. В тени дома стояла девушка — я увидел её силуэт, когда мы подъезжали, и в тот же момент она, заметив полицейскую машину, рванула за угол дома, и я слышал, как её шаги, быстрые и лёгкие, застучали по асфальту. За рулём был Иван, я выскочил из авто — дверь хлопнула за мной, — и, не раздумывая, побежал за дом навстречу беглянке, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь, как сердце начинает биться быстрее. Иван на авто медленно стал заезжать за угол, куда скрылась подозреваемая, и я видел, как его фары освещают тёмный проход между домами, как они выхватывают из темноты её фигуру, которая бежит, не разбирая дороги.

Девушка, не видя меня за углом, наскочила прямо в мои объятья — я почувствовал, как её тело, лёгкое и податливое, врезается в меня, как она вскрикивает от неожиданности, как она пытается оттолкнуться, но мои руки уже сомкнулись вокруг неё.

— «Стоять! Вы арестованы!» — схватил я её за руку, и я чувствовал, как её запястье, тонкое и хрупкое, дрожит под моими пальцами.

Девушка сильно дёрнулась — я видел, как её плечи напряглись, как она попыталась вырваться, но поняв, что не вырваться, она смиренно ослабла, и я чувствовал, как её тело, которое только что было напряжено, как струна, вдруг обмякло, как она выдохнула, сдаваясь.

Я усадил её на заднее сиденье подъехавшего автомобиля — её ноги, стройные и длинные, касались пола, — и стал изучать содержимое её сумки. Там был паспорт, мятая пачка сигарет, косметика, и я видел, как её руки, сложенные на коленях, дрожат, как она смотрит в пол, не поднимая глаз. За подкладкой сумки были запрятаны несколько пакетиков — я нащупал их пальцами, вытащил, и я чувствовал, как они холодят руки, как они плотно упакованы, и я знал, что это не просто мусор. Я открыл паспорт, и я видел, как её имя напечатано чёрными буквами на бланке.

— «Так, Полина Полкина, 19 лет!» — стал изучать её паспорт, и я слышал, как мой голос звучит строго, как я стараюсь быть сухим и официальным, хотя внутри меня что-то ёкает от того, что она так молода. — «Пакетики, скорее всего с наркотиками! Сейчас отвезём тебя в отдел, и сидеть тебе, девочка, лет так пять-шесть!»

Я переложил наркотики в специальный для этого пакет, чувствуя, как они шуршат пластиком, и убрал его в нагрудный пакет, и я видел, как её глаза, огромные и серые, следят за каждым моим движением, как в них отражается ужас и отчаяние. Девочка вся съёжилась — я видел, как её плечи сжались, как она стала меньше, как она вжалась в сиденье, — и заплакала, и я слышал, как её всхлипывания, тихие и сдавленные, заполняют машину, и я чувствовал, как внутри меня поднимается что-то, похожее на жалость.

Иван завёл авто — двигатель заурчал, и я чувствовал, как машина трогается с места, как она плавно выезжает на дорогу. Я внимательней посмотрел на задержанную — она была ангельски красива, я видел, как её лицо, освещённое тусклым светом приборной панели, выглядит почти нереальным, как её большие серые глаза, полные слёз, смотрят на меня, как её миниатюрный носик, её привлекательные губки, которые дрожат, её светло-русые короткие волосы, которые прилипли к вискам от пота. Сама невинность — я смотрел на неё и не мог поверить, что она — та самая распространительница наркотиков, что она могла быть преступницей, и я чувствовал, как внутри меня что-то колеблется, как я начинаю сомневаться в том, что мы делаем.

— «Дяденьки полицейские...!» — взмолилась она, и я слышал, как её голос, тонкий и дрожащий, просит о пощаде, как он ломается от отчаяния. — «Отпустите меня, пожалуйста, я больше не буду! Ну, пожалуйста!»

— «Простить, понять..., раньше надо думать! Детский сад!» — усмехнулся Иван, и я слышал в его голосе привычную иронию, но чувствовал, что даже он, циник, не может оставаться равнодушным к её слезам.

— «Дяденьки полицейские, пожалуйста, отпустите меня!» — продолжала гундосить она, и я слышал, как её голос становится всё более отчаянным, как она повторяет эти слова, как заклинание, как будто думает, что если сказать их достаточно много раз, то мы передумаем.

— «Закон не позволяет нам отпускать преступников!» — назидательно произнёс я, и я слышал, как мой голос звучит твёрдо, хотя внутри меня разрывается жалость, и мне жалко было девушку, я видел, как она плачет, как она дрожит, как она сжимается, будто пытается стать невидимкой, но Закон суров — я знал это, я выучил это за пятнадцать лет службы, и я не мог его нарушить, даже если мне хотелось.

— «Дяденьки полицейские, простите меня, я всё для вас сделаю, что хотите, сделаю! Хотите я у вас отсосу!»

— «Что сделаешь?» - удивлённо произнёс я.

— «Ну, минет вам сделаю! Я очень хорошо это умею!» - девушка продолжала нас умолять.

Я и Иван переглянулись — наши взгляды встретились в зеркале заднего вида, и я увидел в его глазах тот самый знакомый блеск, который появлялся у него, когда он видел что-то действительно стоящее. По его взгляду было ясно, что он заинтересовался — не просто из любопытства, а по-настоящему, и я чувствовал, как его интерес передаётся мне, как он заполняет салон автомобиля, делая воздух плотным и горячим. Наверно в моём взгляде тоже был интерес — я чувствовал, как мои глаза блестят, как я смотрю на неё, на её лицо, на её губы, на её тело, и как внутри меня поднимается что-то, что я не испытывал уже много лет.

Я и он давненько были женаты — годы семейной жизни, уютные вечера, общие планы, но и рутина, которая незаметно съедает страсть, — и изменить своим жёнам тоже давно хотелось. Мы часто это обсуждали — в гараже, за кружкой чая, когда дежурство было скучным, — говорили о том, как было бы здорово оказаться в ситуации, где можно позволить себе то, о чём мы только мечтали. Но просто для этого не было времени и места — работа, дом, бесконечные смены, и в отпуск тоже с женой и детьми, на море или в деревню, где всё расписано по минутам, и ни одной свободной секунды. А Полина была неимоверно красива и сексуальна — я смотрел на неё, на её ангельское лицо, на её стройное тело, и я чувствовал, как внутри меня просыпается желание, которое я сдерживал годами, и как оно пульсирует в такт сердцу.

Иван глазами показал мне, что он за — его взгляд был красноречивее любых слов, и я кивнул ему, чувствуя, как внутри меня всё сжимается от предвкушения, как воздух становится гуще, как время замедляется, и я знал, что назад пути нет, что мы уже приняли это решение.

— «У обоих отсосёшь?» — включился в беседу напарник, и я слышал, как его голос звучит ровно, но в нём чувствуется напряжение, которое он старается скрыть.

— «Да, как захотите!» — в голосе Полины послышались нотки надежды — я слышал, как она цепляется за эту возможность, как она готова на всё, чтобы избежать тюрьмы, и я чувствовал, как её голос дрожит от смеси страха и готовности.

— «Хорошо! Как исключение, мы можем тебя простить на первый раз! Но, если пообещаешь нам больше не продавать наркоту!» — назидательно сказал я, и я чувствовал, как мой голос звучит твёрдо, хотя внутри меня всё дрожит от предвкушения, и я чувствовал, как приятно заныло в паху, как кровь приливает к члену, делая его твёрдым и напряжённым.

— «Обещаю! Больше не буду!» — по-детски защебетала девушка, и я слышал, как её голос становится почти счастливым, как она готова обещать что угодно, лишь бы её отпустили, и я чувствовал, как внутри меня поднимается странное чувство — смесь власти, желания и почти отцовской нежности.

— «Сотый, это 107, по адресу никого уже не было!» — включил я рацию, и я слышал, как мой голос звучит спокойно и профессионально, как будто ничего не происходит, и я чувствовал, как динамик отвечает мне привычным шумом.

— «107, понятно, отбой!» — ответил диспетчер, и я выключил рацию, чувствуя, как внутри меня всё сжимается от мысли о том, что мы сделаем дальше.

Машина въехала в гараж — я слышал, как колёса шуршат по бетонному полу, как двигатель урчит, затихая, и как свет фар выхватывает из темноты стены, уставленные инструментами и коробками. Иван нажал кнопку пульта, и жалюзи ворот гаража закрылись с тихим, металлическим шорохом, отсекая нас от внешнего мира, оставляя нас в этом тёплом, защищённом пространстве. Мы вышли из машины — я слышал, как дверцы хлопают, как наши шаги отдаются по бетонному полу, — и перешли в зону отдыха, где горел торшер, создавая мягкий, уютный полумрак.

Я уже другим взглядом осмотрел девушку — торшер хорошо освещал её, и я видел каждую деталь: её лицо, её руки, её тело, которое пряталось под нелепой одеждой. Несмотря на кроссовки, рваные джинсы и тёмно-серый балахон почти до колен, я видел, что у девушки отличная фигура — стройные ноги, тонкая талия, округлые бёдра, которые угадывались под свободной тканью, — подстать её ангельскому личику, и я чувствовал, как внутри меня поднимается волна желания, которая становится всё более неудержимой.

Я и Иван уселись на диван — мягкая обивка приняла нас, и я чувствовал, как его тело рядом, как он тоже напряжён в ожидании, — и в ожидании смотрели на нашу арестантку. Полина подошла к нам — я слышал, как её шаги, лёгкие и неслышные, касаются пола, — и опустилась перед нами на колени, и я видел, как её колени касаются мягкого ковра, как она устраивается поудобнее, как её глаза, огромные и серые, смотрят на нас снизу вверх с тем самым выражением, которое заставляет сердце биться чаще.

— «Доставайте!» — выпалила она, и в её голосе слышалась решимость, смешанная с волнением.

Я с Иваном переглянулся — наши взгляды встретились, и мы одновременно поняли, что назад пути нет, — и стал расстёгивать свои форменные брюки. Я слышал, как шипит молния, как ремень с тихим звоном расстёгивается, и я чувствовал, как мои пальцы дрожат от нетерпения. Расстегнув ремень и пуговицы ширинки, я стянул штаны вместе с трусами на колени, и я чувствовал, как прохладный воздух касается моего члена, который уже напрягся в предвкушении услады, готовый к употреблению. Я скосил взгляд на Ивана — его боец тоже был возбуждён, и я видел, как он стоит, твёрдый и напряжённый, пульсирующий в тусклом свете торшера. Впервые я увидел его писун в рабочем состоянии — всегда считал, что я обладатель большого члена, но он уступал на пару сантиметров органу напарника, и я чувствовал, как внутри меня поднимается странное чувство — смесь удивления, уважения и возбуждения от того, что мы здесь, что мы делаем это вместе.

Полина деловито взяла в правую ладошку ствол моего члена — её пальцы были тёплыми, мягкими, уверенными, — а левая ладошка обхватила ствол Ивана. Её руки заходили по нашим членам синхронно, ритмично, и я чувствовал, как её пальцы скользят по моей коже, сжимая, поглаживая, дразня. Головка девушки сначала нагнулась к моему члену — я видел, как её светлые волосы упали вперёд, касаясь моего живота, — и её розовый язычок, влажный и тёплый, лизнул мою головку, и я почувствовал, как по телу пробегает электрический разряд. Затем она повернулась к члену моего напарника и сделала то же самое, и я слышал, как Иван тихо выдохнул, чувствуя её прикосновение. Мы с ним стали тихо посапывать от эмоций — я слышал его дыхание, чувствовал, как оно становится более частым, как он сдерживается, стараясь не застонать слишком громко.

Девушка снова склонилась к моему паху, и я видел, как её губы приоткрылись, как она выпустила тонкий ручеёк слюны, и я чувствовал, как тёплая влага касается моей кожи, как она растекается по моему члену, и она растёрла её ладонью по стволу, делая его скользким, влажным, готовым к следующему прикосновению. Её тёплый ротик обволок мою глянцевую головку — я почувствовал, как её губы сомкнулись вокруг неё, как её язык коснулся уздечки, как она создала вакуум, от которого по позвоночнику пробежала дрожь. Её зубки, губы, язычок заиграли на моём члене, словно на флейте — я чувствовал, как она то вбирает меня глубоко, почти до горла, то выпускает, оставляя во рту только головку, которую дразнит её быстрый, подвижный язычок, обводя по кругу, касаясь самых чувствительных мест. Я заурчал от удовольствия, чувствуя, как волна наслаждения разливается по телу, как она поднимается от паха, разливаясь по животу, по груди, по всему телу.

Но голова девушки отринула от моего чувствительного органа — я почувствовал, как её губы скользят по головке в последний раз, оставляя влажный след, — и её ротик перекинулся на члена Ивана, и я слышал, как он выдохнул громче, чувствуя её ласки. Её рука продолжала теребить мой член, сжимая его, поглаживая вдоль ствола, и это тоже было приятно, но с ласками женского рта это было не сравнить — я чувствовал, как моя головка, всё ещё влажная от её слюны, пульсирует в ожидании, как она ждёт возвращения, как каждый нерв в ней натянут до предела. Я и моя головка с нетерпением ожидали возвращения — я смотрел, как она работает над Иваном, как её голова двигается вверх-вниз, как её щёки втягиваются, и я чувствовал, как внутри меня нарастает желание.

И вот снова женский ротик вывел меня на новую волну блаженства — я почувствовал, как её губы сомкнулись вокруг моей головки, как её язык обвил её, как она вобрала меня глубоко, почти до самого основания, и я застонал, чувствуя, как волна нарастает, как она становится всё более мощной, всё более неудержимой. Полина делала минет умело и возбудительно — я чувствовал, как она знает, что делает, как она чувствует каждое моё движение, каждое моё дыхание, как она подстраивается под мой ритм, и я хотел удержать и продлить моменты приятных ощущений, хотел, чтобы это продолжалось вечно. Но где-то в моих коленях завибрировал спазм — я чувствовал, как он поднимается выше, как он разливается по бёдрам, по пояснице, и яички сжались, подтянулись, готовясь к финалу. Я попытался сдержаться, сжал зубы, напряг мышцы, но это было не в моих силах — поток было уже не остановить, я чувствовал, как заряд поднимается по стволу, как он достигает головки, как он готов выплеснуться. Я громко зарычал — не сдержанно, а дико, как зверь, — и стал выплёскивать сперму в ласкающий ротик, чувствуя, как горячие, густые струи наполняют её рот, и я видел, как её кадык двигается, глотая, как она не останавливается, продолжает принимать меня. Девушка, не выпуская головку, опытно проглатывала мой поток — я чувствовал, как её язык продолжает ласкать меня даже во время оргазма, как она высасывает до последней капли, и мои ноги перестали дёргаться, руки, прижимавшие её затылок, ослабли, и я откинулся назад, тяжело дыша, чувствуя, как внутри меня воцаряется долгожданная пустота.

Полина, воспользовавшись этим — я чувствовал, как её губы скользят по моей головке в последний раз, — быстро перекинулась на члена Ивана, и я видел, как она вобрала его в рот, как её голова задвигалась быстрее, более агрессивно, и через минуту он тоже взвыл, засучив ногами, и я слышал, как он кончает, как его сперма заполняет её рот, и она снова глотает, не останавливаясь, и я смотрел на это и чувствовал, как внутри меня поднимается благодарность и удивление.

«Ну, что, дяденьки полицейские, понравилось? — улыбчиво произнесла Полина, облизываясь липкими губами, и я видел, как её язык скользит по губам, собирая остатки, как её глаза блестят, как она улыбается той самой улыбкой, которая появляется у женщины, когда она знает, что сделала всё правильно, что она довела нас до грани и заставила переступить её. — Правда, я молодец?»

— «Молодец, молодец. Можешь идти, свободна! Надеюсь, больше не будешь торговать наркотой!» - похвалил я её.

Полина взяла с переднего сидения авто свою сумочку и замялась.

— «Дяденьки полицейские, отдайте мне мои пакетики! Мне их надо вернуть!» - умоляюще попросила она.

— «Не наглей! Ты, что думаешь, что мы отдадим тебе наркоту? Ты хочешь, что нас в тюрягу посадили за распространение наркотиков?» - возмутился я.

— «Дяденьки полицейские, если я их не верну, меня на счётчик поставят!»

— «В смысле на счётчик?» - вступил в полемику Иван.

— «Ну, не знаю, заставят бесплатно продавать, и трахать будут... тоже бесплатно!»

— «Так ты ещё и проституцией занимаешься?» - уточнил я.

— «Нет, я не проститутка!» - возмутилась Полина: - «Но если я не верну, они заставят меня этим заниматься!»

Я в недоумение переглянулся с напарником.

— «Хорошо, мы вернём тебе твою дурь, чтобы тебя бесплатно не трахали! Но для этого тебе придётся трахнуться с нами!» - неожиданно для меня, предложил Иван.

Я об этом подумал, но предложить не осмелился. Трахнуть такую нимфетку было очень заманчивым предложением.

— «Хорошо, я согласна!» - мгновенно согласилась Полина: - «Только, если в попу, то только со смазкой!»

Я аж чихнул, от такой перспективы.

— «Договорились, иди в душ, помойся, там, на полке полотенце!» - поставил точку в сомнениях, сказал я.

— «107, приём!»

— «Ёбж...!» - Иван выругался матом.

Я влез в служебный автомобиль и взял в руки микрофон.

— «100, 107 на приёме!»

— «107, по адресу Маяковского 11 пьяный дебошир!»

— «100, сигнал принят, выезжаем!»

Застегнув брюки, мы уселись в машину.

— «Жди, мы скоро, посмотри пока телевизор!»

***

На обратном пути Иван приостановился у аптеки.

— «Андрей, раз девушка хочет со смазкой, будет ей смазка. Да и презервативы тоже не помешают!» - напарник накинул на форму плащ и вошёл в аптеку.

Когда мы вернулись в гараж. Полина, укутавшись в плед, крепко спала на диване. Я залюбовался спящей девушкой. Само целомудрие. Мы не стали её будить, поочереди освежились под душем. Положив презервативы и лубрикатор на столик, голыми уселись на диван. Я медленно потянул плед с Полины. Оголились её груди. Как я и полагал, они были идеальными. Конической формы, почти второго размера, с острыми небольшими сосками. Я не выдержал и ладонью погладил их. Ладонь Ивана присоединилась. Девушка открыла глаза.

— «Ой, дяденьки полицейские, а я уснула!» — захлопала она своими невинными глазками, и я видел, как в их глубине прячется та самая хитрая искорка, которая появляется у женщины, когда она знает, что делает, и знает, что делает это хорошо. Она притворялась, и мы оба знали, что она притворяется, но это только добавляло остроты моменту, делало его более игривым и возбуждающим.

Увидев, что дяденьки полицейские совсем голые — наши члены всё ещё стояли, влажные после её ласк, пульсирующие в прохладном воздухе комнаты, — она игриво разыграла радостное удивление, и я видел, как её брови приподнялись, как её губы сложились в удивлённую улыбку, и как её глаза расширились, изображая наивность. Потянувшись своим молодым, гибким телом — я слышал, как хрустнули её позвонки, как она потянулась, прогибаясь в спине, и я видел, как её груди поднялись, открываясь моему взгляду, — она приподнялась и уселась между нами, и я чувствовал, как её бёдра касаются моих, как её тёплая кожа прижимается к моей. Плед, который укрывал её, сполз на её бёдра, открывая её груди, её живот, её плечи, и я смотрел на неё, чувствуя, как внутри меня поднимается новая волна желания.

Левая рука Полины приятно легла на мой член — я чувствовал, как её пальцы, тёплые и мягкие, обхватывают мой ствол, сжимая его, поглаживая, — а правая рука легла на член моего напарника, и я видел, как её пальцы обхватывают его, как она чувствует его твёрдость. Ладошки задвигались по нашим, набиравшимся твёрдостью, стволам — я чувствовал, как её пальцы скользят по моей коже, как они сжимаются и расслабляются в ритмичном, синхронном движении, и я слышал, как Иван тихо выдыхает, чувствуя её ласки, как его дыхание становится более частым и прерывистым.

Я склонился и поцеловал её притягательные губы — они были мягкими, влажными, пахли мной и Иваном, и я чувствовал, как этот вкус смешивается с её собственным, сладким и возбуждающим. Девушка ответила, умело коснувшись моего языка своим, и я чувствовал, как её язык скользит по моему, как она играет с ним, как она дразнит меня, заставляя хотеть её ещё сильнее. Иван тоже пригнулся к её личику — я видел, как его голова склоняется над ней, как его губы касаются её щеки, её виска, и Полина целовалась то со мной, то с Иваном, и я чувствовал, как её голова поворачивается от одного к другому, как её губы переходят от моих к его, и как она не выпускает из своих игривых ладошек наши члены, продолжая ласкать их, сжимать, поглаживать в такт своим движениям.

Я тоже стал водить ладонью по её телу — по её грудям, которые были упругими, тёплыми, с твёрдыми сосками, которые упирались в мою ладонь, — по её животу, гладкому и плоскому, по её бёдрам, мягким и округлым, чувствуя, как её кожа горит под моими пальцами, как она вздрагивает от каждого моего прикосновения. Мои пальчики спустились между её ножек, нащупали скользкие складочки — я чувствовал, как влажно там, как горячо, как она уже готова, и когда мои пальцы коснулись её клитора, она охнула, призывно раздвинула ножки, открывая мне доступ, и я чувствовал, как её тело подаётся навстречу моим пальцам, как она хочет этого. Руки Ивана тоже исследовали молодое тело девушки — я видел, как его пальцы скользят по её груди, по её животу, как они касаются её ягодиц, сжимая их, и наши пальцы встретились в её промежности, и я чувствовал, как наши руки касаются друг друга, как мы оба ласкаем её, и я слышал, как она тихо постанывает от наших прикосновений.

Иван властно потянул голову девушки к своему вздыбленному члену — я видел, как его рука легла на её затылок, как он направляет её, и Полина послушно приняла его в свой рот, удобно расположившись на коленках на диване, и я видел, как она наклонилась, как её спина выгнулась, как она начала двигать головой в ритме, который задавал Иван. Плед полностью сполз с неё, открывая моему взору всё её тело — её длинную, изящную спину, её узкую талию, её округлые, упругие ягодицы, которые поднимались и опускались в такт её движениям. Перед моим взором предстал дивный задик девятнадцатилетней девушки — я смотрел на него и чувствовал, как внутри меня поднимается волна желания, как мой член пульсирует в такт сердцу, готовый к новому действию. Вид был зачётный и возбудительный — я видел, как её ягодицы подрагивают при каждом движении, как она подаётся назад, как она принимает его в рот, и я знал, что это только начало, что нас ждёт ещё много всего, и я чувствовал, как внутри меня нарастает нетерпение, смешанное с благодарностью за этот момент.

Я взял со стола презерватив — серебристый квадратик, лежавший среди пустых бутылок и забытых зажигалок, — и зубами разорвал упаковку, чувствуя, как фольга лопается с лёгким, сухим треском, и как резиновое кольцо выскальзывает мне в ладонь. Я натянул резиновое изделие на свой член, чувствуя, как оно плотно обхватывает мой ствол, как оно скользит по коже, как оно сжимается у основания, и я видел, как блестящая резина поблёскивает в тусклом свете комнаты, делая мой член ещё более впечатляющим.

Я придвинулся ближе к Полине, которая всё ещё стояла на коленях на диване, её попка была призывно поднята, и я представил головку члена к её притягательной щёлочке — я видел, как её влажные, розовые половые губы блестят, как они раскрыты и готовы принять меня. Презик был со смазкой, я чувствовал, как она скользит по моей головке, делая её ещё более гладкой и скользкой, да и в её щели влаги хватало — я видел, как её соки блестят на её коже, как они стекают по её бёдрам, делая вход лёгким и скользким. Член вошёл легко, почти на всю мою немалую длину — я почувствовал, как её горячие, влажные стенки сомкнулись вокруг меня, принимая, обволакивая, создавая невероятное ощущение тепла и тесноты. Полина ойкнула — тихо, удивлённо, — и задвигала своим круглым задом, подаваясь навстречу, подстраиваясь под мой размер, и я чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг меня, как она привыкает к моей глубине. Я, обхватив ладонями её за бёдра — они были тёплыми, упругими, влажными от пота, — ритмично задвигал своим членом, чувствуя, как её тело отвечает на каждое моё движение, как она подстраивается под мой ритм, как её ягодицы мягко ударяются о мои бёдра с каждым толчком. Полина тихонько стонала, работая своим ротиком над членом моего напарника — я слышал, как она постанывает, как её дыхание становится прерывистым, как её голова двигается вверх-вниз, принимая его, и я чувствовал, как вибрация её стонов передаётся через её тело, усиливая мои ощущения.

Через несколько минут Иван, который уже изнывал от её ласк и от вида того, как я трахаю её сзади, захотел поменяться. Я видел, как его глаза блеснули, как он кивнул, и с лёгкостью приподнял тело девушки — его руки обхватили её за талию, и он развернул её на 180 градусов, и я видел, как её тело, гибкое и податливое, поворачивается, как её груди качнулись, как её волосы разметались по плечам. Теперь её смазливое личико было у моего члена — я видел, как её глаза блестят, как её губы приоткрыты, как она улыбается, глядя на меня, и я чувствовал, как моя головка пульсирует в предвкушении. Я со шлепком стянул с себя резинку — она отскочила, упала на ковёр с глухим звуком, — и ротик девушки обволок мою розовую головку, и я почувствовал, как её тёплые, влажные губы сомкнулись вокруг меня, как её язык коснулся уздечки, как она начала ласкать меня, вбирая глубоко, почти до самого основания.

Иван, сделав манипуляцию с кондомом — я видел, как он натянул его на свой член, как он расправил резину, — вошёл в неё, и я почувствовал, как её тело вздрогнуло от его проникновения, как она охнула, и от его движения ротик Полины наезжал на мой член по самое её горло, и я чувствовал, как она заглатывает меня глубоко, как её горло сжимается вокруг моей головки, создавая невероятное, почти невыносимое ощущение. Я сверху любовался нашим тройным соитием — я видел, как наши тела двигаются в унисон, как Иван входит в неё сзади, как я вхожу в её рот, как её тело принимает нас обоих, и я чувствовал, как внутри меня поднимается волна желания, которая затмевает всё остальное.

Иван, не останавливаясь, протянул руку к столику и взял тюбик со смазкой, и мне было видно, как он стал массировать и смазывать верхнюю дырочку попки девушки — я видел, как его пальцы, мокрые от смазки, касаются её ануса, как они круговыми движениями массируют его, расслабляя мышцы, подготавливая их к проникновению. Я наблюдал, как он сначала один палец впихнул в её анальную дырочку — я видел, как она вздрогнула, как её спина выгнулась, как она замерла на мгновение, привыкая к ощущению, — затем второй, и я видел, как она постепенно расслабляется, принимая его пальцы, как её дыхание становится более глубоким и ровным. Иван, в отличие от меня, имел опыт в таких делах — я видел, как он двигал пальцами внутри неё, массируя, растягивая, подготавливая, и я чувствовал, как её тело становится всё более податливым, всё более готовым. Затем он нанёс смазку на блестящую резину на своём члене — я видел, как прозрачная жидкость блеснула на его презервативе, — и приставил головку к её дырочке, и я следил, как его член очень медленно стал погружаться в глубину её попки, и я видел, как она замерла, перестав вылизывать мой орган, как её мышцы напряглись, как она сжалась, привыкая к новому ощущению, и я слышал, как она тихо, сдавленно выдохнула. Иван стал потихоньку двигаться — я видел, как его бёдра начали двигаться в ритме, как он входит в неё, как она постепенно расслабляется, — и девушка тоже стала тихо ласкать мой член, её язык снова начал скользить по моей коже, по головке, вбирая меня, и я чувствовал, как она снова входит в ритм, подстраиваясь под движения Ивана. Напарник увеличил темп — я слышал, как влажные звуки стали громче, как его бёдра начали ударяться о её ягодицы, — и девушка откликнулась интенсивным сосанием, вбирая меня глубоко, почти до самого горла, и я чувствовал, как её ротик работает синхронно с движениями Ивана, создавая двойное, почти невыносимое ощущение.

«Хочешь её в попку?» — спросил меня Иван, и я видел, как его глаза блеснули, как он улыбнулся, и я кивнул, чувствуя, как внутри меня всё сжимается от предвкушения.

Кивнув, я уселся на диван, чувствуя, как его мягкая обивка касается моей кожи, и открыл очередную упаковку презерватива — зубами разорвал фольгу, вытащил резину, и натянул его на своё вздыбленное орудие, чувствуя, как он сжимается вокруг моего ствола, как он скользит по моей коже, делая её гладкой и скользкой.

«На, смажь резинку!» — напарник протянул мне тюбик, и я взял его в руку, чувствуя, как он тёплый от его пальцев, и выдавил немного прозрачной жидкости на свою ладонь, растирая её по презервативу, и я чувствовал, как смазка скользит по резине, делая её ещё более гладкой, и я смотрел на Полину, которая ждала, и чувствовал, как внутри меня поднимается нетерпение, смешанное с благодарностью за этот момент.

Иван встал, и я видел, как его руки, сильные и уверенные, обхватили податливое тело девушки, приподняли её, и Полина, послушная его рукам, мягко, без сопротивления поднялась с его колен. Он развернул её в воздухе, и я видел, как её тело, гибкое и грациозное, поворачивается, как её волосы, светлые, почти серебряные в тусклом свете, разметались по плечам, как её груди качнулись в такт движению. Затем он усадил её на меня спиной ко мне, и я чувствовал, как её тёплые, влажные ягодицы касаются моих бёдер, как она устраивается поудобнее, прижимаясь ко мне всем телом.

Полина сама, не дожидаясь моих указаний, опустила свою руку вниз, между своих ног, и я чувствовал, как её пальцы, тёплые и уверенные, касаются моего члена, направляя его в то самое место, куда она хотела. Я видел, как она нащупала головку, как она нацелилась, и затем, плавно, медленно, с тихим выдохом, она мягко осела на меня, и мой член, скользкий от смазки, вошёл в её тесную глубину. Я почувствовал, как её анальное кольцо сжалось вокруг моей головки, как оно обхватило меня, как оно постепенно раскрылось, пропуская меня всё глубже и глубже, и я замер на мгновение, чувствуя, как её тело принимает меня полностью.

Я впервые в жизни познавал анальный секс — я чувствовал, как внутри неё невероятно тесно, как её мышцы сжимаются вокруг моего члена, создавая невероятное ощущение тепла и давления, которое было совсем другим, чем во влагалище. Я не знал, чего ожидать, и большого отличия от обычного секса я не испытывал — было приятно и до этого, но тут было более тесно и жарче, более интенсивно, и я чувствовал, как каждое моё движение отдаётся по всему телу, как волна наслаждения поднимается откуда-то из глубины. Но куда ни сунь в молодое тело красивой девушки — везде славно и узко, и я чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг меня, как она подстраивается под мой ритм, как она начинает двигаться, и я слышал, как она тихо постанывает, чувствуя меня внутри себя.

Вдруг, через плечо Полины, я увидел, как мой напарник, Иван, стал пристраиваться на нас сверху. Я видел, как он приблизился, как его руки легли на бёдра Полины, как он наклонился над ней, и я почувствовал, как его член, твёрдый и пульсирующий, коснулся её влагалища, как он нашёл вход, и как он вошёл в неё, придавливая мой член сверху. Я почувствовал, как его член скользнул по моему через тонкую стенку её влагалища, как он проник в неё, заполняя её, и как мы оба оказались внутри неё, двигаясь синхронно, встречаясь внутри её тела. Двойное проникновение, вспомнил я, как это называется — я слышал это слово раньше, но никогда не думал, что когда-нибудь окажусь в такой ситуации, и я чувствовал, как это слово наполняется новым смыслом, новым ощущением, которое я никогда не испытывал раньше.

Девушке это явно понравилось — я видел, как её тело затрепетало от нахлынувших ощущений, как она вся затрепыхалась, как её спина выгнулась дугой, как её голова запрокинулась, и я слышал, как она громко, протяжно застонала, чувствуя нас обоих внутри себя. Её мышцы сжимались вокруг нас в ритмичных, сильных пульсациях, и я чувствовал, как вибрация её оргазма передаётся нам обоим, как она кончает, сжимая нас, и я чувствовал, как внутри меня поднимается волна, готовая выплеснуться наружу.

От этих эмоций — от её дрожи, от её стонов, от трения члена напарника, который скользил по моему через тонкую стенку её тела, — я ощутил приближение финала. Я чувствовал, как напряжение нарастает, как мышцы напрягаются до предела, как дыхание становится прерывистым, и, чувствуя вздрагивание внутри тела Полины и трение члена напарника, который двигался в такт со мной, я стал с наслаждением заполнять презерватив спермой, чувствуя, как горячие, густые струи наполняют резину, как они пульсируют в такт моему сердцу, и я застонал, откинув голову назад, чувствуя, как волна оргазма захлёстывает меня, как я таю в этом ощущении.

Иван, покинув нас — я чувствовал, как его член скользнул по моему в последний раз, как он вышел из неё, освобождая место, — вскочил на ноги, и я видел, как его движения были резкими, почти агрессивными, как он сдёрнул с члена кондом, и я видел, как резина отскочила, упав на пол с глухим звуком. Затем он схватил Полину за затылок — его пальцы вплелись в её светлые волосы, — и я видел, как он насадил её ротик на свой член, как она послушно открыла рот, принимая его, и с криком раненого орангутанга заорал на весь гараж — дико, громко, не сдерживаясь, и я слышал, как его крик эхом разносится по стенам, смешиваясь с моим тяжёлым дыханием и тихими стонами Полины, которая продолжала ласкать его языком, чувствуя его вкус

***

Мы вернули Полине её пакетики — они лежали на столике, тускло блестя полиэтиленом, и я видел, как её глаза загорелись, когда она взяла их в руки, как её пальцы сжали их, как будто она боялась, что мы передумаем. Она смотрела на нас, и я видел, как она собирается с мыслями, как она хочет сказать что-то важное, и под её клятвы — громкие, уверенные, почти театральные, — что она их отдаст, что она больше никогда не будет заниматься продажей, я слышал в её голосе ту самую нотку, которая появляется у человека, когда он говорит то, что от него хотят услышать, но сам знает, что это неправда. Я, конечно, не верил ей — я видел это по её глазам, по тому, как она смотрела на пакетики, по тому, как её пальцы сжимали их, — и понимал, что нам ещё не раз придётся её выручать, что она будет возвращаться к нам снова и снова, и мы будем знать, что она вляпалась, но мы всё равно будем её выручать, потому что не могли иначе, потому что она стала частью нашей жизни, частью наших дежурств, частью наших ночей в гараже.

Так и получилось — почти еженедельно Полина вляпывалась в какую-нибудь историю: то её замечали с пакетиками, то она попадалась с какими-то сомнительными типами, то её задерживали на рынке, и нам приходилось её отмазывать, подключать свои связи, разговаривать с начальством, договариваться, чтобы её отпустили, и заодно принимать за это её благодарность, которая становилась всё более изобретательной и страстной, как будто она хотела отблагодарить нас не только телом, но и душой, как будто она знала, что без нас она пропадёт, и хотела, чтобы мы знали, как она ценит нашу защиту.

Со временем наша клиентура увеличилась — Полина приводила своих подруг, таких же молодых, красивых, отчаянных, и я смотрел, как они входят в гараж, как их глаза блестят, как они улыбаются, как они раздеваются, как их тела, молодые и гибкие, заполняют пространство гаража, и я чувствовал, как внутри меня поднимается волна благодарности за то, что я жив, что я здесь, что я могу это видеть, и я смотрел, как они украшают наши дежурства в гараже, как они приносят в нашу жизнь свет, смех, тепло, страсть, и я знал, что эта работа — выручать их, защищать их, быть с ними — была в кайф, настоящим кайфом, который я не променял бы ни на что другое.

Я смотрел на Ивана, и я видел, как его глаза блестят, как он улыбается, и я знал, что он чувствует то же самое — что мы нашли своё место, своё дело, свою жизнь, и что каждый новый день, каждая новая девушка, каждая новая история делают нас счастливее, и я чувствовал, как внутри меня разливается тепло, которое не было похоже ни на алкоголь, ни на секс — оно было похоже на жизнь, на настоящую, полную, прекрасную жизнь, которая продолжалась, которая длилась, которая ждала нас за каждым поворотом.

Глава 2. Профилактическая беседа.

Рация хрипло затрещала, разрывая послеобеденную дремоту. Я вздрогнул, отрываясь от экрана телефона, где уже полчаса бездумно листал новостную ленту. Иван, доедавший бутерброд с колбасой, бросил ленивый взгляд на рацию и нехотя отставил чашку с недопитым чаем.

— «Сотый, 107-й на приёме», — ответил я, чувствуя, как раздражение от прерванного покоя медленно разливается по телу. Голос диспетчера, как всегда, звучал сухо и официально.

— «107-й, сигнал с ТЦ «Магнит» на Ленина, 15. Охрана задержала воров. Требуется присутствие экипажа».

— «Принято, сотый, выезжаем».

Мы обменялись усталыми взглядами, в которых читалось одно и то же — «опять эта рутина». Молча, без лишних слов, мы сменили домашние тапочки на тяжёлые, начищенные до зеркального блеска форменные ботинки. Районная работа — она всегда такая: то пьяный дебош, то соседская ссора, а теперь вот воровство в магазине. Ещё полчаса — и мы могли бы спокойно досмотреть тот самый боевик, который уже час ждал нас на экране телевизора. Но служба есть служба. «Лада» мягко выкатилась из прохладного полумрака гаража в слепящее марево июльского дня, и я ощутил, как жара тут же обдала салон плотным, тягучим воздухом.

В комнате охраны, пропахшей пылью и старым кофе, царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь жужжанием вентилятора, который гнал тёплый воздух по кругу. На пластиковой скамье, прижавшись друг к другу, сидели две девушки. Охранник — мужчина лет пятидесяти с усталым лицом, глубокими морщинами и жилистыми руками — сидел за столом, уставленным мониторами, и смотрел на нас с выражением человека, который сделал своё дело и ждёт, когда его освободят. Увидев нас в форме, девушки инстинктивно сжались, будто пытаясь стать меньше, спрятаться друг за друга. Их взгляды, полные животного страха и отчаяния, метнулись к нам, затем снова упали на пол.

И в этот момент время словно замедлилось. Мой взгляд, привыкший за пятнадцать лет службы выхватывать детали там, где обычный человек их не замечает, скользнул по ним — и застрял. Это были не просто задержанные. Это были настоящие конфетки, тот самый случай, когда грязная изнанка нашей серой, рутинной работы вдруг предстаёт в обёртке из юной, сочной плоти. Я встретился взглядом с Иваном. В его карих глазах мелькнула та же искра — мгновенное, безошибочное понимание, прочитанное за доли секунды. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой усмешке, и я понял, что игра началась.

Охранник, заметно оживившись при виде формы, начал свой доклад. Он говорил с чувством выполненного долга, жестикулируя руками.

— «Поймал с поличным, товарищи полицейские. Жара тридцать пять, а они тёплые куртки в руках несут. Подозрительно, да? Остановил для проверки. В подкладке — вот они, две бутылки. «Remy Martin XO». Самый дорогой, что у нас был. Без документов, паспортов нет, одни слова...» — он ткнул пальцем в лежащие на столе элегантные тёмные бутылки, похожие на дорогие трофеи.

Я взял составленный им рапорт, сделал вид, что внимательно изучаю его, хотя бумага была лишь формальностью. Мои мысли уже были там, на скамье, рядом с этими девушками.

— «Протокол задержания, объяснительные... Всё как положено», — сказал я, откладывая листок, и посмотрел на охранника с лёгкой улыбкой. — «Мы проведём с ними профилактическую беседу. Наедине».

Охранник, поймав мой тон и взгляд, кивнул с понимающим видом «бывалого» — мол, ваше дело, главное, чтобы претензий к нам не было, — и вышел, притворив за собой дверь. Его шаги затихли в коридоре.

Теперь я мог рассмотреть их без помех. Восемнадцать, от силы двадцать. Обе миниатюрные, хрупкие, словно фарфоровые статуэтки, которые так и хочется взять в руки, но боишься разбить. Яркие спортивные шорты, обтягивающие до скромности, но при этом подчёркивающие каждую линию идеально круглых, упругих ягодиц. Длинные, ровные ноги, загорелые и гладкие, без единой царапины. Простые летние майки свободного кроя болтались на них, но под тонкой тканью угадывались очертания молодой груди, острых сосков, которые угадывались даже сквозь ткань.

Одна — смуглая, южная красавица. Густые, чёрные как смоль волосы, собранные в небрежный хвост, падали на спину, касаясь лопаток. Большие, миндалевидные глаза цвета тёмного шоколада с длинными, пушистыми ресницами смотрели на нас с затаённым ужасом. Прямой, гордый нос и сочные, чувственные губы, приоткрытые от страха, словно она хотела что-то сказать, но не могла выдавить ни звука. Вторая — её полная противоположность, славянская нежность. Пепельно-белокурые волосы, коротко стриженные, отчего её шея казалась невероятно длинной и хрупкой, как у лебедя. Большие, широко распахнутые глаза цвета весенней листвы, влажные от слёз, смотрели на меня с мольбой. Слегка курносый носик, маленький, будто нарисованный кукольный ротик, который сейчас дрожал. Они были прелестны. И абсолютно беззащитны.

Я принял привычную позу «строгого начальника»: расставил ноги, положил руки на пояс, слегка наклонился вперёд. Роль плохого полицейского давалась мне легко — пятнадцать лет практики на самых разных задержанных, от мелких воришек до пьяных хулиганов.

— «Так, гражданки...» — начал я ледяным, бюрократическим тоном, стараясь, чтобы голос звучал жёстко и безжалостно. — «Совершеннолетние? Восемнадцать есть?»

Они закивали одновременно, словно марионетки, дёрнутые за одну нить. Их глаза расширились, и я видел, как страх сковывает их движения.

— «Тем хуже для вас. Мелкое хищение, статья 7.27 КоАП», — я сделал паузу, давая словам просочиться в их сознание. — «Но! Стоимость похищенного... «Remy Martin XO»...» — я медленно, с нарочитой торжественностью, обвёл взглядом бутылки, стоящие на столе. — «Легко превышает двадцать тысяч рублей. А это уже статья 158 Уголовного кодекса. Кража. Уголовная. Срок — до двух лет лишения свободы».

В их глазах, и без того больших, отразился самый настоящий ужас. Яна, смуглянка, судорожно сглотнула, и я видел, как её кадык дёрнулся. Надя, блондинка, закусила нижнюю губу, и на её глазах выступили крупные, блестящие слёзы, которые покатились по щекам, оставляя влажные дорожки.

— «Преступление совершено группой лиц по предварительному сговору», — продолжал я, методично закручивая гайки, чувствуя, как каждое моё слово добавляет им страха. — «Это отягчающее обстоятельство. Судья это учтёт. Имя, фамилия, год рождения. Полные данные».

— «Яна... Яна Григорян», — выпалила смуглянка, её голос дрожал и срывался на шёпот. — «Двадцать лет».

— «Надя Торгашова», — прошептала блондинка, едва слышно, опустив глаза в пол. — «Тоже двадцать».

— «Двадцать лет! — с фальшивым, театральным сожалением воскликнул я. — Уже взрослые люди. Должны понимать, что воровать — плохо. Сейчас оформляем документы, отвозим вас в отдел. Там — камера временного содержания. Завтра — следователь, суд, и... здравствуй, колония-поселение».

Их плечи задрожали. Яна закрыла лицо руками, и я слышал, как она пытается сдержать рыдания, но у неё не получается. Надя беззвучно заплакала, слёзы катились по её щекам, падая на майку, оставляя тёмные пятна на ткани.

— «Нет, пожалуйста, не надо! Мы не хотим в тюрьму! Мы больше никогда! Мы всё вернём, заплатим! — залепетала Яна, её голос срывался на истерическую ноту, и она схватила меня за рукав форменной рубашки, умоляюще глядя в глаза. — Простите нас!»

— «Зачем вам такой дорогой коньяк? — мягко, почти отечески, вмешался Иван, делая шаг вперёд и вставая рядом со мной. Его голос был тёплым, доверительным, и я видел, как девушки перевели на него взгляд, почувствовав перемену тона. — Расскажите честно, девчонки. Мы же хотим вам помочь».

— «У... у наших парней скоро дни рождения... — всхлипывая, выдавила Надя, вытирая слёзы ладонями. — Хотели сделать подарок... красивый, дорогой... Мы же не знали, что так строго! Думали, только оштрафуют...»

— «Теперь ваши парни будут отмечать свои дни рождения без вас», — безжалостно парировал я, возвращаясь к роли строгого полицейского, и почувствовал, как мои слова добивают их окончательно.

— «Мы можем вас отблагодарить! — вдруг выкрикнула Яна, отчаянно цепляясь за последнюю соломинку. Её карие глаза сверкали сквозь слёзы, в них читалась горькая решимость. — Чем угодно! Пожалуйста, только не в тюрьму!»

Иван наклонился к ним, его голос стал тёплым, почти доверительным:

— «Мы поняли ваше предложение, девчонки. Вы — взрослые, красивые девушки и сами всё понимаете. Если вы действительно готовы, мы можем уладить этот вопрос. Но вы должны чётко сказать: вы согласны? Сделаете всё, что мы скажем, без возражений?»

Девушки переглянулись. Между ними пробежал немой диалог, который длился всего пару секунд, но я видел, как в их взглядах сменяются страх, стыд, расчёт и, наконец, принятие. Надя, краснея до корней волос, кивнула едва заметно. Яна выпрямила спину, и в её взгляде появилась та самая горькая, твёрдая решимость, которая не оставляла сомнений.

— «Мы... мы согласны. На всё», — тихо, но чётко сказала Яна, и я почувствовал, как внутри меня всё сжимается от предвкушения.

— «Хорошо, — Иван выпрямился, его лицо стало деловым, и он посмотрел на меня, подтверждая наш молчаливый сговор. — Мы идём вам навстречу. Как исключение. Забираем протокол, улаживаем с охраной. А вы едете с нами. В одно место. Там и... обсудим условия вашего освобождения».

Пока Иван вышел к охраннику, сунув ему в руку пару тысяч «на чай» — я видел, как тот, понимающе усмехнувшись, спрятал купюры в карман, — и забрал рапорт с подписями об отсутствии претензий, я сел в машину и включил рацию.

— «Сотый, от 107-го, приём».

— «107-й, на связи».

— «По вызову в «Магнит». Ситуация разрешена на месте. Две девушки пытались стянуть алкоголь. Проведена профилактическая беседа, товар возвращён в полной сохранности, представитель магазина претензий не имеет. Пострадавших нет».

— «Понял, 107-й. Молодцы. Работайте дальше».

Я отключил рацию и облегчённо выдохнул.

***

Жалюзи гаража с грохотом закрылись, отсекая нас от палящего мира, и я почувствовал, как внутри меня разливается спокойствие, которое всегда приходит, когда мы оказываемся в нашем убежище. Девушки вышли из машины и замерли, осматривая наше логово с нескрываемым изумлением. Мягкий свет торшера падал на огромный угловой диван в тёмно-сером велюре, на котором можно было лечь в полный рост, на большой телевизор на стене, на кухонный уголок с холодильником и микроволновкой. Репродукции Шишкина и Айвазовского в дешёвых рамах пытались создать иллюзию уюта, а на полу лежал новый, пушистый светло-бежевый ковёр — специальная покупка после того, как колени Полины и её подруги начали жаловаться на холод от бетона.

— «Вы можете освежиться», — сказал я, указывая на перегородку, где угадывалась душевая кабинка. — «Там душ. Полотенца чистые, на полке».

Гигиена была моим пунктиком, особенно в такие дни. День был знойный, потный, и я чувствовал, как влажная ткань форменной рубашки прилипает к спине.

Девушки, не говоря ни слова, по очереди скрылись за ширмой. Я слышал, как щёлкает кран, как шум воды заполняет пространство. Они выходили, промокшие, с каплями влаги на ключицах, со свежими лицами, снова в своих майках и шортах, которые теперь казались ещё более тонкими и соблазнительными. Пахло дешёвым, но свежим гелем для душа, который я купил в супермаркете на прошлой неделе.

Затем в душ отправился Иван. И вышел оттуда так, как будто был у себя дома — полностью обнажённый, вытираясь небольшим полотенцем. Его мощное тело, покрытое татуировками, отличная физическая форма и уже полувозбуждённый член произвели эффект разорвавшейся бомбы. Яна ахнула и отвела взгляд, Надя покраснела так, что даже её уши стали розовыми, и я видел, как она вжалась в спинку дивана. Я, привыкший к его выходкам, лишь усмехнулся — в нашем гараже действовали свои правила, и стеснение было первым, от чего мы отучились.

Я собрался последовать его примеру, как вдруг оглушительно завыла рация в машине.

— «107-й, приём!»

Голый Иван, нимало не смущаясь, шагнул к машине, на ходу накидывая полотенце на плечо, и схватил микрофон.

— «Сотый, 107-й, слушаем!»

— «107-й, срочный вызов, Партизанская, 30, драка с поножовщиной, пострадавшие! Немедленный выезд!»

В глазах Ивана мелькнула досада, но голос остался ровным, почти будничным.

— «Сотый, у нас небольшая техническая проблема с авто, не заводится, разбираемся с двигателем. Передайте вызов другому экипажу. Как устраним — сразу на связь выйдем».

Пауза. Я затаил дыхание, чувствуя, как воздух в гараже сгущается.

— «Понял, 107-й. Отбой. Будьте на связи».

Проблема была «устранена» одним нажатием кнопки на рации. Я облегчённо выдохнул и с чувством выполненного долга отправился в душ. Струи тёплой воды смыли пот и напряжение дня, и я чувствовал, как мышцы постепенно расслабляются. Я вышел, тоже не утруждая себя одеждой, лишь вытерся насухо. Теперь мы оба стояли перед ними — два взрослых, опытных мужчины в расцвете сил, обнажённые, с властной, не скрывающей интереса манерой поведения. Наши члены, пока ещё вялые, но внушительные, висели между ног как недвусмысленные аргументы.

Девушки сжались на диване, их страх вернулся, но теперь он был окрашен иным, более острым оттенком — осознанием неизбежности. Мы уже не были для них просто полицейскими в форме. Мы были хищниками, в чьём логове они оказались, и они это чувствовали.

Иван, не церемонясь, подошёл к Яне. Его движение было резким, властным, без лишних слов. Он взял её за подбородок, заставив поднять голову, и я видел, как её глаза расширились от страха, а другой рукой провёл членом по её щеке, оставляя влажный след.

— «Открывай», — приказал он низким, хриплым голосом, в котором не было места для возражений. Она, зажмурившись, послушно разжала губы. Он надавил, и его толстая, уже наливающаяся кровью головка скользнула в её тёплый, нерешительный рот. Я слышал, как она всхлипнула, но не сопротивлялась.

У нас уже был опыт групповых игр. Наша «постоянная клиентка», неугомонная Полина, как-то привела подругу — Свету. Та была полновата, с простоватым лицом, и служила скорее фоном для сияющей Полины. Но тогда мы впервые попробовали формат на четверых — смесь служебного рвения и животной похоти под крышей гаража. Опыт оказался по-своему ценным. Сейчас перед нами были свежие, молодые, красивые девушки — новые, незнакомые, ещё нами не тронутые.

Я подошёл к Наде. Она смотрела на меня своими огромными зелёными глазами — в них застыли слёзы, но уже не те, что от страха, а другие, влажные от осознания того, что происходит. В глубине этих глаз мелькнула покорность, смешанная с любопытством, с тем самым древним женским инстинктом, который просыпается, когда женщина понимает, что от неё хотят. Она сидела неподвижно, только её грудь часто вздымалась, и я слышал её прерывистое дыхание — горячее, учащённое, пахнущее мятой и страхом. Я придвинулся ближе, и головка моего члена коснулась её губ — мягких, влажных, чуть приоткрытых. Я чувствовал, как её дыхание обжигает мою кожу, как она медлит, собираясь с духом.

— «Теперь ты», — сказал я тихо, и моя рука легла на её плечо. Мои пальцы почувствовали, как она дрожит, как её кожа покрывается мурашками от моего прикосновения. Она вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот — она чуть подалась вперёд, словно принимая неизбежность, и я видел, как её ресницы опустились, закрывая глаза. Осторожно, как птичка, которая боится пораниться, она взяла мой член в рот. Сначала её губы сомкнулись вокруг головки нерешительно, почти невесомо, и я чувствовал, как её язык касается меня робко, пробуя на вкус. Первые движения её языка и губ были неумелыми, словно она училась заново, словно боялась сделать что-то не так. Но постепенно, подчиняясь древним инстинктам, которые просыпаются в любой женщине, она стала работать увереннее — лёгкое посасывание, затем более глубокое, касания языком уздечки, и я чувствовал, как её тело начинает отзываться на сам процесс. Она даже тихонько застонала, и этот низкий, вибрирующий звук, смешанный с влажным причмокиванием, зажёг во мне пожар, который разлился по всему телу.

Я украдкой взглянул на пару. Иван уже задрал майку Яны, обнажив небольшую, но идеальной формы грудь — смуглую, с тёмными, крупными сосками, которые уже были твёрдыми, как маленькие виноградины. Его пальцы сжимали их, мяли, перекатывали, и я видел, как Яна вздрагивает от каждого его прикосновения. Она, не прерывая минет, позволяла ему делать с ней всё, что он хочет, и по её спине пробегали судороги удовольствия, которые выдавали её возбуждение. Я последовал его примеру: мои пальцы скользнули под край майки Нади, коснулись её горячей, влажной кожи, и я стянул майку через её голову, открывая её грудь. Она была чуть меньше, чем у Яны, но такая же упругая, с нежно-розовыми сосками, маленькими и твёрдыми, как бусинки. Я наклонился и взял один в рот, чувствуя, как она замирает, как её дыхание останавливается на мгновение, а затем она взвизгнула глухо, так как её рот был занят, и я чувствовал, как её тело дрожит от моих прикосновений, как её рука, лежащая на моём бедре, сжимается, притягивая меня ближе.

Затем Иван, который всегда был настоящим режиссёром в таких играх, решил поменять партнёрш. Его рука, властная и уверенная, легла на затылок Яны, и он развернул её голову, подталкивая ко мне. Теперь две пары горячих, влажных губ одновременно ласкали мой член, и я чувствовал, как их языки соперничают, как они переплетаются, касаясь друг друга, как их щёки трутся о мою кожу, создавая невероятное, почти невыносимое ощущение. Я смотрел вниз и видел, как их головы двигаются в такт, как их взгляды мелькают снизу вверх, полные смеси страха и желания. А Иван, наслаждаясь зрелищем, ласкал обеих девушек, его руки скользили по их спинам, по шортам, сжимали ягодицы, и я слышал, как он тихо, довольно усмехается, чувствуя нашу общую власть над ними.

Но и этого ему показалось мало. Он оторвал их от меня и притянул обеих к своему мощному, полностью готовому члену. Они, уже полностью вошедшие в раж, с готовностью принялись за него вдвоём, словно стараясь перещеголять друг друга в усердии. Я смотрел на это и чувствовал, как внутри меня поднимается волна желания, которая затмевает всё остальное.

Иван первым прервал оральные ласки. Его рука, всё ещё сжимавшая затылок Яны, резко отдёрнулась, и он отодвинул её голову в сторону. Девушка, тяжело дыша, с влажными, распухшими губами, подняла на него затуманенный взгляд. Но он уже не смотрел на неё — его взгляд был устремлён на диван, на его широкую, тёмно-серую поверхность. Он грубо, но без лишней жестокости, уложил Яну на спину, и я видел, как её смуглое тело, расслабленное после долгих ласк, податливо пружинит под его руками. Его пальцы скользнули по её бёдрам, добрались до резинки шорт и, одним резким, уверенным движением, стянули их вместе с трусиками. Яна охнула от неожиданности — наверное, оттого, что он был так быстр, — и я видел, как её лобок, аккуратно подстриженный, открывается взгляду, как смуглая кожа её живота и бёдер влажно блестит в мягком жёлтом свете торшера. Она была полностью открыта, беззащитна, и в этом была своя красота.

Иван не стал медлить. Я видел, как он, не говоря ни слова, не утруждая себя презервативом (я знал, что он тоже чувствует этот риск, который придавал всему происходящему особую, почти запретную остроту), встал на колени перед диваном, между её раздвинутых ног. Её глаза, широко распахнутые, смотрели на него снизу вверх, и я видел в них смесь страха и уже разгоревшегося желания. Он приставил головку своего члена к её влажному, готовому входу и одним мощным, глубоким толчком вошёл в неё до самого основания. Яна вскрикнула — высоко, пронзительно, но я не мог разобрать, был ли этот крик от боли или от удовольствия, или от того и другого сразу. Её тело выгнулось дугой, она обвила его бёдра ногами, впиваясь пальцами в его широкие плечи, оставляя на его коже красные полосы.

Мой черёд. Я перевёл взгляд на Надю, которая сидела на краю дивана, прижавшись спиной к спинке, и смотрела на меня с тем же выражением — покорность, страх, любопытство. Я усадил её поудобнее, мои руки скользнули по её бёдрам, и я снял с неё последние лоскуты одежды — шорты и трусики, которые уже были влажными. Она была натуральной блондинкой, и я видел, как светлые, мягкие кудряшки обрамляют её лоно, влажное и блестящее. Я провёл пальцами по её коже, чувствуя, как она влажная, как её возбуждение не оставляет сомнений, как её тело уже готово принять меня. Я встал между её ног, приподнял их, и её стройные, загорелые ноги легли на мои плечи, такие лёгкие, что я почти не чувствовал их веса. И так же, как Иван, без прелюдий, без защиты, я вошёл в её узкое, обжигающе горячее влагалище, и я почувствовал, как её стенки обхватывают мой член, как они сжимаются, принимая меня, как она застонала — глубоко, протяжно, с тем самым звуком, который выдаёт истинное наслаждение. Её ноги сжались на моей шее, прижимая меня к себе, её пальцы вцепились в мои предплечья, и я чувствовал, как она дрожит от наполненности.

Гараж наполнился звуками секса — влажное шлёпанье наших тел, когда мы входили в них; прерывистое, сбивчивое дыхание, вырывающееся из наших ртов; приглушённые, сдавленные стоны девушек, которые уже не пытались сдерживаться; и наши низкие, сдержанные рычания, которые выдавали наше собственное возбуждение. Мы двигались почти в такт, как два механика, работающих на одном конвейере наслаждения, — Иван ритмично, глубоко вбивался в Яну, его бёдра ударялись о её ягодицы, я же, чуть задерживаясь, входил в Надю, чувствуя, как её тело подстраивается под мой ритм. Вид параллельного акта был невероятно возбуждающим: я видел краем глаза, как Иван, яростно трахающий смуглую красавицу, сжимает её бёдра, как её тело подаётся ему навстречу, как её голова запрокинута, а волосы разметались по дивану. И одновременно я видел своё отражение в тёмном стекле служебной машины, где я, нависая над светловолосой Надей, вгонял себя в неё, и это зрелище, это двойное отражение нашей общей похоти, доводило меня до исступления, заставляя двигаться быстрее, глубже, забывая обо всём на свете.

Потом мы, по молчаливому сговору, поменялись. Это произошло мгновенно, без слов — только короткий взгляд, едва заметный кивок, и мы уже поняли друг друга. Толчок плечом — и я плавно вышел из Нади, чувствуя, как её влагалище сжимается в последний раз, провожая мой член, как оно не хочет отпускать меня, и я оставил её лежать на диване с раздвинутыми, влажными от её соков и моих бёдрами, тяжело дышащую, с полузакрытыми глазами. В то же мгновение Иван оторвался от Яны — его член с влажным звуком покинул её тело, и я видел, как она вздрогнула от потери. Быстрым, отработанным до автоматизма движением, которое мы уже не раз репетировали в этих стенах, мы поменялись местами около широкого дивана, и я почувствовал, как воздух вокруг нас сгущается от предвкушения.

Теперь я оказался над Яной. Её смуглая кожа блестела под мягким светом торшера, на ней выступили капельки пота, которые отражали жёлтый свет, делая её тело похожим на бронзовую статую. Её карие глаза, широко распахнутые, смотрели на меня снизу вверх — и я видел, что в них уже не было того страха, который был в самом начале. Теперь в них читался вызов, тёмное, разгоревшееся желание, которое она уже не пыталась скрыть. Её губы, приоткрытые, влажные, дрожали от быстрого дыхания. Я опустился между её ног, и мои ладони легли на внутреннюю поверхность её упругих бёдер — кожа была горячей, влажной, она горела под моими пальцами. Я раздвинул их шире, чувствуя, как она подаётся мне навстречу, и одним мощным, но не резким движением вошёл в неё, чувствуя, как её тело принимает меня, как влагалище обхватывает мой член, затягивая глубже.

Ощущение было иным, отличным от Надиного. Её внутренние мышцы сжались вокруг моего члена с неожиданной, почти атлетической силой — тугой, волнообразной хваткой, которая заставила меня застонать уже на втором толчке. Она была крепкой, подтянутой, и я чувствовал, как каждая её мышца работает, обхватывая меня, сжимаясь и расслабляясь в ритме, который она сама задавала. Это была не просто мягкая, податливая плоть — это была сила, которой она управляла, и это заводило меня ещё больше.

— «Ах ты, крепенькая...» — прохрипел я, начиная задавать глубокий, размеренный ритм, чувствуя, как её тело подстраивается под меня, как она отвечает на каждый мой толчок. Яна в ответ лишь громче задышала, её дыхание стало более прерывистым, и она впилась ногтями мне в предплечья, оставляя на моей коже красные следы. Её голова запрокинулась, открывая длинную, красивую шею, и она подставляла её для поцелуев и укусов, словно приглашая меня оставить на ней свой след.

Иван тем временем занялся Надей. Он перевернул её на живот — его руки, сильные и уверенные, легко справились с её лёгким телом, — и приподнял её за тонкую талию, поставив на колени у края дивана. Её светлая, почти фарфоровая кожа, усыпанная мелкими веснушками, которые были разбросаны по плечам и лопаткам, контрастировала с его грубыми, покрытыми татуировками руками. Я видел, как она прогнулась в спине, подаваясь ему навстречу, как её ягодицы приподнялись, открывая его взгляду её влажное, розовое лоно. Он встал на колени позади неё, и я слышал, как он что-то тихо, хрипло сказал ей на ухо, и она кивнула, принимая его слова. Его руки сжали её бёдра, и он вошёл в неё, и я слышал, как она застонала, чувствуя его внутри себя.

Мы двигались в такт, почти синхронно, и я чувствовал, как воздух в гараже становится всё более плотным, пропитанным запахом пота, секса и наших тел. Я видел, как Иван, сжимая бёдра Нади, вбивается в неё, как её светлые волосы разметались по спине, как её пальцы впиваются в обивку дивана, и я чувствовал, как этот вид добавляет остроты моим собственным ощущениям, заставляя меня двигаться быстрее, глубже, забывая обо всём, кроме этого мгновения.

— «Готовься, беляночка», — усмехнулся он, и я видел, как его глаза блеснули в полумраке, как на его губах заиграла та самая хищная, уверенная улыбка, которая появлялась у него в моменты, когда он знал, что делает. Его руки, сильные и грубые, сжали её бёдра, и он без долгих прелюдий, одним плавным, но мощным движением, вошёл в неё сзади. Надя вскрикнула — высоко и звонко, — и я слышал, как её голос срывается на визг, как она не ожидала такой резкости, но её тело уже прогнулось, принимая его всю его длину, подстраиваясь под его размер. Её спина выгнулась дугой, голова опустилась на руки, и я видел, как её светлые волосы рассыпались по плечам, как она закусила губу, стараясь сдержать следующий крик.

Иван начал работать в полную силу, и его движения были короче и чаще, чем мои, — он словно вбивался в неё, и каждый его толчок заставлял её тело подаваться вперёд, а затем отзываться звонким, влажным шлепком, когда его бёдра ударялись о её ягодицы. Звук разносился по гаражу, смешиваясь с её приглушёнными стонами и его прерывистым дыханием. Я видел, как его пальцы сжимают её бёдра, оставляя на светлой коже красные следы, как он задаёт жёсткий, безжалостный ритм, и как она, уже не сдерживаясь, начинает двигаться ему навстречу, подмахивая, вжимаясь в его толчки.

Иван, как всегда, искал новые углы, новые ощущения, новые комбинации. Через несколько минут, не выпуская Надю из сильных объятий, он поднял голову и кивнул — коротко, властно — в сторону Яны, которая, выскользнув из-под меня, уже стояла рядом, ожидая, замерев с полуоткрытым ртом и горящими глазами. Она послушно подошла, её шаги были почти бесшумными на мягком ковре.

— «На колени, тут», — приказал он, указывая место перед собой, прямо у края дивана, где его член входил в Надю. Яна, не задумываясь, опустилась на колени, и я видел, как её колени мягко коснулись ворса ковра, как она устроилась поудобнее. Её лицо оказалось прямо напротив его члена, скользящего во влагалище Нади, — она видела каждое движение, каждое сокращение мышц, каждую каплю влаги, которая блестела на его стволе. Иван одной рукой продолжал держать Надю за бедро, не сбавляя темпа, а другой направил свою влажную, блестящую головку к губам Яны, касаясь ими её нижней губы. Она, не заставляя себя ждать, открыла рот и приняла его в себя, и я видел, как её щёки втянулись, как она начала работать языком.

Теперь Иван двигался, синхронизируя толчки в одну девушку с фрикциями в рот другой: каждый раз, когда он входил в Надю, его член выскальзывал изо рта Яны, а когда он выходил, она снова вбирала его, облизывая и посасывая. Это была извращённая, потрясающая картина: Надя, стоявшая на коленях на диване, с прогнутой спиной и раскиданными по спине волосами, стонавшая от каждого глубокого проникновения, её тело вздрагивало и подавалось вперёд в такт его толчкам; и Яна, уткнувшаяся лицом в точку их соединения, её глаза были полузакрыты, а губы усердно работали, облизывая его член каждый раз, когда он выходил из Нади. Я смотрел на это и чувствовал, как внутри меня поднимается новая волна возбуждения, как кровь быстрее бежит по венам, как я сам хочу присоединиться к этой игре, но пока наслаждаюсь зрелищем, которое разворачивается передо мной, запоминая каждое движение, каждый звук, каждый взгляд, чтобы потом, в одиночестве, возвращаться к этому снова и снова.

Потом он решил усложнить конструкцию. Его фантазия, казалось, не знала границ, и я видел, как в его глазах загорается тот самый огонёк, который появлялся у него, когда он чувствовал, что может сделать что-то новое, что-то более извращённое и возбуждающее. Он медленно, с влажным, протяжным звуком, вынул член из Нади, и я слышал, как она выдохнула с облегчением и разочарованием одновременно, опускаясь на диван и чувствуя пустоту внутри себя. Иван, не давая ей опомниться, уложил её на спину на самый край дивана, раздвинув её ноги так, чтобы её влажное, розовое лоно было полностью открыто. Она лежала перед ним, податливая и покорная, её грудь тяжело вздымалась, а глаза, полузакрытые, следили за каждым его движением. Сам он сел на диван рядом, ближе к спинке, его ноги были широко раздвинуты, а член, влажный и пульсирующий, стоял вертикально, готовый к новым действиям.

— «Садись!» — приказал Иван, и его голос прозвучал низко и властно, не терпя возражений. Он звучно шлёпнул Яну по округлой, идеально очерченной ягодице, и я видел, как её кожа задрожала от удара, оставляя на смуглой плоти мимолётный розовый отпечаток его ладони. Она вздрогнула, но не отстранилась — наоборот, в этом жесте была какая-то покорная готовность, которая заводила ещё больше.

Яна поняла его с полувзгляда. Её глаза встретились с его, и в них уже не было страха — только тёмное, тлеющее возбуждение, смешанное с покорностью, в которой теперь сквозила тёплая, глубокая волна желания. Она развернулась к нему лицом, медленно, с той самой грацией, которую я не ожидал от неё в такой ситуации, и я видел, как её тело двигается плавно, как она нависает над ним, стоя на коленях по бокам от его бёдер. Её руки упёрлись в его грудь для равновесия, и я чувствовал, как она слегка дрожит от напряжения и предвкушения. На мгновение она замерла, ощущая кончиком своих половых губ его напряжённый, пульсирующий член, который касался её входа, дразня и обещая наполненность. Потом, с едва слышным выдохом, она начала опускаться на него — аккуратно, сантиметр за сантиметром, насаживая своё влажное, горячее влагалище на его толщину, чувствуя, как он заполняет её, раздвигает её стенки, проникает всё глубже и глубже, пока не села на него полностью, до самого основания. Теперь она сидела на нём верхом, лицом к его лицу, и я видел, как её упругие, смуглые груди почти касались его рта, как её глаза смотрели на него сверху вниз с вызовом и желанием.

Но Иван был неумолим. Его азарт изобретателя не был удовлетворён простой позой. Я видел, как он перевёл взгляд на Надю, которая лежала на краю дивана, её светлые волосы разметались по подушке, а глаза, широко раскрытые, смотрели на него с ожиданием. Его большая, грубая ладонь обхватила затылок Нади, пальцы вплелись в её чёрные волосы, и я чувствовал, как он тянет её голову вниз, без усилия, но с непререкаемой властью, заставляя её наклониться к его члену, который всё ещё был глубоко внутри Яны.

— «Не отлынивай!» — прохрипел Иван, его голос прозвучал глухо из-под тела Яны, но в нём чувствовалась стальная жёсткость. — «Работай там, внизу. Дотянись».

Надя, понимающе кивнув, не колеблясь ни секунды, подползла ближе к его бёдрам, её движения были быстрыми и почти беззвучными на мягком ковре. Пока Яна сидела на нём верхом, ритмично поднимаясь и опускаясь, принимая его член глубоко в себя и постанывая от каждого движения, Надя склонилась ниже, и её светлые волосы рассыпались по его внутренней стороне бёдер, касаясь его кожи как шёлк. Она приникла губами к его мошонке, обхватывая её ладонью, и я видел, как её язык скользит по его яйцам, как она облизывает их, сначала нежно, почти робко, а затем всё более жадно, покусывая и посасывая, обдавая их горячим дыханием, и я слышал, как Иван, от этой двойной стимуляции, громко, протяжно застонал, запрокинув голову, и его тело на мгновение напряглось, принимая эту новую волну наслаждения.

В этот момент я, заворожённый этой картиной, подошёл к ним. Я стоял в нескольких шагах, смотрел и не мог отвести взгляд — это зрелище завораживало, гипнотизировало, било по всем чувствам одновременно. Иван раскинулся на спинке дивана, его мощное тело было расслаблено, но в каждой мышце чувствовалось напряжение удовольствия. Его лицо было обращено к потолку, глаза закрыты, губы приоткрыты от наслаждения, и я слышал, как его дыхание, глубокое и прерывистое, вырывается из груди с тихим, сдавленным стоном. Яна, смуглая и гибкая, скакала на нём, и я видел, как её тело двигается вверх и вниз с ритмичной, почти танцевальной грацией. Её спина была покрыта лёгким блеском пота, который отражал жёлтый свет торшера, делая её кожу похожей на полированную бронзу. Её упругие ягодицы плотно прижимались к его животу при каждом опускании, и я слышал влажный, ритмичный звук их соединения, который смешивался с её приглушёнными стонами. А ниже, между его широко раздвинутых ног, трудилась Надя, её светлая голова преданно склонилась над его пахом, и я видел, как её язык и губы усердно работают, облизывая его яйца, которые она то вбирала в рот, то выпускала, дразня и лаская.

Я шагнул ближе, и мои руки легли на узкую талию Яны. Я чувствовал, как её кожа, горячая и влажная от пота, скользит под моими ладонями, как её мышцы напрягаются и расслабляются в такт её движениям. Мои руки скользнули вниз, обхватив её бёдра, и я чувствовал, как её ягодицы, упругие и тёплые, сжимаются под моими пальцами. Кожа её задницы была горячей, влажной, и я чувствовал, как она подаётся мне навстречу, когда я сжимаю её. Я раздвинул её ягодицы, открывая взгляду её маленькое, тёмное анальное отверстие, которое подрагивало в такт её движениям на члене Ивана. Оно было плотно сжато, но я видел, как оно пульсирует, как мышцы напрягаются и расслабляются, словно предчувствуя то, что должно произойти.

Потянулся к полке за тюбиком с лубрикантом, который всегда лежал там наготове — привычка, появившаяся после первых же опытов в гараже. Я взял его в руку, и тюбик был тёплым от воздуха в комнате, но я знал, что смазка внутри оставалась прохладной. Я выдавил щедрую порцию прозрачной, холодной жидкости себе на пальцы, и я чувствовал, как она стекает по моей коже, оставляя липкий, скользкий след. Пренебрегать этим было нельзя — не только для её комфорта, но и для нашего беспрепятственного удовольствия, которое не должно было омрачаться болью или неловкостью.

Я начал с того, что тщательно, круговыми движениями, нанёс смазку на её тугой анус. Мои пальцы касались её кожи, чувствуя, как мышцы под ними слегка подрагивают, как она напрягается от неожиданного прикосновения. Я массировал её, постепенно вводя один палец, затем второй, растягивая, подготавливая, чувствуя, как она постепенно расслабляется, как её дыхание становится более ровным, как она привыкает к моим прикосновениям. Затем я отнял пальцы и взял со столика презерватив — серебристый квадратик, который всегда лежал там наготове. Я разорвал упаковку зубами, достал резиновое кольцо и, глядя вниз, на свой напряжённый член, натянул его на ствол, чувствуя, как резина плотно обхватывает кожу, сжимается у основания, делая член гладким и скользким. Поверх резины я обильно нанёс смазку, от основания до самой головки, которая уже налилась кровью и напряглась в предвкушении. Я чувствовал, как смазка скользит по латексу, делая его идеально готовым к проникновению.

Только после этого я подошёл ближе, приставил скользкую головку к её теперь уже блестящему, подготовленному отверстию. Я упёрся в упругое, но податливое колечко, и я чувствовал, как оно сопротивляется, как мышцы напряжены, но я знал, что она готова. Она на мгновение замерла, когда почувствовала новое, холодное прикосновение к своему самому чувствительному месту, а затем — нарастающее давление, когда я начал входить. Она тихо охнула, и я слышал, как её дыхание остановилось на мгновение, а затем вырвалось с тихим, протяжным выдохом, в котором смешались удивление, страх и желание.

— «Расслабься», — пробормотал я, и теперь в этом слове был не просто совет, а практический смысл, который я вкладывал в каждое движение. Благодаря обильной смазке сопротивление было минимальным, и я чувствовал, как её мышцы постепенно уступают, как они принимают меня, как она доверяется мне в этом движении, которое могло быть для неё непривычным и пугающим. Но она не сопротивлялась — наоборот, я чувствовал, как её тело слегка подаётся назад, навстречу моему давлению, словно она уже приняла решение и теперь только ждала, когда я завершу начатое.

Я начал входить медленно, но неумолимо, подаваясь вперёд всем телом, чувствуя, как каждый сантиметр моего члена погружается в её тугую, горячую глубину. Холод лубриканта, который я нанёс на свою кожу, мгновенно сменился её внутренним жаром — она была обжигающе горячей внутри, и я чувствовал, как этот жар обволакивает мой член, как он проникает в меня, смешиваясь с моим собственным возбуждением. Она издала сдавленный стон — я слышал, как её голос дрожит, срывается на хрип, и я знал, что это не боль, а глубокая, непривычная наполненность, которую она ещё не успела осознать до конца. Её внутренности сжались вокруг моего ствола с обжигающе тугой, невероятной хваткой, которая лишь усилилась от скользкого контакта со смазкой, и я чувствовал, как каждая её мышца напрягается и расслабляется, привыкая к моему размеру.

Теперь она была пронзена насквозь: член Ивана — глубоко во влагалище, мой — в её подготовленном, но всё равно невероятно тесном заднем проходе. Я чувствовал его присутствие через тонкую перегородку внутри неё — его пульсацию, его тепло, его движения, которые отдавались мне через её тело, создавая невероятное ощущение единства. Так мы и застыли на секунду в этой идеальной, грешной связке — два мужчины, один член спереди, другой сзади, и она между нами, как ось, вокруг которой вращалось всё наше общее удовольствие.

Потом я начал двигаться, подстраиваясь под их ритм, чувствуя, как её тело принимает наши синхронные толчки. Яна, зажатая между нами, стала центром, осью нашего общего наслаждения, и я чувствовал, как она тает между нами, как её сопротивление исчезает, уступая место полной, безоговорочной покорности. С каждым моим толчком она сильнее насаживалась на Ивана, с каждым движением Ивана вверх — её тело отдавалось мне, и я чувствовал, как мы оба заполняем её, как она принимает нас полностью, без остатка. Я чувствовал сквозь тонкую перегородку внутри неё пульсацию члена моего напарника — его ритм, его напряжение, его близость к финалу. Мы трахали Яну вдвоём, в унисон, как одно целое, а она, потерявшая дар речи, лишь хрипло стонала, её голова была запрокинута, глаза закрыты, а руки впились в грудь Ивана, оставляя на его коже красные полосы от ногтей. Её тело билось между нами, и я чувствовал, как она кончает снова и снова, как её мышцы сжимаются вокруг нас обоих в мощных, волнообразных спазмах, и как она тает в этом бесконечном оргазме, который, казалось, не имеет конца.

...А внизу, у наших ног, Надя продолжала своё дело, её язык усердно ласкал мои и Ивана яйца, вбирая их в рот по очереди, облизывая и посасывая, создавая дополнительную, почти невыносимую стимуляцию. Эта двойная, а точнее, тройная стимуляция — я чувствовал, как Яна сжимает меня спереди и сзади, как Иван двигается внутри неё через тонкую перегородку, и как язык Нади касается моих яиц, — сводила с ума, заставляя меня терять контроль над собой, забывая обо всём, кроме этого мгновения, кроме этого тела, которое принадлежало нам полностью, без остатка.

Мы долбили Яну в унисон ещё несколько минут, и я потерял счёт времени — каждая секунда растянулась в бесконечность, наполненную влажными звуками, стонами, шлепками и нашим общим, прерывистым дыханием. Её стоны, сначала громкие и отчаянные, постепенно перешли в сплошной, прерывистый визг, который, казалось, заполнил собой весь гараж, отражаясь от стен и возвращаясь к нам многократным эхом. Её тело, которое ещё минуту назад было напряжённым и податливым, начало бесконтрольно дёргаться между нами, сжимая нас в мощном, волнообразном оргазме, который накрывал её волнами, и я чувствовал, как её мышцы пульсируют вокруг нас обоих, высасывая из нас каждое движение, каждое дыхание.

Мы замерли, тяжело дыша, позволяя волнам её наслаждения отступить. Я чувствовал, как её тело постепенно успокаивается, как дрожь затихает, как её дыхание начинает выравниваться. Я аккуратно, медленно вышел из Яны, и я чувствовал, как её анус сжимается в последний раз, провожая мой член, как она вздыхает от потери, и она без сил рухнула на грудь Ивана, дрожащая и покрытая потом, её лицо было мокрым, волосы прилипли к вискам. Иван, обняв её одной рукой, с трудом выскользнул из её тепла, его член, влажный и всё ещё твёрдый, покинул её влагалище с тихим, влажным звуком, и она тихо, удовлетворённо выдохнула, чувствуя опустошённость.

Мы с ним переглянулись. Взгляд был красноречивее любых слов — в нём читалось удовлетворение, усталость и желание продолжать. Наши глаза одновременно перевели на Надю, которая всё ещё сидела на коленях на ковре, её большие зелёные глаза смотрели на нас с ожиданием и тем самым тёмным, разгоревшимся желанием, которое уже не оставляло сомнений. Её губки были влажными от слюны и нашей общей влаги, грудь высоко вздымалась, и я видел, как её руки, лежащие на бёдрах, слегка дрожат от нетерпения.

— «Теперь твоя очередь, беляночка», — хрипло сказал Иван, отодвигая обессилевшую Яну на бок, чтобы она могла отдышаться, и я видел, как он смотрит на Надю с тем же хищным интересом, который не давал ему остановиться.

Надя, не заставляя себя ждать, поднялась на коленях. Её движения были быстрыми и уверенными, и я видел, как она уже знает, что делать. Я уселся на диван, раздвинул ноги, чувствуя, как моя кожа касается прохладной велюровой обивки. Поймав взгляд Нади, я потянулся к своему члену, на котором всё ещё был надет презерватив, который надевал для анального секса с Яной. Я сдёрнул его одним движением, скомкал резину и бросил на пол, в сторону. Теперь я был открыт, без защиты, и чувствовал, как воздух касается моей влажной кожи, чуть остывшей после смазки. Надя подползла ко мне, её руки, тёплые и мягкие, коснулись моих бёдер, и она, без лишних слов, одним плавным движением насадила своё влажное, бледно-розовое влагалище на мой твёрдый, пульсирующий член. Она села на меня глубоко, и я слышал, как она застонала от заполненности, как её тело принимает меня, как её внутренние стенки обхватывают мой член, сжимаясь в ритмичных, волнообразных движениях. Она начала медленно двигать бёдрами, привыкая к новым ощущениям, и я чувствовал, как её тело подстраивается под мой ритм, как она находит удобное положение, как она начинает получать удовольствие от каждого движения.

Но Иван уже не терпелось. Он встал позади неё на колени, и я чувствовал, как его дыхание касается её спины. Его руки, сильные и грубые, легли на её бёдра, останавливая её движения, и я видел, как она замирает, чувствуя его прикосновение. Он взял брошенный мной на обивку дивана тюбик с лубрикантом, и я слышал, как он щедро выдавливает прозрачную смазку на свои пальцы. Одна его рука продолжала держать её за бедро, а пальцы другой скользнули между её ягодиц, и я чувствовал, как она напрягается, как её тело на мгновение застывает. Надя замерла, затаив дыхание, и я чувствовал, как её внутренности вокруг моего члена судорожно сжались от неожиданности. Иван медленно, с нажимом ввёл один, затем два пальца в её анальное отверстие, растягивая и подготавливая его, и я слышал, как она вскрикнула — высоко и звонко, — и вжалась в мою грудь, её ногти впились мне в плечи, оставляя на моей коже красные следы.

— «Готовься!» — прошептал Иван, и это слово прозвучало как приговор, как нечто неизбежное, от чего уже нельзя было отказаться. В его голосе не было злости — только твёрдая, непоколебимая решимость, которая не оставляла места для сомнений. Я чувствовал, как Надя, услышав это, вся напряглась, как её тело на мгновение окаменело, но она не попыталась вырваться — она приняла это, как принимают неизбежность, и я чувствовал, как её руки, обвивающие мою шею, слегка дрожат.

Иван убрал пальцы из её подготовленного ануса, и я слышал, как она выдохнула с облегчением, но это облегчение было недолгим. Он потянулся к столику, взял презерватив, зубами разорвал упаковку и натянул резину на свой возбуждённый член, расправив её по всей длине ствола. Затем он нанёс холодную, скользкую смазку поверх резины — я видел, как прозрачная жидкость стекает по латексу, делая его гладким и скользким, — и приставил свою толстую, пульсирующую головку к её растянутому теперь анусу, который был готов принять его. Надя зажмурилась — я видел, как её ресницы дрожат, как она сжимает зубы, готовясь к тому, что должно произойти. Я обнял её крепче, прижал к себе, чувствуя, как её тело, хрупкое и трепещущее, прижимается к моей груди, и я хотел успокоить её, дать ей понять, что она не одна.

— «Вдохни», — сказал я ей на ухо, и мой голос был тихим, почти нежным, чтобы она не боялась. Я чувствовал, как её дыхание, горячее и прерывистое, касается моей щеки, и она сделала глубокий вдох, наполняя лёгкие воздухом, готовясь к тому, что должно было произойти.

В этот момент Иван мощно, но плавно подался вперёд. Я видел, как его член, скользкий от смазки, начал входить в её узкий, сопротивляющийся проход. Его голова погружалась медленно, но неумолимо, и я чувствовал, как мышцы Нади напрягаются, сжимаются вокруг него, пытаясь привыкнуть к его размеру. Крик Нади был сдавленным и хриплым — я слышал, как её голос срывается, как она пытается сдержать крик, но у неё не получается. Её тело выгнулось дугой, она вжалась в мою грудь, ища опору, но назад ей было не деться — она была зажата между нами, между двумя мужчинами, которые заполняли её полностью. Иван, стиснув зубы, продолжал входить, сантиметр за сантиметром, преодолевая сопротивление, чувствуя, как её тело принимает его, раскрывается для него, и я видел, как его лицо, сосредоточенное и напряжённое, постепенно расслабляется, когда он наконец оказался поглощён ею полностью.

Теперь она была в такой же ловушке, как и Яна минуту назад, но теперь роли поменялись: я был в её влагалище, и я чувствовал, как её стенки обхватывают мой член, сжимаются от присутствия Ивана в её анале, а Иван — в её анале, его член был заполнен её тугой, горячей плотью. Мы снова нашли синхронный ритм, двигаясь навстречу друг другу внутри её хрупкого, трепещущего тела, и я чувствовал, как наши члены встречаются через тонкую перегородку внутри неё, как они скользят друг по другу, создавая невероятное, почти невыносимое ощущение единства. Она стонала уже не от боли — её стоны были глубокими, наполненными теми противоречивыми, переполняющими ощущениями двойного проникновения, которые она, возможно, испытывала впервые. Её руки обвили мою шею, прижимаясь ко мне всё крепче, её лоб был прижат к моей щеке, и я чувствовал, как её горячее, прерывистое дыхание обжигает мою кожу, смешиваясь с моим дыханием, делая этот момент ещё более интимным и порочным. Я слышал, как она шепчет что-то бессвязное, как её голос срывается на стон, и я чувствовал, как она начинает двигаться, подстраиваясь под нас, становясь частью нашего общего ритма, который уже не казался хаотичным — он был идеальным, как хорошо отлаженный механизм, где каждая деталь знала своё место.

И снова гараж наполнился музыкой нашей порочной симфонии, где теперь солировала Надя. Её стоны, её дыхание, её тело, которое двигалось в унисон с нашими толчками, — всё это создавало ту самую мелодию, от которой у меня перехватывало дыхание. Я чувствовал, как её мышцы пульсируют вокруг нас обоих, как она тает между нами, как её тело становится всё более податливым, всё более мокрым от пота и наших соков, и я знал, что этот момент останется со мной надолго.

Апогеем же, истинной кульминацией этого развратного спектакля, стала поза, пришедшая на смену этой сложной конструкции. Я почувствовал, что достиг той точки, когда ещё один толчок мог бы стать последним, и я перевёл взгляд на Ивана. По моему молчаливому кивку — короткому, едва заметному движению головы, — он понял меня без слов. Мы с Иваном синхронно замерли, и я чувствовал, как наши члены на мгновение застывают внутри неё, как она вздыхает от неожиданной остановки. Затем мы плавно, медленно вышли из Нади — я первый, чувствуя, как её влагалище сжимается в последний раз, провожая мой член, и Иван следом, его член покидал её анал с тихим, влажным звуком. Она выдохнула — глубоко, с облегчением и сожалением, — и я видел, как её тело, ещё дрожащее от пережитого, опускается на диван.

Все трое тяжело дышали, воздух в гараже стал густым и сладким, как парное молоко, с примесью запаха кожи, пота, секса и металлического привкуса адреналина, который чувствовался на языке. Я ощущал, как каждый вдох наполняет лёгкие этим плотным, тёплым воздухом, который, казалось, вибрировал от нашего дыхания. Я и Иван, уставшие, но ещё далёкие от насыщения, откинулись на спинку дивана и облокотились на неё, раскинув ноги. Наши члены, покрытые блестящей смесью её соков, нашей смазки и слюны, стояли перед нами как два готовых к бою, упрямых монолита. Они были налиты кровью, пульсировали в такт нашим сердцам, их головки были фиолетовыми от напряжения, и я видел, как с них ещё капали прозрачные капли, падая на тёмно-серую обивку дивана, оставляя влажные, блестящие следы.

Иван потянулся к своему члену, сдёрнул использованный презерватив и бросил его на пол.

Девушки, Надя и Яна, перевели дух, их тела лоснились от пота, который отражал жёлтый свет торшера, делая их похожими на мокрых, блестящих нимф. Между ними пробежал взгляд — усталый, но понимающий, полный той странной, возникшей между ними в этой греховной ванне солидарности, которая связывает людей, переживших что-то общее и интимное. Без слов они, всё ещё на коленях, подползли к нам по мягкому, впитавшему все запахи ковру, их колени бесшумно касались ворса, и я видел, как их глаза, блестящие и влажные, смотрели на нас снизу вверх с тем самым выражением, которое уже не оставляло сомнений. Надя устроилась в проёме между моих широко расставленных ног, её светлые волосы касались моих бёдер, а Яна — между ног Ивана, её смуглая спина блестела в полумраке. Они взяли наши члены в ладони — их движения были уже не робкими, а уверенными, почти нежными, знающими свою силу. Их пальцы обхватывали наши стволы, поглаживали, направляли, и я чувствовал, как их тёплые ладони скользят по моей коже, сжимая и дразня, направляя мою головку к её влажному, распахнутому входу. Надя — к своему нежному, светло-розовому влагалищу, которое блестело от возбуждения, Яна — к своему смуглому, уже растянутому лону, которое было готово принять его снова.

И затем, синхронно, как две балерины в финальном па-де-де, они приподняли свои бёдра и медленно, с видимым, почти театральным наслаждением, опустились на нас сверху. Я видел, как их тела, гибкие и податливые, плавно погружаются вниз, как их влагалища обхватывают наши члены, принимая нас до самого основания. Единый вздох — наш и их — вырвался в тишину гаража, когда тепло и влага их тел поглотили нас полностью, и я чувствовал, как это мгновение, это идеальное слияние, застывает в воздухе, как драгоценный камень, который хочется рассматривать вечно.

И началось. Их тела поплыли вверх и вниз, сначала медленно, словно приноравливаясь друг к другу, пробуя глубину и ритм, а затем всё быстрее, набирая тот самый, идеальный, сводящий с ума унисон. Их груди, тяжелые и упругие, начали свой собственный танец — пляску плоти прямо перед нашими лицами, которая гипнотизировала, заставляла забыть обо всём, кроме этого движения, этого ритма. Я не выдержал и притянул Надю ближе, впившись губами в её маленький, твёрдый как вишня сосок. Он был солёным от пота и сладким от её кожи, и я чувствовал, как она вздрагивает от моего прикосновения, как её дыхание становится более частым, как она подаётся мне навстречу. Мои руки скользнули с её узкой, хрупкой талии на её округлые, влажные ягодицы, которые пружинили в такт её скачкам, и я сжимал их, направляя её движения, ускоряя темп, чувствуя, как её внутренности — горячие, бархатистые и невероятно жадные — сжимаются вокруг моего члена уже не просто ритмично, а с каким-то судорожным, умным спазмом, будто каждое мышечное волокно внутри неё стремилось высосать из меня всю жизнь, всю накопленную за долгие недели сперму, и я чувствовал, как внутри меня поднимается новая волна, которая грозила смыть всё на своём пути.

Рядом Иван предавался тому же самому наслаждению, которое захлестнуло и меня, но в его исполнении оно было более грубым, более властным. Его лицо было зарыто в глубокой ложбинке между грудями Яны, и я видел, как он жадно покусывает и сосёт её тёмные, крупные соски, которые были твёрдыми, как маленькие виноградины. Его руки, могучие и покрытые вздувшимися венами, которые я видел не раз, сжимали её бёдра с такой силой, что на смуглой коже проступали и долго не сходили белые отпечатки его пальцев, словно он хотел оставить на ней свой след, свою отметину. Он задавал ей жёсткий, безжалостный, покоряющий ритм, который подчинял её тело полностью, и она, закинув голову так, что её длинная, красивая шея открывалась ему для поцелуев и укусов, лишь хрипло стонала, полностью отдавшись этому мощному, неумолимому течению, которое уносило её всё дальше и дальше от реальности.

Я знал, что уже не могу терпеть. Ощущение, которое я испытывал, погружаясь в Надю, чувствуя, как её тело пульсирует вокруг моего члена, как её горячие стенки сжимаются в такт её движениям, было слишком всепоглощающим, слишком интенсивным. Это была уже не просто близость — это было слияние, расплавление в этом общем котле похоти, где наши тела, наши дыхания, наши стоны сливались в единый, непрерывный поток. Моё дыхание сбилось, я чувствовал, как воздух входит и выходит с трудом, как в висках застучало, заглушая все остальные звуки, а внизу живота собрался тот самый, долгожданный, неудержимый ураган, который я сдерживал из последних сил. Но я помнил правило, которое мы установили для себя с самого начала, — только в рот. Это было единственное ограничение, которое мы не нарушали, и я знал, что должен выдержать до конца, чтобы не испортить этот идеальный момент. Последним усилием воли, которое потребовало от меня почти сверхчеловеческого напряжения, я вырвался из этого блаженного плена, чувствуя, как член пульсирует в пустоте, как он готов взорваться в любую секунду.

— «Рот...» — хрипло выдохнул я, уже почти не владея голосом, и это слово прозвучало как команда, как мольба, как последнее, что я мог сказать.

Надя, услышав меня, понимающе взглянула — её глаза, большие и зелёные, встретились с моими, и я видел, как она поняла всё без лишних слов. Она мгновенно соскользнула с меня, и я чувствовал, как её влагалище с мокрым, влажным звуком расстаётся с моим членом, оставляя его открытым для воздуха, который казался прохладным по сравнению с её внутренним жаром. Она тут же опустилась ниже на колени, не теряя ни секунды, и её голова оказалась прямо перед моим пульсирующим членом. Она обхватила губами мою головку как раз в тот миг, когда первый сокрушительный, неудержимый спазм вырвался из меня, и я почувствовал, как её тёплые, влажные губы сомкнулись вокруг неё, принимая всё, что я мог ей дать.

Кончил я молча, сдавленно, всем телом вжимаясь в спинку дивана, чувствуя, как каждая мышца напрягается до предела, как воздух с шумом выходит из лёгких, как мир сужается до одной точки — её рта, её губ, её языка. Густая, горячая сперма ударила ей в горло мощными, пульсирующими толчками, и я чувствовал, как она заполняет её рот, как она проглатывает, давится, но справляется, и я видел, как её щёки втягиваются, как она старается принять всё, не пролив ни капли. Её глаза слезились от напряжения, но она не останавливалась — она продолжала глотать, облизывая мою головку, высасывая каждую каплю этого белого, густого огня, который вырывался из меня. Я рычал, впиваясь пальцами в её волосы, чувствуя, как из меня выжимают последние капли, как я опустошаюсь до конца, и как внутри меня воцаряется долгожданная, сладкая пустота.

Мой стон, низкий и протяжный, словно спусковой крючок, сработал и для Ивана. Увидев мой финал — то, как я кончаю, как Надя принимает мою сперму, — он резко, почти грубо приподнял Яну за бёдра, отрывая её от себя, и я слышал, как его член покидает её влагалище с влажным, чмокающим звуком. Он снял её с себя так же грубо, как и усадил, и я видел, как она, тяжело дыша, смотрит на него с ожиданием.

— «Хватит! Ко мне!» — рявкнул он, и его голос был низким, хриплым, почти звериным, не терпящим возражений. Яна, уже зная, что от неё требуется, бросилась к нему — её тело двигалось быстро и плавно, как у кошки, — и широко открыла свой рот с полными, чувственными губами, готовясь принять его, готовясь к тому, что должно было произойти. Её глаза блестели в полумраке, и я видел, как она ждёт, как она хочет этого, как она уже знает вкус, который скоро заполнит её рот.

Иван взял свой член в кулак — его пальцы, сильные и грубые, сжались вокруг влажного, пульсирующего ствола, — и, направив его прямо в лицо Яны, с низким, победным рёвом, который вырвался из самой глубины его груди, начал поливать её. Первая струя, горячая и густая, брызнула ей на щёку и подбородок, оставляя на смуглой коже белую, липкую дорожку, которая медленно стекала вниз, к шее. Вторая попала прямо в приоткрытый рот, и я видел, как она, не закрывая глаз, проглотила её, чувствуя его вкус на своём языке. Третья — на лоб и веки, заставляя её зажмуриться ещё сильнее, но она не отворачивалась, она продолжала стоять на коленях, открытая и покорная. Он кончал долго и обильно, заляпывая её ангельское, смуглое личико липкими, белыми потоками, которые стекали по её носу, по щекам, по подбородку, капая на грудь и на ковёр, и я видел, как она, зажмурившись, покорно ждала конца, не пытаясь вытереться или отстраниться, принимая всё, что он давал ей.

Когда всё закончилось, в гараже повисла гулкая, довольная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием четверых. Я слышал, как воздух входит и выходит из наших лёгких, как он заполняет пространство, как сердцебиение постепенно замедляется. Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным запахом спермы, пота и секса — этот запах смешивался с запахом старого ковра, бензина и пыли, создавая ту самую, уникальную атмосферу, которая была только в нашем гараже. Мы с Иваном откинулись на спинку дивана, опустошённые, с расслабленными мускулами и сладкой тяжестью в членах, которые постепенно начинали опадать, возвращаясь к своему обычному состоянию. Я чувствовал, как пот медленно остывает на моей коже, как мышцы, напряжённые до предела, начинают расслабляться, и как внутри меня воцаряется та самая долгожданная, приятная пустота.

Девушки сидели на ковре, прислонившись спинами к дивану — перемазанные, уставшие, с белыми подтёками на щеках и подбородках, которые уже начали подсыхать, оставляя на коже липкий, матовый налёт. Их волосы были влажными от пота и прилипли к вискам, их груди тяжело вздымались, но на их лицах я видел не страх или отвращение — а какое-то странное, почти отрешённое спокойствие, которое появляется после сильного, всепоглощающего оргазма, когда тело уже не в силах чувствовать что-то ещё. Тишина длилась минуту, может две, пока мы все приходили в себя, возвращались из того мира, в который мы ушли на время этой грешной игры.

Потом я, с трудом поднявшись, почувствовав, как мышцы спины и ног ноют от напряжения, первым нарушил молчание. Я посмотрел на девушек, на их уставшие, но спокойные лица, и кивнул в сторону душевой кабинки, которая виднелась за перегородкой.

— «Идите, сполоснитесь», — сказал я, и мой голос звучал мягко, без прежней властности, почти по-отечески. Девушки, словно очнувшись от сна, медленно поднялись с ковра, их движения были вялыми и уставшими, и, не говоря ни слова, направились к душевой, оставляя за собой на ковре влажные, тёмные пятна от пота и наших соков.

Девушки, словно очнувшись от глубокого сна, медленно поднялись с ковра, их движения были вялыми и неуверенными, как у людей, которые только что пережили сильное потрясение. Они молча, не глядя друг на друга, прикрываясь руками — словно в этом жесте была какая-то запоздалая, почти детская попытка сохранить остатки стеснения, — скрылись за ширмой душевой кабинки. Я слышал, как щёлкнул замок, как зашуршала ткань, которую они снимали с себя, и вскоре послышался шум воды — сначала робкий, тонкий, а затем всё более уверенный, заполняющий тишину гаража.

Мы с Иваном тем временем привели себя в порядок. Я потянулся к столику, где лежала пачка влажных салфеток, и начал аккуратно вытирать свой член, чувствуя, как прохладная, влажная ткань касается моей кожи, смывая остатки смазки, соков и пота. Иван сделал то же самое, его движения были неторопливыми, почти ленивыми. Затем он щёлкнул зажигалкой, и я услышал, как она чиркнула, высекая искру, и он закурил, с наслаждением затягиваясь. Струйки дыма, сизые и тонкие, поднимались к потолку, медленно растворяясь в полумраке. Его взгляд был мутным, расслабленным, удовлетворённым — я видел, как он смотрит куда-то в пустоту, не фокусируясь на чём-то конкретном, полностью отдавшись моменту послевкусия.

Из-за перегородки доносились приглушённые голоса и плеск воды — они отмывались, смывая с себя следы нашей похоти и свою временную покорность. Я слышал, как они переговариваются тихо, почти шёпотом, как они смеются — устало, но легко, — и я чувствовал, как этот звук, этот плеск воды и их голоса, медленно возвращает нас всех к реальности, к той жизни, которая ждала за стенами гаража.

Через некоторое время они вышли, уже одетые в свою мятую летнюю одежду, которая теперь казалась ещё более небрежной и лёгкой. Их волосы, ещё влажные, тёмными прядями прилипли к вискам, а кожа, свежая и чистая, блестела в свете торшера, напоминая о том, что совсем недавно она была покрыта потом и нашими соками. Выглядели они почти как прежде — те же юные, красивые девушки, — и я видел, как их глаза, огромные и ясные, смотрели на нас уже без страха. Но в них читалась глубокая усталость и смутная отстранённость — та, которая появляется после того, как переживаешь что-то, что переворачивает всё внутри, что меняет тебя, даже если ты ещё не до конца это осознаёшь.

Когда они уже собрались уходить — Яна уже взялась за ручку двери, Надя стояла рядом, опустив глаза, — я остановил их жестом, подняв руку. Они замерли, обернувшись ко мне. Я достал из кожаного портмоне, которое всегда лежало в кармане куртки, хрустящую пятитысячную купюру. Мои пальцы сжали её, и я шагнул к ним.

— «На... — сказал я просто, протягивая деньги Яне, которая стояла ближе. Она смотрела на купюру, но не брала. — Это вам... на мороженое...» — я усмехнулся, и в этой усмешке не было злости или насмешки, только усталая ирония, которая появляется после таких ночей. — «Купите вашим парням коньяк. Не самый дорогой, конечно, но на пару приличных бутылок хватит. Меньше риска, чем воровать».

Яна молча взяла купюру — её пальцы были тёплыми и чистыми, и я чувствовал, как она аккуратно, почти невесомо касается моей руки. Она спрятала деньги в карман своих коротких шорт, и я видел, как её глаза мелькнули благодарностью, смешанной с усталостью. Я достал обрывок квитанции, который валялся на столике, и ручку, быстро нацарапал свой номер — неровные, торопливые цифры на серой бумаге.

— «Захотите повторить... профилактическую беседу», — я сделал многозначительную паузу, глядя им в глаза, и чувствовал, как их взгляды встречаются с моим, как они понимают, о чём я говорю. — «И ещё на мороженое получите...»

Они кивнули, почти синхронно, не глядя друг на друга, и я видел, как Яна аккуратно сложила бумажку и спрятала её в тот же карман, рядом с деньгами. Они не сказали ни слова — только этот короткий, едва заметный кивок, который говорил больше, чем любые слова. Молча, как две тени, они выскользнули из гаража, и я слышал, как их шаги, лёгкие и быстрые, зазвучали по бетонному полу, а затем затихли в сгущающихся летних сумерках. Я нажал кнопку, и роллет с грохотом опустился, отсекая нас от внешнего мира, от их уходящих фигур.

Мы с Иваном ещё долго сидели в тишине, слушая, как их шаги затихают в переулке, как где-то далеко лает собака, как ветер колышет листву за стенами гаража. Я чувствовал, как дым от его сигареты медленно рассеивается, смешиваясь с запахом секса, пота и их духов, которые всё ещё витали в воздухе. Мы не говорили — не было нужды в словах. Мы просто сидели, каждый в своих мыслях, и я знал, что эта ночь останется с нами надолго, что она станет одной из тех, которые мы будем вспоминать, когда снова окажемся здесь, в этом гараже, который стал нашим убежищем, нашей тайной, нашей жизнью за пределами жизни.

***

Звонок раздался ровно через неделю, поздним вечером, когда мы как раз заступали на дежурство и только собирались заехать в гараж. Я сидел на пассажирском сиденье, уже переодевшись в форменную рубашку, и смотрел, как за окном медленно зажигаются огни города, когда экран моего телефона, лежащего на приборной панели, вспыхнул ярким светом. Незнакомый номер, но я почему-то уже знал, кто это, — какая-то внутренняя уверенность, шестое чувство, которое не обманывало меня уже много лет. Я взял трубку, чувствуя, как в груди разливается странное, тёплое предвкушение.

— «Алло?» — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без лишних эмоций.

В трубке послышался тихий, немного робкий женский голос, и я сразу узнал эти интонации — ту самую смесь стыда и нежности, которая была у Нади неделю назад, когда она стояла на коленях передо мной.

— «Здравствуйте... Это Надя. И Яна тут тоже. Мы... вы говорили, если что, то позвонить, если будут ещё проблемы...»

В её голосе звучала та самая знакомая смесь — стыд, нерешительность, но и томительное, уже знакомое нам ожидание, которое мы научились читать между строк. И что-то ещё... новая, едва уловимая нота, которая появилась в её голосе после той ночи. Возможно, просьба о помощи — или просто желание, которое она уже не пыталась скрыть. Я почувствовал, как внутри меня всё сжимается от этого звука, как воздух в салоне становится плотнее.

Иван, стоявший рядом и слышавший разговор по громкой связи, многозначительно поднял бровь, и я видел, как его лицо, обычно спокойное и невозмутимое, озарилось той самой понимающей усмешкой. Он беззвучно выдохнул, и я прочитал по его губам:

— «Ну вот, понеслась...»

В уголке его рта заиграла та самая, знакомая усмешка охотника, который чует свежий след, который знает, что добыча сама идёт в руки. Я усмехнулся в ответ, чувствуя, как эта усмешка передаётся и мне, как мы оба понимаем, что сейчас начнётся то, ради чего мы, возможно, и жили все эти годы.

Игра, похоже, только начиналась. Гараж ждал своих новых и старых обитательниц. Я чувствовал, как тишина в трубке длится ещё мгновение, как Надя ждёт моего ответа, я слышал её дыхание, прерывистое и горячее, и улыбнулся, чувствуя, как внутри поднимается знакомое ожидание...

Глава 3. Дяденьки полицейские

Вечернее дежурство тянулось лениво. Мы с Иваном разбирали вчерашний случай с дракой, строили предположения, кто из местных мог быть зачинщиком, и гадали, когда в гараж нагрянет следующая «клиентка». Тишина нарушалась лишь мерным гулом холодильника да редкими переговорами по рации, которые мы слушали вполуха. И словно в ответ на наши мысли, зазвонил мой смартфон.

Иван, услышав звонок, тут же отложил в сторону пустую кружку и подался ближе.

— О! Полина проявилась! — его лицо расплылось в той самой хитрой ухмылке, которую я знал уже много лет. — Наверное, опять куда-нибудь влипла. Ну, голубушка, давай, своё «дяденьки полицейские»...

Я усмехнулся, принимая вызов, и нажал кнопку громкой связи.

— Да, слушаю, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже зашевелилось привычное предвкушение.

— Здравствуйте, дяденьки полицейские! — в трубке послышался знакомый, чуть смазанный, игривый голосок Полины, который мы узнали бы из тысячи. В нём всегда звучала та самая нотка — смесь наглости, детской непосредственности и уверенности в нашей снисходительности.

— Привет, племянница, — флегматично отозвался Иван, подмигивая мне, и я видел, как его глаза блеснули знакомым огоньком. — Опять на хвост наступили?

— Не-е, не я! — захихикала она, и я слышал, как она явно чем-то занята, возможно, жуёт или красит губы. — Мои подружки, хи-хи... Бывшие одноклассницы.

— И что с ними стряслось? — поинтересовался я, чувствуя, как интерес постепенно перерастает в деловой расчёт.

— Их менты повязали... обкуренными в драбадан, на дискотеке! В «Подземке»!

— Ну, за это сейчас не особо карают, профилактика, штраф... — удивился Иван, пожимая плечами, и я видел, как он переглянулся со мной, оценивая ситуацию.

— Да, но они студентки! — голос Полины стал чуть серьёзнее, почти взрослым. — Учатся в Москве, в институте. Менты грозятся туда сообщить! Девочки в панике — их же турнут оттуда, или как минимум, со стипендии сдерут! Родители убьют!

— Студентки престижного вуза и кумарят? — бровь Ивана поползла вверх, и в его голосе послышалось лёгкое изумление.

— Так у них сейчас сессия закончилась, каникулы! Вот и расслабляются, хи-хи... Ну, вы понимаете.

— Понимаем-понимаем, — кивнул я, хотя в этот момент я понимал совсем другое — что перед нами открывается возможность не только помочь, но и получить за это должную благодарность. — И что нам за это? Какая наша выгода?

— Что... что... — Полина засмеялась снова, и в её смехе звучала полная уверенность в нашей предсказуемости, в том, что мы не откажемся. — Сами знаете что! Они знают и готовы. Обе. Они... очень красивые.

— Не такие, как твоя прошлая подружка-толстушка? — в голосе Ивана зазвучал деловой интерес, и я видел, как он уже прикидывает, насколько выгодным может быть это предложение.

— Не-е, они суперские! — воскликнула Полина с таким энтузиазмом, что я невольно улыбнулся. — Красивые, как я, хи-хи... Одна — рыжая бестия, вторая — брюнетка с восточными глазами. Конфетки!

— И в попку тоже только со смазкой? — уточнил я по привычке, чувствуя, как в паху уже начинает наливаться тепло от одного только описания.

— Хи-хи, ага! Они не дикие, они в теме!

— Ладно, уговорила, — сказал Иван, обмениваясь со мной взглядом полного взаимопонимания, который мы отточили за годы совместной работы. — Завтра у нас выходной. Пусть подходят к шести вечера, и ты с ними. В гараж. А ты сейчас вышли СМС с их именами, фамилиями и данными того полицейского, который дело ведёт. Разберёмся.

— Щас вышлю, дяденьки полицейские! До завтра! — связь прервалась, оставляя нас в тишине гаража.

***

— С этим я завтра с утра разберусь, — сказал я, поднимаясь с дивана и потягиваясь. — Кольцов ведёт их дело. Старлей из соседнего взвода. Парень амбициозный, но падкий на лесть и «мелкие услуги». Думаю, договоримся.

Иван кивнул, задумчиво покручивая в пальцах пустую зажигалку.

— Только аккуратнее. Не хватало, чтобы он потом языком трепал.

— Не будет, — усмехнулся я. — Знаю я его слабое место.

***

На следующее утро, когда мы уже были свободны от службы, я заскочил в отдел. Дело по студенткам вёл старлей Кольцов, молодой, амбициозный, но не дурак. Застал его в курилке, на заднем дворе, где он стоял, прислонившись к стене, и задумчиво пускал дым в небо.

Я подошёл, достал сигарету и протянул ему.

— Слышал, ты вчера парочку московских студенток с амфетой прикрыл? — начал я без предисловий, закуривая.

— Ага, — буркнул он, принимая мою сигарету и прикуривая от своей. — Мажорки сопливые. Надо бы их через институт проработать, чтоб неповадно было.

— Да брось, — махнул я рукой, пряча улыбку. — Каникулы у них. Погулять захотели. Испугались уже по полной, и так навсегда запомнят. Родители ихние, кстати, из прокуратуры области... Тут такое дело нарисовать могут, что тебе не поздоровится.

Кольцов покосился на меня, прищурился. Он знал наш с Иваном «авторитет» и то, что мы иногда решаем вопросы «своими методами».

— Ты к чему клонишь? — спросил он, выпуская струю дыма.

— К тому, — сказал я, понижая голос, — что я могу их «воспитать» сам. В своих целях, так сказать, профилактических. Гарантирую — больше в нашем городе ни ногой. И тебе спокойнее, и им урок. А дело ты закроешь тихо, без шума.

Он затянулся, подумал, глядя куда-то в сторону. Я видел, как он взвешивает — не слишком ли рискованно, не выйдет ли боком. Но мы оба знали: в нашем отделе такие договорённости были не в новинку.

— Протокол я уже составил, — сказал он после паузы, не глядя на меня.

— Я знаю, — ответил я спокойно. — Потому и пришёл. Отдай его мне — я его «потеряю». А ты скажешь, что девчонки отделались испугом, ничего серьёзного.

Кольцов докурил, раздавил окурок о стену и повернулся ко мне.

— Ладно, — сказал он, пряча руки в карманы. — Бери своих дурочек. Протокол «утерян». Но чтобы я их больше не видел. И чтобы ты был у меня в долгу.

— Договорились, — кивнул я, пряча усмешку. — Буду должен.

Через десять минут я вышел из его кабинета, сжимая в кармане сложенный вчетверо лист бумаги. По пути к выходу я сунул его в карман куртки — потом сожгу, чтобы не осталось следов.

Дело было сделано.

***

С утра следующего дня мы были свободны от службы. Я проснулся позже обычного, чувствуя приятную тяжесть в теле после вчерашнего дежурства, но внутри уже закипало предвкушение. Иван, как всегда, был на подхвате — он успел съездить в магазин и теперь разбирал пакеты на кухонном столике, насвистывая какой-то мотивчик.

— Ну что, напарничек, — сказал он, подмигивая мне, когда я вышел из душа, на ходу вытирая голову полотенцем. — Готовимся принимать гостей?

— А то, — ответил я, чувствуя, как улыбка расползается по лицу.

Мы подошли к делу основательно. Тщательно убрались — я пропылесосил ковёр, Иван протёр столики и полки влажной тряпкой. Потом вымыли душевую, заменили старые полотенца на свежие, махровые, которые пахли порошком. Закупили новую упаковку презервативов и пару тюбиков с лубрикантом — я сам проследил, чтобы смазка была хорошая, на водной основе, без запаха. Мылись и брились с особым тщанием, будто готовились не к греху, а к важной церемонии. Иван даже побрызгался своим любимым одеколоном, от которого пахло хвоей и кожей. Я ограничился дезодорантом — не хотел перебивать естественный запах, который, как я знал, нравился девушкам.

Решили, для остроты ощущений, встретить девушек в форме — парадные брюки со стрелками, которые я отгладил ещё с вечера, свежевыглаженные рубашки с погонами сержанта. Я посмотрел на себя в зеркало — подтянутый, чистый, в форме — и почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна уверенности. Этот фетиш, эта игра во власть и подчинение были важной частью нашего спектакля. Без формы всё было бы не так остро. Поскольку за руль садиться не планировали, позволили себе по стопке хорошего армянского коньяка — для храбрости и для создания соответствующей, расслабленно-властной атмосферы. Коньяк был тёмным, терпким, он согрел горло и разлился по телу приятным теплом. Я чувствовал, как он расслабляет мышцы, как уходит последнее напряжение, и я становлюсь тем самым — хладнокровным, уверенным, готовым к любому повороту.

Ровно в шесть раздался осторожный стук в металлические ворота. Звук был робким, не таким, как у Полины, — будто кто-то боялся, что его услышат, или стеснялся того, что происходит. Я переглянулся с Иваном, он кивнул, и я нажал на кнопку. Моторчик загудел, и жалюзи с лязгом поползли вверх, открывая вид на вечернюю улицу, уже начавшую погружаться в сумерки.

Первым ворвался в полумрак гаража тяжёлый, сладковатый шлейф дешёвых, но навязчивых духов, который смешался с запахом бензина и пыли, создавая странный, возбуждающий коктейль. Затем в проёме вырисовались три силуэта. Полина, как всегда, была одета по-пацански: потрёпанные узкие джинсы, громадный чёрный балахон, скрывавший фигуру, и любимые кроссовки. Но её спутницы... Они были сногсшибательны. Я замер на мгновение, разглядывая их, и почувствовал, как в груди разливается знакомое тепло.

— Здравствуйте, дяденьки полицейские! — звонко, с привычной фамильярностью крикнула Полина, шагая внутрь и размахивая руками, словно она была здесь хозяйкой. — Вот мы пришли!

Её подруги зашли робче, озираясь, их глаза скользили по стенам гаража, по дивану, по нам в форме. Я видел, как они стараются выглядеть уверенно, но нервозность выдавали дрожащие пальцы и частое моргание. Я смог их разглядеть.

Полина представила их с театральным взмахом руки. — Жанна! Карина!

Она не солгала. Девушки были из тех, кого называют «конфетками», но каждая — со своим вкусом.

Жанна — ярко-рыжие, коротко стриженные волосы, уложенные небрежными шипами, которые торчали в разные стороны, как у взбунтовавшегося подростка. Лицо — милое, скуластое, с веснушками на переносице и щеках. Большие, невероятно чистые голубые глаза навыкате смотрели на меня с любопытством и лёгким испугом. Маленький вздёрнутый нос и маленький, но выразительный рот с пухлой нижней губой, которую она нервно покусывала. Фигура — хрупкая, почти мальчишеская: узкие плечи, едва наметившаяся грудь, которая угадывалась под тонкой тканью майки, тончайшая талия, на которую, казалось, страшно было дышать. Но зато какие ноги... Длинные, идеально прямые, затянутые в чёрные ажурные колготки-сеточку, которые делали её ноги ещё более соблазнительными. На ней была короткая, обтягивающая чёрная юбка из тонкого трикотажа, едва прикрывающая верхнюю часть бёдер, и короткая кожаная куртка-косуха, которая придавала ей слегка дерзкий вид. На ногах — высоченные шпильки, от которых её и без того длинные ноги казались бесконечными, и я невольно задержал на них взгляд.

Карина была полная противоположность. Восточная кровь читалась во всём: в смуглой, оливковой коже, в тёмных, как две спелые маслины, глазах с густыми, длинными ресницами, которые она хлопала, словно бабочка крыльями. Острые скулы и чувственные, пухлые, накрашенные ярко-алой помадой губы придавали её лицу выражение уверенности, смешанной с лёгкой надменностью. Тёмно-каштановые волосы густыми волнами спадали на плечи, касаясь ключиц. Фигура — сочная, аппетитная, «фигуристая», как любил говорить Иван. Пышная грудь четвёртого размера упруго выпирала из-под расстёгнутого красного жакета, и я видел, как она тяжело вздымается от волнения. Тонкая талия резко переходила в округлые, соблазнительные бёдра, которые были затянуты в эластичные чёрные лосины, подчёркивающие каждый изгиб. Её ноги также были обуты в шпильки, делая её осанку горделивой, а походку — вразвалочку. Она источала уверенность, смешанную с лёгкой нервозностью, которую выдавали пальцы, нервно теребившие край жакета.

Их глаза блестели неестественно — зрачки были расширены, и я сразу понял, что перед встречей они решили расслабиться и «подзарядиться», — а на губах играли одинаковые, чуть заторможенные улыбки. Они перешёптывались и тихо хихикали, но в их смехе слышалась не столько весёлость, сколько попытка скрыть страх и снять напряжение перед тем, что должно было произойти.

— Так, девчонки, — начал я, принимая официальный тон, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и уверенно. — Мы вашу проблему изучили. Контакты нашли. Протокол... исчез. Никаких бумаг в институт не уйдёт.

— Спасибо вам огромное, дяденьки полицейские! — за обеих тут же выпалила Полина. Её подруги закивали с такой благодарностью, что, казалось, вот-вот заплачут. Их глаза наполнились влагой, и я видел, как они с облегчением выдохнули.

— Спасибо – это, конечно, хорошо, — вмешался Иван, его голос прозвучал снисходительно-деловито. Он откинулся на спинку дивана, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, обнажая шею, и посмотрел на девушек с лёгкой усмешкой. — Но, понимаете, такие вопросы... они требуют определённых усилий. И определённой... благодарности.

— Мы готовы! — почти хором ответили Жанна и Карина. В их голосах не было и тени сомнения, только решимость испуганных, но прагматичных девочек, видевших единственный выход. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри нарастает предвкушение.

— Ну, раз готовы, не будем время терять, — сказал Иван, жестом указывая на душевую. — Полина, проследи, чтобы девушки подготовились. Знаешь, где полотенца.

Троица, перешёптываясь и хихикая, скрылась за перегородкой. Послышался шум воды, смех, звонкие голоса. Мы с Иваном переглянулись. В его глазах горел знакомый огонёк азарта. Он подошёл к столу, налил ещё по капельке коньяка, и мы молча выпили, чувствуя, как алкоголь разливается по телу, усиливая ожидание.

— Рыженькая — твоя, для начала, а пышная – моя, — беззвучно прошептал он, показывая глазами на душевую. — А Полина... как карта ляжет.

— Договорились, — кивнул я, чувствуя, как сердце забилось чаще. Хрупкость Жанны манила меня сильнее, чем соблазнительные формы Карины. В ней было что-то невинное, почти детское, что хотелось развратить, сломать, заставить подчиниться.

Через десять минут они вышли. Все трое были укутаны в большие банные полотенца с капюшонами, как в спа-салонах. Босые ноги ступали по мягкому ковру беззвучно, оставляя едва заметные влажные следы. Они выстроились перед нами — мы сидели на диване, они стояли — как на смотру, их лица были свежими, без макияжа, и от этого они казались ещё моложе и беззащитнее.

— Ну что, красавицы, — сказала Полина, и в её голосе зазвучали нотки сутенёрского задора, который она явно переняла у нас. — Покажем дяденькам полицейским, за что они за нас заступились? На раз-два! Раз! Два!

Они синхронно, с каким-то наигранным блеском в глазах, дёрнули за полотенца. Ткань соскользнула и упала к их ногам. Три обнажённых тела предстали перед нами.

Жанна и Карина были полностью голы. У обеих лобки были аккуратно подстрижены маленькими, модными треугольничками, которые подчёркивали их юность и ухоженность. Контраст был поразителен. Карина была воплощением чувственности: тяжёлые, сочные груди с большими тёмными ареолами, которые слегка подрагивали от её дыхания, мягкий, округлый живот, мощные бёдра и шикарная, круглая, как персик, попа. Она стояла, чуть выпятив бёдра, словно позируя для фотосессии, и я видел, как её кожа блестит в свете торшера. Жанна же была подобна фарфоровой статуэтке: бледная, почти прозрачная кожа, на которой чётко проступали веснушки на плечах и груди. Её грудь была маленькой, с острыми, нежно-розовыми сосками, которые уже начали твердеть от прохладного воздуха. Её фигура — это линии и углы: острые ключицы, впалый живот, узкие бёдра с маленькой, но удивительно симметричной и упругой попкой. Она стояла, слегка сутулясь, пытаясь прикрыться руками, но это только подчёркивало её хрупкость и беззащитность.

На Полине же остались чёрные кружевные трусики. Она поймала наш удивлённый взгляд и виновато улыбнулась.

— У меня, это... женские дни, — пояснила она, покраснев, и я видел, как её щёки залились румянцем. — Но я всё равно тут. Могу... ну, вы знаете. Пососать, помочь. А Жанка с Каринкой — всё смогут. Они в полном распоряжении.

Иван медленно, с наслаждением обвёл взглядом три тела. Его взгляд задержался на пышных формах Карины, и я видел, как он облизнул губы.

— Ну что ж, — произнёс он, и голос его стал низким, властным, таким, каким он говорил с задержанными, когда хотел показать свою силу. — Раз всё, то начинаем. Становись на колени.

Полина, как опытный проводник, мягко подтолкнула подруг. Те опустились на пушистый ковёр перед диваном. Жанна — прямо передо мной, Карина — перед Иваном. Полина устроилась между ними, на равном удалении, и я видел, как она улыбнулась, довольная своей ролью.

Мы не спеша расстегнули ремни, пуговицы на брюках. Я слышал, как шипит молния, как ремень с тихим звоном расстёгивается. Ширинка распахнулась, и мы стянули форму вместе с нижним бельём до колен. Наши члены, уже давно находившиеся в состоянии боевой готовности, резко выпрямились, оказавшись на одном уровне с лицами девушек.

Голубые глаза Жанны расширились, увидев мой размер. Её взгляд был смесью страха, любопытства и какого-то гипнотического интереса. Она замерла, не зная, что делать дальше. Карина же смотрела на Ивана с открытым восхищением, её пухлые губы приоткрылись, и я видел, как она облизнулась.

Полина, не дожидаясь команд, положила руки на затылки подруг.

— Не бойтесь, девочки, — прошептала она, и её голос звучал мягко, почти матерински. — Они хорошие. Просто делайте, как они хотят.

И она слегка надавила.

Жанна вздрогнула, но затем её маленький ротик приоткрылся. Она осторожно, как птичка, клюнувшая незнакомый плод, коснулась кончиком языка моей головки. Я почувствовал её горячее, прерывистое дыхание на своей коже. Потом ещё раз. Затем, набравшись смелости, взяла её в рот. Её движения были неумелыми, робкими, но невероятно возбуждающими своей невинностью. Её губы были мягкими и горячими. Я закинул голову и глухо застонал, чувствуя, как по телу разливается волна удовольствия.

Рядом Иван уже урчал от удовольствия. Карина, видимо, была более опытной или менее стеснительной. Она взяла его большой член сразу глубоко в рот, работая языком и губами с таким усердием, будто от этого зависела её жизнь. Я слышал влажные звуки, которые смешивались с её стонами. Полина, как дирижёр, переключалась то на одну, то на другую, помогая то Жанне правильно двигать головой, то слизывая смазку с основания члена Ивана, то просто лаская своими руками наши внутренние стороны бёдер и яйца. Эффект от тройного внимания был ошеломляющим. Ощущение, что твой член — центр вселенной, которую обслуживают три пары рук и три рта, сводило с ума.

Я смотрел вниз и видел, как их головы двигаются в ритме, как их волосы касаются моей кожи, и я чувствовал, как внутри нарастает напряжение.

— Девчонки, — хрипло произнёс Иван. — Я хочу, чтобы все три... разом... у меня пососали!

Полина мгновенно поняла. Она подтянула к Ивану и Жанну. Теперь все три головы столпились вокруг его члена. Полина взяла его в рот первой, затем, отдавая его Карине, целовала и облизывала ствол и яйца. Потом подключилась Жанна. Это было зрелище невероятной, развратной красоты — три девушки, три пары губ, три языка, работающих над одним членом. Я, предоставленный сам себе, лишь сжимал в кулаке свой член, наблюдая, как мой напарник растворяется в этом тройном служении, и чувствовал, как внутри поднимается ревность и желание.

— Ой, хватит, а то кончу! — просипел Иван, отталкивая их. — Давайте к Андрею! А то он мне завидует, что вы меня только балуете.

Три пары уст, блестящих и влажных, переместились ко мне. Я почувствовал, как их головы, три женские головы, столпились у моего паха, и я на мгновение потерял дыхание от этой картины. Теперь я был в центре, я был тем, ради чего они все собрались, я был их целью, их общим желанием. Их языки, губы, горячее, прерывистое дыхание опутывали мой член со всех сторон, создавая невероятное, почти невыносимое ощущение всепоглощающей ласки. Полина, сидя на коленях передо мной, целовала головку, её губы были мягкими и жадными, она вбирала меня в рот, дразнила и посасывала, не давая мне опомниться. Карина, склонившись ниже, лизала ствол, её язык скользил по венам, обводил каждый сантиметр моей кожи, оставляя влажную, горячую дорожку. А Жанна, самая неопытная из них, нежно сосала мои яйца, её губы касались их с такой осторожностью и в то же время с такой страстью, что у меня перехватывало дыхание.

Это был переизбыток ощущений, хаотичный, бурлящий водоворот, из которого не было выхода — я чувствовал, как они работают синхронно, как их движения становятся всё более слаженными, всё более быстрыми, и как внутри меня нарастает напряжение, которое уже невозможно сдерживать. Я не успел даже осознать наступление оргазма — он накатил внезапно, как ударная волна, как цунами, которое сметает всё на своём пути.

Спазм вырвался из глубины, дикий и неконтролируемый, я почувствовал, как мои яички сжались, как мышцы живота напряглись до предела, и я с громким, хриплым криком, который вырвался из самой глубины моего существа, начал кончать. Первые мощные, горячие выбросы попали прямо в рот Полине, и я видел, как она проглотила их, не отрываясь, как её кадык двигался в такт моим толчкам. Следующая порция залила язык и щёку Карины, и я слышал, как она застонала, чувствуя мой вкус на своём лице, не отстраняясь, а наоборот, приникая ближе, чтобы собрать каждую каплю. А завершающие, уже менее обильные, но всё ещё горячие струйки забрызгали подбородок и шею Жанны, и я видел, как она зажмурилась, ощущая их на своей коже, как она не пыталась вытереться, а просто замерла, принимая это, как нечто неизбежное и желанное.

Я рухнул на спинку дивана, ослеплённый наслаждением, с тёмными кругами перед глазами, чувствуя, как тело постепенно расслабляется, как мышцы отпускают напряжение, как я опустошаюсь до последней капли, и как внутри меня воцаряется долгожданная, сладкая пустота, которая заполняет всё моё существо теплом и умиротворением.

— Девчонки, ко мне! Кончаю! — рявкнул Иван, уже дроча свой член кулаком.

Они, перемазанные моей спермой — белые, липкие потёки стекали по их лицам, смешиваясь с размазанной тушью и стёртой помадой, — бросились к нему. Их движения были быстрыми, почти паническими, как у людей, которые знают, что нельзя заставлять ждать. Карина успела первой — она подползла к Ивану на коленях, и я видел, как она запрокинула голову, открывая своё лицо, готовясь принять его. Он, крепко схватив её за волосы, пальцами вплелся в тёмные, густые пряди, и, развернув её голову так, чтобы его член оказался прямо перед её лицом, направил его ей прямо в лицо. С низким, звериным рыком, похожим на торжество хищника, который наконец догнал добычу, он начал изливать на неё долгую, обильную порцию.

Первая струя ударила ей в лоб, стекая вниз по переносице, вторая — в щёку, третья и последующие — на её закрытые веки, на губы, на подбородок, оставляя на её смуглой, тёмной коже белые, контрастные следы, которые медленно стекали по её лицу, собираясь на шее и ключицах. Белые капли летели на её смуглую кожу, на тёмные волосы, на закрытые веки, и я видел, как она не отворачивается, как она принимает это, как она зажмурилась ещё сильнее, но не пытается вытереться, а просто стоит на коленях, покорная и открытая, позволяя ему сделать с ней всё, что он хочет. Я смотрел на это и чувствовал, как внутри поднимается удовлетворение, глубокое, почти животное, — это было не просто зрелище, это было завершение нашего общего ритуала, нашей общей игры, нашей власти над ними.

Когда всё стихло, когда Иван, тяжело дыша, отпустил её волосы и откинулся на спинку дивана, в гараже повисла на мгновение гулкая тишина. А потом раздался истерический, довольный, почти безумный смех Полины. Она стояла в стороне, её лицо почти не пострадало, только лёгкая влажная дорожка на подбородке, и она указывала пальцем на подруг, не в силах остановиться.

— Ха-ха! Девчонки, вы поглядите на себя! — показывала она пальцем, её глаза блестели от возбуждения, смеха и какой-то дикой радости, которая появляется у людей, переживших что-то общее и запретное. — Вся штукатурка поплыла! Вы как панки после концерта! — Она запрокинула голову, хохоча, и я видел, как её плечи трясутся от смеха, как она наслаждается этим моментом, этим зрелищем, этим хаосом, который мы создали вместе.

Она была права. Её собственное лицо почти не пострадало — только лёгкая влажная дорожка на подбородке да несколько капель, попавших на щёку, которые она уже успела слизнуть языком, словно ничего не произошло. А вот Жанна и Карина были в плачевном, но откровенно возбуждающем виде. Тушь растеклась чёрными потеками по щекам, смешиваясь с размазанной подводкой, которая теперь напоминала следы боевого раскраса после долгой ночи. Помада стёрлась почти полностью, оставляя лишь бледные контуры губ, а поверх всего этого — белые, липкие потёки спермы, которые уже начали подсыхать на их коже, оставляя матовые, блестящие на свету следы, стекающие от лба до подбородка. Они выглядели так, будто их красоту специально осквернили, будто их юные, свежие лица стали холстом для грубой, мужской живописи. И в этом было что-то дикое, почти первобытное, что заставляло сердце биться чаще и не давало отвести взгляд.

Жанна, всё ещё стоя на коленях, подняла голову, и я видел, как её голубые глаза, окружённые чёрными разводами туши, смотрели на меня с каким-то странным, отстранённым спокойствием. Она провела языком по верхней губе, собирая белую каплю, повисшую на уголке рта, и проглотила её, не отрывая от меня взгляда. Карина же, напротив, опустила голову, и её тёмные волосы упали вперёд, скрывая её лицо, но я видел, как её плечи слегка вздрагивают — то ли от смеха, то ли от пережитого потрясения. Её смуглая кожа была покрыта белыми дорожками, которые медленно стекали по щекам, касались губ и исчезали в ложбинке между грудей.

Троица, хихикая и тыкая друг в друга, поднялась с ковра. Полина, как всегда, была в своей стихии — она подтолкнула подруг в сторону душевой, и я слышал, как она что-то шепчет им на ухо, отчего они обе смущённо улыбаются и отворачиваются. Они шли босиком по мягкому ковру, их тела всё ещё влажные от пота и наших соков, и я смотрел, как их бёдра покачиваются, как их спины, ещё хранящие следы наших пальцев, исчезают за перегородкой.

***

— Ну как, напарничек? — спросил Иван, закуривая, и я видел, как дым сигареты медленно поднимается к потолку. — Понравилось?

— Ещё бы, — выдохнул я, всё ещё приходя в себя, чувствуя, как сердце постепенно успокаивается. — Такое не каждый день случается.

Они вернулись через пятнадцать минут, чистыми, с влажными волосами, которые тёмными прядями прилипли к вискам и шее. На них были только банные полотенца, наспех обёрнутые вокруг тел, и я видел, как вода ещё блестит на их ключицах и плечах, отражая свет торшера. Преображение было разительным. Без макияжа, без той яркой, вызывающей косметики, которой они пытались казаться старше и увереннее, Жанна и Карина казались ещё моложе — лет по восемнадцать, не больше. Их естественная красота была свежей и невинной, такой, которая не нуждается в украшениях. Веснушки на лице Жанны, которые она, скорее всего, старательно замазывала тональным кремом, теперь выглядели очаровательно, рассыпанные по переносице и щекам, делая её похожей на подростка из старых фильмов. Её кожа, бледная и почти прозрачная, казалась фарфоровой, а голубые глаза, очищенные от чёрной подводки, смотрели на меня с той самой чистотой, которая не поддаётся никакой косметике. Карина без яркой помады, которая делала её губы вызывающими, казалась более мягкой, уязвимой, почти домашней — её смуглая кожа, её тёмные глаза, её пухлые губы теперь выглядели естественно и притягательно, без той агрессивной сексуальности, которая была в начале.

Я смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается новая волна желания. Я не удержался. Встал, подошёл к Жанне, которая стояла чуть поодаль, теребя край полотенца, и я видел, как она нервничает, как её пальцы сжимают махровую ткань. Я притянул её хрупкое, почти невесомое тело к себе — она подалась без сопротивления, словно ждала этого, — и впился в её маленький, теперь уже натурально-розовый ротик. Она ответила мне с неожиданной страстью, которая контрастировала с её робостью в начале вечера. Её язык заиграл с моим, скользя по моим губам, проникая в мой рот, и я чувствовал, как её дыхание становится всё более горячим, как она прижимается ко мне всё крепче, как её руки обвивают мою шею, притягивая меня к себе. Я почувствовал, как её ладонь скользнула вниз, коснулась моего живота, и мягко обхватила мой член, который, к моему удивлению, снова начал пробуждаться, наливаясь теплом и твёрдостью под её пальцами.

В тот же миг я почувствовал дополнительное прикосновение — что-то влажное и тёплое коснулось моих яиц, и я, не отрываясь от поцелуя с Жанной, скосил взгляд вниз. Полина, устроившись на коленях прямо у моих ног, уже вовсю вылизывала мои яйца, её язык был проворным и знающим, и я чувствовал, как она вбирает их в рот по очереди, посасывая и поглаживая языком, не давая мне опомниться. Я снова углубился в поцелуй с Жанной, чувствуя, как её дыхание становится всё более частым и горячим, как она тает в моих руках, и я слышал, как она тихо постанывает в поцелуй, отдаваясь этому моменту полностью.

Рядом Иван уже вовсю осваивал Карину. Я видел краем глаза, как его крупные ладони сжимали её грудь, как он мял её, чувствуя упругость и тяжесть, как он целовал её в шею, оставляя на смуглой коже влажные следы, а она запрокинула голову, открывая ему доступ, и я слышал, как она тихо, удовлетворённо постанывает от его прикосновений. Но Полина, не теряя времени, перебежала от меня к нему, и я видел, как она уже усердно работала ртом над его вновь возродившимся гигантом, вбирая его глубоко, до самого основания, и я слышал, как Иван глухо, протяжно застонал, чувствуя её умелые ласки. Вскоре Иван, не в силах терпеть, отвалился на диван, увлекая за собой Карину, и я видел, как он усаживается поудобнее, раздвигая ноги, готовясь к тому, что должно было произойти.

— Надень презик! — скомандовал он Полине, и голос его был низким, хриплым, почти звериным.

Та метнулась к столику, где лежала упаковка, и я слышал, как она зубами разорвала фольгу, достала резиновое кольцо и, вернувшись к Ивану, ловко, почти профессиональным движением, натянула резиновое изделие на его член, расправляя его по всей длине. Иван усадил Карину лицом к себе, и я видел, как она, обхватив его за плечи, направила его член к своему влажному, готовому входу, и он, держа её за бёдра, начал медленно, сантиметр за сантиметром, насаживать её пышное, аппетитное тело на свой член. Она застонала, высоко и звонко, когда он вошёл в неё до самого основания, и начала двигаться, её тяжёлая грудь колыхалась перед его лицом, и я видел, как он, запрокинув голову, с закрытыми глазами, отдаётся этому моменту, чувствуя её тепло и ритм.

Я тоже увлёк Жанну на диван. Её тело, лёгкое и почти невесомое, податливо скользнуло в мои руки, и я чувствовал, как она дрожит от предвкушения, как её дыхание становится всё более частым, как её пальцы сжимают мои плечи, ища опору. Я уселся поудобнее, откинувшись на спинку дивана, и красноречиво посмотрел на Полину, которая уже стояла рядом, готовая к своей роли. Та поняла без слов — она всегда понимала без слов, в этом был её талант. Через мгновение она, взяв новый презерватив в губы, как заправский фокусник, ловко, одним движением, надела его на мой член, используя только рот и язык, не касаясь руками.

Я чувствовал, как её губы скользят по моей коже, как язык расправляет резину, как она затягивает её до самого основания, и этот трюк, который она отточила до совершенства, каждый раз вызывал у меня восхищение и возбуждение. Затем она же, обмакнув пальцы в тюбик с лубрикантом, щедро смазала презерватив, сделав его скользким и готовым, и направила мой член к щели Жанны, которая уже ждала, её ноги были слегка раздвинуты, а глаза полузакрыты в ожидании.

Я, обхватив ладонями её узкие, почти детские бёдра — они были тёплыми, влажными от пота, и я чувствовал, как они слегка подрагивают, — начал медленно входить в неё, чувствуя, как её тело постепенно раскрывается, принимая меня. Она была невероятно тугой, её внутренние мышцы сжались вокруг меня горячей, цепкой волной, словно обхватывая мой член со всех сторон, и я на мгновение замер, ощущая эту тесноту, это почти невыносимое тепло.

Она обвила мою шею руками, притягивая меня к себе, и мы слились в глубоком, влажном поцелуе, её язык заиграл с моим, и я чувствовал, как её дыхание становится всё более прерывистым, как она прижимается ко мне всё сильнее, как её пальцы вплетаются в мои волосы. По дрожанию её губ и прерывистому, горячему дыханию, по тому, как она слегка подаётся бёдрами навстречу, я понял, что ей это нравится, что её тело откликается на мою грубоватую ласку, что она уже не боится, а наслаждается каждым моим движением, каждым моим прикосновением.

— Андрей, напарничек, махнёмся! — позвал Иван, и я слышал, как его голос, низкий и хриплый, доносится с другого конца дивана, где он уже вовсю трахал Карину, задавая ей мощный, размашистый ритм.

Мы синхронно, как по команде, освободили девушек — я вышел из Жанны, чувствуя, как её влагалище сжимается в последний раз, провожая меня, и она тихо вздохнула от потери. Иван развернул Жанну, поставил её на колени перед диваном, приподняв её за талию, и, войдя в неё сзади, начал свой мощный, размашистый ритм. Её хрупкое тело подавалось вперёд с каждым его толчком, я слышал, как она тихо, сдавленно постанывает, как её пальцы впиваются в обивку дивана, и как её светлые волосы, ещё влажные после душа, разметались по плечам.

Я тем временем занял место сзади Карины, которая уже стояла на коленях, её спина была выгнута, а её шикарная, округлая задница призывно поднята, ожидая моего прикосновения. Я задержал взгляд на ней на мгновение, любуясь её формами, и, сжав её ягодицы в ладонях, почувствовал их упругость и тепло. Я вошёл в её влажную, более просторную, чем у Жанны, глубину, и она встретила меня низким, глубоким, удовлетворённым стоном, от которого по моему телу пробежала дрожь. Мы начали двигаться, почти зеркально отражая движения друг друга — Иван входил в Жанну, я в Карину, и наши ритмы постепенно синхронизировались, создавая невероятное ощущение единства, общего пульса, общего дыхания, которое заполняло гараж.

А между нами, у наших ног, прямо на мягком ковре, устроилась Полина. Она ласкала наши яички, то сжимая их в ладонях, ощущая их тяжесть, то нежно покусывая, то покрывая поцелуями, её язык был проворным, умелым, и я чувствовал, как её прикосновения добавляют новый, изощрённый уровень наслаждения к каждому нашему движению. Я смотрел вниз и видел, как её голова склоняется между нами, как она переключается с одного на другого, не давая нам забыть, что она тоже здесь, что она часть этого ритуала, и я чувствовал, как это тройное внимание — её руки, её губы, её язык — сводит с ума, заставляя меня двигаться быстрее, глубже, забывая обо всём, кроме этого момента, этого тела, этого ритма, который мы создавали вместе.

— Полина, подай смазку! — приказал Иван, не сбавляя темпа, его голос был низким и хриплым, и я чувствовал, как в нём звучит нетерпение.

Полина, не заставляя себя ждать, протянула ему тюбик с лубрикантом, и Иван, ловко перехватив его, выдавил на пальцы щедрую порцию прозрачного холодного геля. Он нанёс его на пальцы и начал осторожно, но настойчиво разрабатывать анальное отверстие Жанны, массируя его круговыми движениями, постепенно вводя один палец, затем второй. Я видел, как её спина выгнулась, когда он сменил влагалище на эту более тесную крепость, медленно входя в неё, и я слышал, как она задерживает дыхание, пытаясь привыкнуть к новому ощущению. Её тихий, сдавленный крик был полон не боли, а шока от новой, невероятной полноты, от того, как он заполнял её, раздвигая мышцы, проникая всё глубже, и я видел, как её пальцы сжались на обивке дивана, как она прикусила губу, стараясь справиться с этим ощущением.

Полина передала тюбик мне, и я, чувствуя, как её пальцы касаются моей ладони, взял его. Я сделал то же самое с Кариной — выдавил холодный, скользкий гель на пальцы и начал вводить их в её тугой анус. Сначала один палец, затем второй, чувствуя, как её мышцы сопротивляются, как они напрягаются от неожиданного прикосновения, но постепенно, под давлением моих пальцев, они расслаблялись, привыкая к новому ощущению, и я видел, как её спина, покрытая лёгким блеском пота, выгибалась, когда я массировал её, подготавливая к тому, что должно было произойти. Я вышел из её влагалища — член скользнул по её стенкам в последний раз, и она выдохнула от потери, — и добавил ещё смазки на презерватив, который уже был на мне, чувствуя, как холодный гель стекает по резине, делая её гладкой и скользкой.

Приставив головку к её растянутому теперь, подготовленному отверстию, я начал медленно, но уверенно входить в неё, чувствуя, как её анус сопротивляется, а затем поддаётся, принимая меня, обхватывая мою головку. Ощущение было иным — более тесным, более жёстким, и я чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг меня, создавая невероятное, почти болезненное, но острое давление. Она замерла на секунду, когда я вошёл до конца, и я видел, как она затаила дыхание, привыкая к моей глубине, а затем глухо зарычала и начала двигаться навстречу, её пышные ягодицы пружинили под моими ударами, и я чувствовал, как её тело отвечает на каждое моё движение, как она входит в ритм, подстраиваясь под меня.

Мы долбили их в попки — я и Иван, два полицейских в форме, два мужчины, которые заполняли их до предела, — а Полина продолжала своё дело у наших ног, её пальцы иногда забирались выше, лаская промежность и яички, покрывая их поцелуями и лёгкими укусами. Вид был сюрреалистический и невероятно возбуждающий: два полицейских в форме, с расстёгнутыми ширинками и обнажёнными членами, трахающих в зад двух прекрасных, обнажённых студенток на фоне уютного, мягко освещённого гаража с диваном, телевизором и ковром, который впитывал все наши звуки. Я смотрел на это и чувствовал, как внутри поднимается желание попробовать и рыженькую в том же месте — её хрупкое, почти детское тело, её узкая, тугой анус манили меня сильнее, чем пышные формы Карины, и я уже знал, что скоро попрошу Ивана поменяться.

— Поменяемся? — предложил я, задыхаясь, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом, как воздух с шумом выходит из лёгких, а сердце колотится где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Мои руки, всё ещё сжимающие бёдра Карины, слегка дрожали от напряжения, и я чувствовал, как пот стекает по моей спине, собираясь в ложбинке позвоночника.

— Давай! — кивнул Иван, и в его глазах мелькнула та самая понимающая усмешка, которую мы уже не раз делили в этом гараже. Он тоже был на пределе — я видел, как его лицо раскраснелось, как капли пота выступили на лбу, как его дыхание, прерывистое и хриплое, вырывалось из груди с каждым толчком.

Мы быстро, почти не прерывая движения, поменяли девушек местами. Это был отработанный, почти балетный манёвр, который мы отточили за многие ночи. Я вышел из Карины с влажным, чмокающим звуком, чувствуя, как её анал сжимается в последний раз, провожая мой член, как её мышцы не хотят отпускать меня. В тот же миг Иван освободил Жанну, и мы, синхронно развернув их, вновь вошли в них — теперь я в узкую, обжигающую попку Жанны, а Иван в тугой, уже разогретый анал Карины.

Я почувствовал, как Жанна вздрогнула от неожиданности, когда я заполнил её, как её тело на мгновение замерло, а затем податливо прогнулось, принимая меня. Ощущение было иным, более острым — Жанна была невероятно тесной, гораздо уже, чем Карина, её мышцы сжимались вокруг моего члена с такой силой, что я на мгновение замер, привыкая к этой новой, почти болезненной полноте, чувствуя, как каждое её сокращение отдаётся во всём моём теле. Её хрупкое тело вздрогнуло, когда я вошёл в неё до самого основания, и я услышал, как она тихо, сдавленно вскрикнула — не от боли, от шока, от неожиданности, от того, как я заполнил её, раздвигая мышцы, проникая в самую глубину.

Звуки стали громче, заполняя гараж до краёв: наши тяжёлые, прерывистые вздохи, которые вырывались из груди с каждым толчком, словно мы бежали марафон; влажные, хлюпающие звуки, которые разносились по бетонным стенам, смешиваясь с ритмичным шлепком наших тел — каждый раз, когда наши бёдра ударялись о ягодицы девушек; стоны девушек, которые теперь стали более томными, почти беспомощными, срывающимися на высокие, протяжные ноты, которые смешивались в единую какофонию наслаждения. Я слышал, как Жанна, стоя на коленях на диване, уткнувшись лицом в согнутые руки, тихо постанывает при каждом моём движении, как её дыхание становится всё более частым, как она начинает двигаться мне навстречу, подстраиваясь под мой ритм, как её тело становится всё более податливым, всё более мокрым от пота.

Полина, не прекращая своего дела, мяла наши мошонки, то сжимая их в ладонях, ощущая их тяжесть, то нежно покусывая, то покрывая поцелуями, и я чувствовал, как каждое её прикосновение добавляет остроты и без того напряжённому моменту, доводя нас до грани, за которой уже нет возврата. Её язык был проворным и знающим — она то вбирала яйца в рот по очереди, то облизывала их, то касалась пальцами промежности, создавая дополнительную, почти невыносимую стимуляцию. Я чувствовал, как её губы касаются моей кожи, как её горячее дыхание смешивается с потом, и как это тройное внимание — Жанна спереди, Полина снизу — сводит с ума, заставляя меня терять контроль над собой.

Иван не выдержал первым. Я слышал, как его дыхание стало более прерывистым, как его толчки стали короче и чаще, как он зарычал, чувствуя приближение финала. Он резко вышел из Карины — его член с влажным звуком покинул её анал, и я видел, как она вздрогнула от потери, — сдёрнул презерватив с упругим, щёлкающим звуком, и, развернувшись, схватил Полину за волосы и вогнал свой член в её открытый, ждущий рот. Она, уже знакомая с этим ритуалом, приняла его без колебаний, и я видел, как он, сдавленно рыча, держа её за волосы, начал кончать, изливая в её рот горячую, обильную порцию. Её щёки втягивались, она жадно глотала, её кадык двигался в такт его толчкам, и я видел, как она не проронила ни капли, как она вылизала его до последней капли, прежде чем он, обессиленный, откинулся на спинку дивана, его глаза были закрыты, а грудь тяжело вздымалась.

Мой час пробил через минуту. Я чувствовал, как внутри поднимается та самая, знакомая волна — она нарастала откуда-то из глубины, из самого низа живота, разливаясь по бёдрам, по позвоночнику, по всему телу, и я знал, что это последние секунды. Я вышел из Жанны, чувствуя, как её анал сжимается в последний раз, провожая меня, и она тихо, облегчённо выдохнула, опускаясь на руки. Я скинул резинку одним резким движением и, притянув её за рыжие, ещё влажные после душа волосы, заставляя поднять голову, направил свой пульсирующий, напряжённый до боли член к её лицу. Её голубые глаза, широко распахнутые, смотрели на меня — в них читалось удивление, страх и то самое тёмное желание, которое уже не оставляло сомнений. Первая горячая струя попала ей на щёку, оставляя белую, липкую дорожку, которая медленно стекала к подбородку; вторая — на веки, заставляя её зажмуриться, и она вздрогнула, ощущая тепло на своей коже; третья и самые густые — прямо в приоткрытый от изумления рот, заполняя его до краёв. Она пыталась проглотить, давилась, белая, густая жидкость вытекала у неё из уголков губ, стекая по подбородку, смешиваясь с потом и слезами, которые выступили на её глазах. Я кончал долго и обильно, опустошаясь до последней капли, чувствуя, как каждая струя отдаётся во всём теле, как мышцы напрягаются до предела и постепенно расслабляются, как воздух с шумом выходит из лёгких. Когда последняя, уже слабая пульсация затихла, я, обессиленный, рухнул на диван рядом с Иваном, чувствуя, как ноги подкашиваются, как внутри меня воцаряется долгожданная, сладкая пустота, которая заполняет всё моё существо теплом и умиротворением. Я закрыл глаза, слыша, как в гараже тихо, удовлетворённо, почти музыкально звучит наше общее дыхание, постепенно замедляющееся и возвращающееся к нормальному ритму

Горячая, густая струя ударила ей в щёку, растеклась по скуле и медленно, неторопливо стекла к подбородку, оставляя влажный, липкий след на бледной, усыпанной веснушками коже. Следующая брызнула на веки, заставив её зажмуриться, и я видел, как её длинные рыжие ресницы дрогнули, как она вздрогнула всем телом, ощутив неожиданное, почти обжигающее тепло на своём лице. Самая обильная, самая густая порция ворвалась в её приоткрытый от изумления рот, заполняя его до отказа, и я видел, как она попыталась проглотить, но не справилась с потоком.

Белая жидкость вытекала из уголков её губ, стекая по подбородку тонкими струйками, смешиваясь с потом, выступившим на её лбу, и с крупными слезами, которые вдруг покатились по её щекам — не от боли, не от страха, а от переизбытка ощущений, от того, что её тело, её лицо, её рот были полностью заполнены мной. Я кончал ещё долго, и каждая новая волна отдавалась во всём теле: мышцы живота сжимались, напрягались до предела, а затем медленно, с облегчением расслаблялись, отпуская напряжение, которое я копил всю эту бесконечную ночь. Я чувствовал, как сперма выходит из меня толчок за толчком, как она заполняет её губы, её язык, её горло, как она смешивается с её слюной, делая всё вокруг липким, влажным, почти нереальным. Я смотрел на неё сверху вниз — на её лицо, залитое моим семенем, на её дрожащие губы, на её закрытые глаза, которые она не решалась открыть, и чувствовал, как внутри меня поднимается странное, смешанное чувство — триумф, нежность, опустошение. Когда последняя, уже слабая пульсация затихла, я, обессиленный, с трудом удерживая равновесие, отпустил её волосы.

Моя рука упала, и я, шатаясь, рухнул на диван рядом с Иваном, чувствуя, как ноги подкашиваются, как тело становится ватным, как внутри меня воцаряется та самая долгожданная, сладкая пустота. Я откинулся на спинку дивана, запрокинул голову и закрыл глаза, прислушиваясь к нашему общему дыханию — его и моему, тяжёлому, прерывистому, но постепенно замедляющемуся. Я чувствовал, как пот остывает на коже, как мышцы, напряжённые до предела, начинают расслабляться, и как тишина медленно заполняет гараж, нарушаемая лишь редкими, всхлипывающими вздохами Жанны, которая всё ещё стояла на коленях, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя. Открыв глаза, я увидел, что Полина уже суетится, подавая ей полотенце, и я слышал, как она что-то тихо говорит, успокаивая её, и как Жанна, взяв полотенце, утирает лицо, но не отводит от меня взгляда — в нём больше не было страха, только спокойствие и принятие.

.***

Мы лежали на диване, курили, с наслаждением затягиваясь, слушая, как из-за перегородки доносится шум воды и три девичьих голоса, которые переговаривались, смеялись, плескались, смывая с себя следы нашей встречи. Я чувствовал, как дым сигареты медленно поднимается к потолку, смешиваясь с запахом секса, пота и их духов, которые всё ещё витали в воздухе, создавая тот самый, уникальный аромат, который всегда оставался после таких вечеров. Иван, лениво выпуская струйки дыма, смотрел в потолок, его взгляд был мутным, расслабленным, удовлетворённым. Я тоже чувствовал, как тело постепенно приходит в себя — мышцы, напряжённые до предела, начинали расслабляться, дыхание выравнивалось, сердце билось ровнее.

Вернулись они через десять минут — уже одетые, но ещё влажные, с мокрыми волосами, которые тёмными, тяжёлыми прядями прилипли к вискам и щекам. Их лица были свежими, чистыми, без макияжа, и от этого они казались ещё моложе, почти подростками. Смущённые, но уже без той испуганной напряжённости, которая была в начале вечера, они стояли перед нами, переглядываясь и тихо перешёптываясь. Я видел, как их взгляды скользят по нам, по дивану, по гаражам, и я читал в них что-то новое, что-то, что появилось после этой ночи — спокойствие, принятие, даже лёгкая благодарность. Они больше не боялись, не сжимались, не прятали глаза — они стояли, выпрямив спины, и я видел, как уголки их губ подрагивают в сдерживаемых улыбках.

— Если что — обращайтесь, — сказал Иван на прощание, протягивая им визитку со своим личным номером, которую он всегда держал в кармане. Его голос был ровным, почти будничным, как у человека, который делает это не в первый раз. — Только без глупостей. Полина знает правила.

— Хорошо! Спасибо! До свидания, дяденьки полицейские! — хором, но уже без прежней истеричности, без того надрывного отчаяния, которое было в начале, сказали они. Даже Жанна и Карина теперь произносили эту фразу с лёгкой, почти доверительной улыбкой, и я видел, как Полина, стоящая чуть в стороне, довольно кивнула, словно подтверждая, что всё прошло как надо.

Мы с Иваном переглянулись, и в его взгляде я прочитал то, что он не сказал вслух: «И эти туда же. Дяденьки полицейские». Мы оба знали, что это не случайность, что после такого они вернутся — если не завтра, то через неделю, через месяц, но вернутся. Жалюзи с грохотом закрылись за их спинами, и я слышал, как их шаги, сначала громкие и уверенные, постепенно затихают в переулке, смешиваясь с ночным шумом города. В гараже остался только запах — свежий, тёплый, пряный запах секса, табака и женских духов, который, казалось, впитался в ковёр, в обивку дивана, в наши волосы и кожу. Очередной выходной день, вернее, вечер, был успешно завершён. Я докурил сигарету, затушил её в пепельнице и, откинувшись на спинку дивана, закрыл глаза, чувствуя, как внутри меня разливается приятная, тёплая усталость. Мы знали — это не в последний раз. Гараж ждал своих новых и старых обитательниц.

Глава 4. Драчунья

Вечернее дежурство тянулось медленно, как патока. Мы с Иваном уже успели обсудить новости, посмотреть очередной боевик по телевизору и даже начать скучать. Я сидел на диване, лениво листая какой-то старый журнал, Иван, развалившись в кресле, разгадывал кроссворд, то и дело постукивая ручкой по зубам. В гараже пахло бензином, пылью и нашим привычным уютом. Мы уже почти смирились с мыслью, что сегодня будет тихо, когда в тишине неожиданно зазвонил мой служебный телефон. Я взглянул на экран и сразу узнал номер.

— Дяденьки полицейские, это я, Полина, здравствуйте! — раздался из динамика телефона напарника бодрый, чуть хихикающий голос нашей главной «поставщицы клиенток». Знакомый, почти родной голос, в котором всегда звучала смесь наглости и детской непосредственности.

Иван, не отрываясь от разгадывания кроссворда, включил громкую связь, даже не поднимая головы. Его лицо расплылось в ленивой, но уже заинтересованной ухмылке.

— Привет, племянница! — ответил он, подмигивая мне: — Рассказывай. Опять влипла?

— Не-е, не я! — захихикала Полина, и в её голосе послышалась та самая привычная беспечность, которая означала, что она чувствует себя в безопасности. — Моя подруга! Лучшая подруга!

— Что за подруга? И что натворила? — спросил я, придвигаясь ближе к телефону, чувствуя, как внутри уже зашевелилось знакомое предвкушение.

— Юлька... Вчера в баре «У Оксаны» подралась с какой-то стервой, кинула в неё бутылкой, да промахнулась — вдребезги витрину. А когда бармен её хотел утихомирить, она ему ногтями всю морду, до крови, расцарапала! Сейчас в обезьяннике сидит!

Иван наконец оторвался от кроссворда и поднял брови, явно заинтригованный.

— Да, племянница, — флегматично протянул он, — умеют твои подруги находить приключения на свои... попки.

В его голосе звучала плохо скрываемая усмешка. Я поймал его взгляд и понял, что он уже прикидывает, насколько это может быть выгодно.

— А вам же это только в кайф! — парировала Полина, и в её тоне тоже зазвенела понимающая ухмылка. Она знала нас как облупленных.

— Она в курсе, чем рассчитываться придётся? — уточнил я, уже чувствуя знакомое щемящее возбуждение внизу живота. При одной мысли о новой молодой девушке, которая будет в нашей власти, кровь начинала быстрее бежать по венам.

— Чем-чем... Всё тем же! Только она... она ещё девочка. Неопытная. Но пососать может! — Полина говорила быстро, словно боялась, что мы передумаем.

Иван переглянулся со мной. На его губах расплылась та самая, масляная, предвкушающая улыбка, которую я знал так хорошо. Он слегка кивнул, давая понять, что согласен.

— Пососать? — я сделал голос ледяным и официальным, стараясь, чтобы в нём не было ни капли эмоций. — За такое, милочка, маловато. Дело-то уголовное пахнет. Хулиганство группой лиц, а драка была, значит, не одна? Причинение значительного ущерба, нанесение телесных повреждений средней тяжести бармену, да ещё, я уверен, в состоянии алкогольного опьянения. Это не штраф. Это реальный срок. Год, а то и два колонии-поселения.

В трубке повисла пауза. Я слышал, как Полина задержала дыхание, потом послышался её тяжёлый вздох.

— Дяденьки полицейские... Я ей всё растолкую. Она на всё согласная будет, я ручаюсь. Вы же поможете?

— Надеюсь, она хоть симпатичная? — вклинился Иван, играя в хорошего полицейского. Его голос стал мягче, почти отеческим.

— Она красотка! — тут же воскликнула Полина с таким энтузиазмом, что я невольно улыбнулся. — У неё даже кличка такая — Красавица! Все парни за ней бегают! Поэтому до сих пор девочка, всё выбирает! — Она выпалила это с гордостью, как будто хвасталась ценной вещью.

— Ну, раз красавица, — сказал я, обмениваясь с Иваном кивком, — то попробуем помочь. Быстро пиши СМС: её полные данные, название бара и адрес. И сиди на телефоне.

Через минуту телефон пиликнул, принимая сообщение. Я взглянул на экран и усмехнулся. Дело было почти в кармане.

***

Мы были на дежурстве, и работа закипела мгновенно. Рутина была отлажена до автоматизма. Через полчаса я уже знал фамилию оперативника, составившего протокол, и следователя, которому передали материал. Им оказался лейтенант Семёнов, молодой парень, который был мне обязан за одну тёмную историю с его шурином. Я нашёл его в кабинете, заваленном папками, и без лишних предисловий изложил суть.

— Андрей, — сказал он, откинувшись на спинку стула и потирая уставшие глаза, — дело пустяковое, но шумное. Хозяйка бара — жадная стерва, хочет с девчонки или с её родителей шкуру спустить. Бармен — её сожитель, хлюпик. Если они заявления отзовут — материал рассыпется. Некуда будет пристегнуть.

Этого было достаточно. Визит в бар «У Оксаны» занял ещё час. Мы явились в форме, с официальными лицами, стараясь выглядеть максимально внушительно. Бар «У Оксаны» оказался типичным районным заведением — дешёвый интерьер, стойкий запах перегара и табака. За стойкой стояла сама Оксана, пухлая, накрашенная дама за сорок, с цепким взглядом и явным желанием нажиться на чужой беде. Разговор с ней вёлся на языке намёков: я мимоходом упомянул о внезапной проверке лицензии, санитарных нормах, о возможных «гостях» с юга в числе персонала. Её напористость быстро сменилась озабоченностью. Она поняла, что дешевле согласиться, чем ввязываться в разборки с полицией. Бармен, молодой парень со свежими царапинами на щеках, стоял рядом и нервно теребил полотенце. Я протянул ему пять тысяч наличными «на лечение» и посоветовал не высовываться. Он, покосившись на Оксану, молча взял деньги. Через два часа заявления были отозваны. К вечеру Юлю выпустили под подписку о невыезде, которую, по договорённости, тут же «потеряли» в канцелярской суете.

Я позвонил Полине.

— Так, племянница, — сказал я, когда она ответила, — твою драчунью отмазали. Выпустили. Пусть отойдёт от каталажки, протрезвеет окончательно. Послезавтра. Шесть вечера. Место знаешь. И пусть настроится серьёзно. «Спасибо» должно быть соответствующим.

— Хорошо, дяденьки полицейские! — услышал я её довольный голос. — Она будет готова.

***

Послезавтра наступило быстрее, чем я ожидал. Мы с Иваном снова подготовили гараж: вымыли полы, заменили полотенца, проверили, что презервативы и лубрикант на месте. Форма была выглажена, коньяк стоял на столике — мы решили немного выпить для храбрости, хотя наша храбрость и так была на высоте.

Ровно в шесть раздался негромкий, почти робкий стук в дверь гаража. Иван щёлкнул тумблером, и жалюзи с привычным металлическим скрипом поползли вверх, открывая вид на вечернюю улицу. В проёме стояли две фигуры: уверенная, чуть раскачивающаяся на кроссовках Полина, и чуть позади — высокая, стройная, незнакомая девушка. Я замер, разглядывая её. Она была прекрасна.

— Заходите, барышни, не стесняйтесь, — пригласил Иван, жестом указывая внутрь. — Будьте как дома. Только потише — у нас тут всё-таки гараж, а не ночной клуб.

Полина шагнула вперёд бойко, её подруга — нерешительно, будто переступая порог не гаража, а зала суда.

— Здравствуйте, дяденьки полицейские! — звонко, как всегда, выпалила Полина.

Её спутница лишь кивнула, опустив глаза. Свет торшера упал на неё, и я задержал дыхание. Полина не соврала. Красавица! Ей было лет восемнадцать, не больше. Высокая, почти моего роста, с длинными, стройными ногами, которые угадывались даже под простой джинсовой юбкой. Лицо — нежное, кукольное: большие, широко расставленные глаза изумрудного цвета с густыми, тёмными ресницами, образующими естественные веерки. Вздёрнутый, капризный носик, маленькие, пухлые губы цвета спелой малины, собранные в бутон, и мягкие, округлые, детские щёчки. На лице — ни грамма косметики, отчего оно казалось ещё более чистым, юным и беззащитным. Тёмно-русые, слегка вьющиеся волосы мягкой волной спадали на плечи и спину. На ней была простая белая хлопковая майка, сидевшая чуть в обтяжку, и недлинная, потёртая джинсовая юбка. Именно майка привлекла моё внимание: тонкая ткань не скрывала, а, наоборот, подчёркивала пышный, совершенно недетский бюст. Торчащие соски отчётливо вырисовывались на ткани. Она была потрясающе красива в своей свежей, почти невинной естественности.

Девушка, чувствуя наш пристальный осмотр, вся съёжилась, скрестила руки на груди, будто пытаясь спрятаться от наших взглядов. Её губы дрожали, и я видел, как она с трудом сдерживает слёзы.

— Я же говорила тебе, что надо для храбрости бухнуть! — толкнула её локтем Полина. — А ты — не могу, не лезет! Ну, поздоровайся нормально!

Девушка вздрогнула, подняла на нас свои изумрудные глаза, полные страха и смущения, и прошептала едва слышно:

— Здравствуйте... дяденьки полицейские... Меня зовут Юля...

Голос у неё был тихий, мелодичный, совершенно не вязавшийся с образом отчаянной драчуньи. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается волна смешанных чувств — власть, желание и странная, почти отцовская жалость.

— Привет, Юля, — сказал я, не смягчая тона. — Или, вернее, Драчунья. Мы тебя отмазали. Тебе светило до двух лет. Пришлось попотеть. Полина говорила тебе, чем за услугу расплачиваются?

— Да... говорила, — она прошептала, и её губы задрожали. Она выглядела настолько потерянной и хрупкой, что во мне на мгновение шевельнулось что-то похожее на жалость. Но лишь на мгновение. Вид её груди под белой тканью быстро подавил это чувство.

— Ну, раз говорила, то действуй. Не заставляй нас ждать. Полина, проведи подругу, пусть приведёт себя в порядок. И сама тоже.

Они скрылись за перегородкой. Послышался шум воды, приглушённые голоса — настойчивый Полины и робкий, прерывающийся Юлин. Я представил, как она стоит там, дрожит под струями тёплой воды, не понимая, что её ждёт. Мы с Иваном молча разделись. Форма аккуратно легла на стул. Мы остались в одних носках, наши тела, привыкшие к службе, но уже не молодые, контрастировали с юной свежестью, что скрывалась за ширмой. Мой член, наполненный кровью от одного только вида и мысли о ней, тяжело лежал на бедре. У Ивана дела обстояли не лучше.

Через десять минут они вышли. Обе были завёрнуты в большие банные полотенца с капюшонами, из-под которых выглядывали влажные пряди волос и блестящие от воды ключицы. Капли воды стекали по их икрам, оставляя влажные следы на ковре. Юля стояла, опустив голову, пальцами белой хваткой впиваясь в край полотенца у груди, словно пытаясь удержать последнюю защиту.

— Ну, Юль, не трусь! — Полина, стоя за её спиной, обняла её за плечи и наклонилась к уху. — Они же не съедят. Не ссы, прорвёмся!

И с этими словами она резко дёрнула полотенце вниз. Белая ткань соскользнула и упала к ногам Юли, как падающий занавес, открывая её наготу.

Она вскрикнула — коротко, по-птичьи, — и инстинктивно прикрылась руками: ладони — на лобке, предплечья — на груди. Но было поздно. Мы уже видели всё. Тело её было столь же прекрасно, как и лицо. Кожа — молочно-белая, гладкая, будто фарфоровая. Плечи — узкие, изящные. А грудь... Грудь была великолепна. Полная, тяжёлая, второго с плюсом размера, с нежно-розовыми, маленькими, но уже твёрдыми от холода или страха сосками. Тонкая, почти осиная талия резко переходила в плавные линии бёдер. Лобок был аккуратно подстрижен светлым, почти невидимым пушком. Ноги — длинные, прямые, идеальные.

Мы с Иваном, не сговариваясь, сделали шаг вперёд. Наши обнажённые тела приблизились к её хрупкой наготе. Наши члены, полностью возбуждённые, упёрлись в её бёдра — мой слева, Ивана — справа. Я чувствовал, как она дрожит, как её кожа покрывается мурашками, как она замерла, будто парализованная, только её грудь высоко и часто вздымалась.

И тут случилось неожиданное. Не Полина начала действовать. Тело Юли вдруг содрогнулось, как от разряда тока. Она медленно, будто против своей воли, опустила руки. Её правая ладонь скользнула вниз и мягко, нежно обхватила мой член. Левая — потянулась к Ивану. Её прикосновения были робкими, исследующими, но в них была какая-то отчаянная решимость. От этого контраста — детского лица и смелого, рабского жеста — по моему позвоночнику пробежал электрический разряд наслаждения. Я глухо застонал.

Я наклонился и поймал её губы. Они были мягкими, податливыми, чуть приоткрытыми. Она не сопротивлялась, но и не отвечала, её губы были неподвижны и холодны. Я почувствовал вкус ментоловой зубной пасты и страх. В этот момент Иван грубо взял её за подбородок и повернул к себе, начав свой, более агрессивный, влажный поцелуй. А её руки продолжали двигаться по нашим стволам — медленно, неуверенно, но уже с каким-то начинающимся пониманием.

Тут в поле моего зрения попала Полина. Я совсем забыл о ней. Она опустилась на колени перед нами, её полотенце спало, открывая её собственное тело, уже знакомое до каждой извилины. Она взяла в ладони наши мошонки и начала нежно мять их, покусывать, покрывать горячими поцелуями. Двойная стимуляция была невыносимо хороша.

Мы с Иваном заранее договорились об «очерёдности». Поскольку у меня не было опыта лишения девственности (жена моя была уже не первой), а Иван обожал анальный секс, мы решили: первый проход — мой, в её вагину. Второй — его, в анал.

Полина мягко потянула Юлю за бёдра вниз. Её руки легли на тонкую, хрупкую талию девушки, и я видел, как Юля на мгновение заколебалась, как её плечи напряглись, а затем, словно смирившись с неизбежным, она послушно опустилась на колени на пушистый ковёр. Её босые колени мягко коснулись ворса, и я слышал, как она едва слышно выдохнула — то ли от страха, то ли от осознания того, что сейчас начнётся. Теперь её лицо оказалось на одном уровне с нашими членами — моим и Ивана.

Я смотрел сверху вниз на её поднятые глаза, на её изумрудные, широко распахнутые зрачки, в которых отражался свет торшера, и я видел, как она замерла на секунду, разглядывая их. Её взгляд был смесью ужаса и какого-то гипнотического, почти животного интереса — она смотрела на наши члены так, будто видела их впервые, будто они были чем-то нереальным, чужеродным, что вторглось в её мир. Я чувствовал её горячее, прерывистое дыхание на своей коже — она дышала часто, её грудь вздымалась под тонкой тканью, и я видел, как её соски, твёрдые, почти болезненно напряжённые, вырисовывались под майкой. Потом её розовый язычок, маленький и острый, осторожно, будто пробуя на вкус, лизнул мою головку.

Я почувствовал его влажное, тёплое прикосновение, и по моему позвоночнику пробежала дрожь. Затем она сделала то же самое с головкой Ивана, и я слышал, как он тихо, сдавленно выдохнул, чувствуя её язык. Она колебалось ещё мгновение, словно собираясь с силами, а потом взяла меня в рот — медленно, нерешительно, и я почувствовал, как её губы, мягкие и влажные, сомкнулись вокруг моей головки. Её движения сначала были неумелыми, почти детскими, но она быстро училась, и я чувствовал, как она втягивает меня глубже, как её язык начинает работать, скользя по стволу, касаясь уздечки, обводя каждую вену. Я слышал, как она тихо, сдавленно постанывает, пытаясь справиться с размером, как её дыхание становится всё более горячим и прерывистым.

Затем она переключилась на Ивана, и я видел, как её голова поворачивается, как она вбирает его в рот, и как он, откинув голову назад, глухо, протяжно стонет. Она сосала нас по очереди, её ритм становился всё более уверенным, и я чувствовал, как внутри нарастает напряжение. А Полина внизу, устроившись между нами, уже усердно работала над нашими яйцами — она брала их в рот по очереди, облизывала, покусывала, массировала пальцами, и я чувствовал, как её прикосновения добавляют остроты каждому движению Юли, доводя до предоргазменной дрожи. От этого — от двух ртов, от двух пар рук, от того, как они работали синхронно, — я потерял всякий контроль. Мои пальцы впились в волосы Юли, я сжал их, чувствуя, как они влажные и мягкие, и начал направлять её голову, ускоряя ритм, уже не думая ни о чём, кроме того, чтобы удержаться и не кончить прямо сейчас, в её рот.

— Хватит! — резко сказал я, вынимая свой член из её влажного рта, чувствуя, как её губы скользят по головке в последний раз, оставляя влажную, тёплую дорожку. Я был на грани, я чувствовал, как пульс бьётся в висках, как внутри поднимается та самая, неудержимая волна, и я знал, что ещё секунда — и я кончу ей в рот, а этого мне не хотелось. — Не сейчас. Не так.

Я потянул её к дивану, мои пальцы сжались на её плечах, и я чувствовал, как её тело, хрупкое и почти невесомое, податливо скользит в моих руках. Она, словно во сне, позволила уложить себя на спину, не сопротивляясь, не пытаясь вырваться. Её длинные ноги, белые и гладкие, были бессильно раскинуты, и я смотрел на неё, на её лицо, на её изумрудные глаза, которые смотрели в потолок с пустой, отрешённой покорностью. Я взял со столика тюбик с лубрикантом, и мои пальцы, дрожащие от возбуждения, сжали его. Я выдавил холодную, скользкую смазку на свои пальцы, затем на член, по совету Ивана щедро намазав его — для лёгкости проникновения и чтобы смягчить её боль. Я чувствовал, как смазка стекает по моему стволу, делая его скользким и гладким, готовым к тому, что должно было произойти.

Затем я раздвинул её ноги, закинув их на свои локти, и она не сопротивлялась, только её дыхание, частое и прерывистое, выдавало её страх. Её вагина была полностью открыта взору — маленькая, аккуратная, с тонкими, нежно-розовыми губками, которые уже начали влажно блестеть от возбуждения или от смазки. Она была почти детской, и я на мгновение задержал дыхание, глядя на неё, чувствуя, как внутри поднимается волна желания и странной, почти виноватой жалости. Я приставил к ней свою смазанную, пульсирующую головку, чувствуя, как она касается её влажной, тёплой плоти, как её губки раскрываются, встречая меня.

И тут её тело взбунтовалось. Всё, что было в ней расслаблено, мгновенно напряглось до каменной твёрдости. Я чувствовал, как её мышцы, её бёдра, её живот, всё её существо сжалось в один тугой, непроницаемый узел. Бёдра свело судорогой, вагинальные мышцы сжались в непроходимое, крохотное колечко, и я понял, что она сопротивляется инстинктивно, всем своим существом, неосознанно, как животное, которое чувствует угрозу. Я попытался надавить — ничего. Она была заперта, закрыта, неприступна. Я чувствовал, как пот выступает на моём лбу, как напряжение разливается по всему телу, как член пульсирует от нетерпения и боли.

— Помогите! — сквозь зубы процедил я, уже покрываясь потом от усилий и возбуждения, чувствуя, как внутри меня нарастает раздражение. — Раздвиньте ей ноги!

Иван и Полина мгновенно включились. Они поняли без слов, без лишних команд, как будто мы делали это уже сотню раз. Иван грубо взял её за правую лодыжку, его пальцы сжались вокруг тонкой, хрупкой кости, Полина — за левую. Они синхронно, с силой, потянули в разные стороны, растягивая её, как на дыбе, и я слышал, как её тело, напряжённое до предела, начинает поддаваться, как мышцы, сопротивляющиеся до последнего, сдаются под напором. Хрустко щёлкнул сустав. Юля вскрикнула — высоко, пронзительно, и этот крик был таким острым, что казалось, он разрезал воздух в гараже. И в этот миг её защита пала. Я почувствовал, как её вагинальные мышцы на мгновение расслабились, потеряв контроль, и я, не раздумывая, рванул бёдрами вперёд, и мой член, преодолев тугую, тонкую перепонку, с силой, с хлюпающим, мокрым звуком ворвался внутрь, разрывая, раздвигая, заполняя её до самого основания.

— Ай! Больно! Мать... Ой... Ай! — её крик оглушил гараж, ударил по стенам и вернулся эхом. Он был нечеловеческим, полным настоящей, животной агонии, такой чистой и искренней, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Её лицо исказила гримаса невыносимой боли, веснушки на щеках стали ярче от прилившей крови, из закрытых глаз хлынули слёзы, которые покатились по вискам, заливая её волосы. Она пыталась вырваться, дёргалась, её пальцы вцепились в обивку дивана, оставляя на ней красные следы от ногтей, но её держали, и я чувствовал, как её внутренности, горячие и узкие, судорожно сжимаются вокруг меня, смешиваясь с кровью и смазкой, делая каждое движение влажным и хлюпающим. Я замер на мгновение, чувствуя её боль через своё тело, через пульсацию её мышц, и во мне что-то дрогнуло, но лишь на мгновение.

Сделал ещё несколько коротких, резких толчков, и каждый из них вырывал из неё новый, хриплый, сдавленный крик, пока я не почувствовал, что больше не могу, что это уже слишком. Я быстро вышел, чувствуя, как её мышцы сжимаются в последний раз, провожая мой член, оставляя его мокрым и испачканным алым. Она осталась лежать на диване, в лужице крови, слёз и лубриканта, её тело дрожало от боли и шока, а я стоял над ней, тяжело дыша, сжимая в руке свой член, на котором блестела смесь смазки и её крови, и смотрел на неё, чувствуя, как внутри меня смешиваются удовлетворение и странная, глухая пустота.

Я отвернулся, взял с пола полотенце и молча вытерся, чувствуя, как влажная ткань касается моей кожи, смывая следы того, что я только что сделал.

Теперь настала очередь Ивана. Он опустился на колени между её всё ещё широко раздвинутых ног, которые я оставил в таком положении, когда выходил из неё. Я видел, как он устроился поудобнее, как его колени коснулись ковра, как он наклонился вперёд, разглядывая её с тем самым профессиональным, почти хирургическим интересом, который всегда появлялся у него, когда он брался за что-то новое.

Юля лежала без движения, её тело было неподвижно, как у куклы, которую бросили на диван, только её грудь, вздымающаяся от прерывистых всхлипов, выдавала, что она жива. Она уставилась в потолок пустыми, затуманенными глазами — я видел, как они блестят в свете торшера, как в них отражается тусклый свет, но не отражается ничего живого, никакой мысли, никакой надежды. Её лицо было мокрым от слёз, веснушки на щеках выделялись яркими пятнами на побледневшей коже, губы были сжаты в тонкую линию, и я слышал, как она тихо, прерывисто всхлипывает, каждый всхлип отдавался в тишине гаража, как удар маленького молоточка.

— Ой, не надо... Пожалуйста... Там же... очень больно... — её голос был слабым, безнадёжным, и я чувствовал, как в нём дрожит та самая последняя надежда на то, что её пощадят.

— Не бойся, — голос Ивана звучал почти ласково, но в нём не было ни капли тепла, ни капли искренности. Он говорил так, как говорят с перепуганным ребёнком, которого нужно успокоить перед уколом, но я знал, что он не собирается её жалеть. — Я в другую дырку. Там непривычно, но не так больно. Расслабься.

Он тщательно, с профессиональным видом, нанёс лубрикант на её анальное отверстие — я видел, как его пальцы, крупные и грубые, аккуратно касаются её кожи, как он массирует её круговыми движениями, давая ей время привыкнуть. Она вздрогнула, когда холодный гель коснулся её самого чувствительного места, но не закричала, только задержала дыхание на мгновение. Потом он начал вводить палец, медленно, сантиметр за сантиметром, и я видел, как её тело напрягается, как она сжимается вокруг его пальца, сопротивляясь, но он продолжал, не останавливаясь, пока не вошёл полностью. Затем второй палец, и я слышал, как она тихо, сдавленно застонала, но не от боли — от непривычного ощущения, от того, как он растягивает её, готовя к тому, что должно было произойти.

— Точно... не будет больно? — она повернула голову и посмотрела на Полину, ища в её глазах поддержку или правду, ту самую маленькую соломинку, за которую она могла бы ухватиться.

Полина, стоявшая рядом, молча кивнула, её лицо было странно отрешённым, и я видел, как она смотрит на Юлю не как на подругу, а как на часть какого-то ритуала, который она уже не в силах остановить. Она не сказала ни слова, только этот короткий, едва заметный кивок, который ничего не обещал, но давал Юле иллюзию безопасности.

Убедившись, что достаточно, Иван закинул её ноги себе на плечи, прижав их к дивану, полностью обнажив и без того доступную цель. Её тело было открыто, беззащитно, и я видел, как она закрыла глаза, как сжала зубы, готовясь к тому, что должно было произойти. Он направил свою смазанную головку к тёмному, подрагивающему отверстию и начал входить. Я смотрел на это, чувствуя, как внутри поднимается странное, почти хирургическое внимание. Миллиметр. Пауза. Ещё миллиметр. Отход назад. Снова вперёд. Он был мастером терпеливого, почти хирургического проникновения, и я видел, как он двигается медленно, давая её телу время привыкнуть, не торопясь, не насилуя.

Юля сжала губы до побеления, её тело напряглось в струну, но она молчала, только слёзы текли по вискам ручьями, оставляя блестящие дорожки, и я видел, как её пальцы впиваются в обивку дивана, как она пытается не кричать, пытается быть сильной, но ей это не удаётся. Наконец, он был внутри полностью, и я слышал, как она выдохнула — не стон, не крик, а просто долгий, дрожащий выдох, полный облегчения и боли одновременно. И начал двигаться — медленно, глубоко, методично, как часовой механизм, каждый толчок был выверенным, точным, и я видел, как её лицо, искажённое страданием, становится маской, за которой не было ничего — ни эмоций, ни чувств, только тупая, бездонная покорность. Она не получала от этого ни малейшего удовольствия, это было чистым актом подчинения и расплаты, и я чувствовал, как внутри меня поднимается что-то вроде уважения — она выдерживала это, не ломаясь, не пытаясь вырваться, просто принимая всё, что с ней делали.

Иван, видя её полную отстранённость, скоро закончил. Её апатия охладила и его пыл — я видел, как он потерял интерес, как его движения стали более механическими, и через несколько минут он вышел из неё, его член был мокрым от смазки, но на его лице не было удовлетворения. Юля лежала неподвижно, как разбитая кукла, её глаза были открыты, но я не видел в них ничего — ни боли, ни страха, ни надежды. Мы с Иваном были возбуждены, но не удовлетворены. Эмоционально сцена не удалась — мы получили тело, но не душу, и в этом было что-то неполное, что-то, что оставляло послевкусие пустоты, а не наслаждения. Я смотрел на неё, на её неподвижное тело, на её мокрые волосы, прилипшие к вискам, и чувствовал, как внутри меня разливается странная, гулкая пустота, которую не могли заполнить ни власть, ни удовольствие.

Но у нас была Полина. Она, видя наше разочарование — как мы переглянулись, как наши лица помрачнели, как мы молча, без слов, отступили от дивана, оставляя Юлю лежать неподвижно, — тут же преобразилась. Я видел, как она перевела взгляд с меня на Ивана, как её глаза, привыкшие читать наши настроения, мгновенно уловили, что нам нужно что-то другое, что-то живое, горячее, настоящее. На её лице вспыхнула лукавая, понимающая улыбка — та самая улыбка, которая появлялась у неё, когда она знала, что может нас спасти, что она — та самая, кто способен вернуть нас к жизни после неудачного опыта.

Она была нашей постоянной, нашей главной, и она знала это. Она шагнула к столу, её движения были быстрыми, почти танцевальными, и я видел, как она взяла со стола презервативы, как её пальцы, умелые и ловкие, сжали их. Она зубами, ловко, как фокусник, вскрыла упаковки — я слышал, как фольга лопается, как резиновое кольцо выскальзывает в её ладонь. Подошла сначала ко мне, затем к Ивану, натягивая резину своими умелыми губами и языком, не касаясь руками — её фирменный трюк, который она отточила до совершенства. Я чувствовал, как её язык, тёплый и влажный, обводит мою головку, как она медленно, с наслаждением, расправляет латекс по всей длине, как её губы скользят по моей коже, затягивая резину до самого основания. Это было почти так же приятно, как сам акт — и даже больше, потому что в этом был её опыт, её мастерство, её полная отдача.

Иван сел на диван, его движения были быстрыми и уверенными. Он потянул Полину к себе спиной, и я видел, как она, понимая его без слов, опустилась на него, как её тело, гибкое и податливое, подчинилось его рукам. Его член легко вошёл в её анальное отверстие, уже хорошо знакомое и готовое, и я слышал, как она выдохнула, чувствуя его внутри себя. Я пристроился к ним спереди, войдя в её влагалище, и я почувствовал, как наши члены встречаются через тонкую перегородку внутри неё, как она принимает нас обоих, как её тело становится мостом между нами.

Двойное проникновение — наша любимая с ней игра. И для неё тоже. Она тотчас же застонала — громко, сладострастно, искренне, и я слышал, как в её стоне звучит настоящее удовольствие, как она отдаётся этому моменту полностью, без остатка. Её тело заходило ходуном между нами, откликаясь на каждое наше движение, на каждый толчок, и я чувствовал, как она сжимается вокруг нас обоих, как её мышцы пульсируют в такт нашим ритмам. Она была живым, горячим, отзывчивым инструментом нашего наслаждения, полной противоположностью лежащей рядом окаменевшей Юле, которая всё ещё лежала на диване, не шевелясь, не издавая ни звука, только её тихие, прерывистые всхлипывания напоминали о том, что она ещё жива.

Мы сменили позу. Иван откинулся на спинку дивана, и Полина, повинуясь его рукам, села на него лицом к нему, и я видел, как её груди, упругие и тяжёлые, колыхнулись, когда она опустилась на его член. А я вошёл в неё сзади, и мы начали двигаться в идеальном, давно отлаженном ритме, который мы отрабатывали на протяжении многих месяцев. Её стоны и крики заполняли гараж, заглушая тихое, монотонное всхлипывание с дивана — она больше не сдерживалась, она кричала, она стонала, она отдавалась этому полностью, и я чувствовал, как её тело становится всё более мокрым и горячим, как её соки текут по моему члену, смешиваясь со смазкой и потом. Она кончала несколько раз, и я чувствовал, как её внутренности судорожно сжимаются вокруг нас, как она пульсирует в ритмичных, мощных спазмах, и каждый раз, когда она кончала, она становилась ещё более податливой, ещё более мокрой, ещё более готовой к продолжению.

Но финал должен был быть иным. Я чувствовал, как внутри меня поднимается та самая, знакомая волна, но я не хотел кончать в презерватив. Я хотел чувствовать, как сперма выходит из меня свободно, без преград, и я хотел, чтобы наша «драчунья» запомнила этот вечер. Я вышел из Полины, чувствуя, как её влагалище сжимается в последний раз, провожая мой член, и с силой сорвал с члена резинку, отбрасывая её в сторону. Я крепко сжал основание, удерживая нарастающую волну, чувствуя, как мышцы напрягаются, как пульс бьётся в висках, и, не глядя на Ивана, который продолжал двигаться в Полине, я подошёл к дивану, где лежала Юля. Она не шевелилась. Её лицо всё ещё было мокрым от слёз, глаза были закрыты, и я видел, как её грудь медленно, ровно вздымается. Она знала, что я здесь, но не открывала глаз, не пыталась спрятаться — она просто ждала, безропотно, покорно, как ждут приговора. Я навис над ней, чувствуя, как моя тень падает на её лицо, как воздух в гараже становится плотным и горячим, и я ослабил хватку.

Юля лежала, не шевелясь, глядя в потолок. Её глаза, широко распахнутые, смотрели в одну точку — туда, где бетонная плита перекрытия смыкалась с тенями, и я не видел в них ни страха, ни боли, ни надежды. Только пустоту. Она была как фарфоровая кукла, которую кто-то бросил на диван, и теперь она лежала, принимая свою участь без сопротивления, без единого слова, без попытки прикрыться или отвернуться. Её лицо всё ещё было влажным от слёз, которые высыхали на щеках, оставляя блестящие солёные дорожки, и я видел, как её веснушки, усыпанные по переносице, выделялись на побледневшей, почти прозрачной коже.

Я навис над ней, моя тень упала на её лицо, и я чувствовал, как воздух вокруг нас становится плотным, тяжёлым, пропитанным запахом смазки, пота, крови и её страха. Я направил свой пульсирующий, напряжённый до боли член к её лицу, и он оказался в сантиметре от её губ — я видел, как её дыхание, частое и прерывистое, касается моей кожи, обжигая её, и как она не отворачивается, не пытается увернуться. Она видела его перед собой, чувствовала его жар, его пульсацию, и я ждал, что она дрогнет, но она не дрогнула. Только плотно, словно навсегда, зажмурила глаза — так плотно, что вокруг век собрались мелкие морщинки, и я видел, как под тонкой кожей дрожат её ресницы.

Я ослабил хватку, чувствуя, как волна наконец прорывается, как мышцы живота сокращаются, отпуская всё напряжение, которое я копил всю эту бесконечную ночь. Сдавленный рёв вырвался из моей груди — низкий, гортанный, почти звериный звук, который заполнил собой весь гараж, отражаясь от бетонных стен и возвращаясь ко мне многократным эхом. Густая, горячая сперма хлынула потоком, ударяя ей прямо в лоб, заливая брови и стекая по корням волос; она вздрогнула от неожиданного тепла, но глаз не открыла. Следующая струя залепила веки, смешиваясь с растекшейся тушью, и она зажмурилась ещё сильнее, прячась за белой пеленой. Потом струи залили щёки и нос, стекая в уголки губ и смешиваясь со слезами и слюной. Я двигал членом как кистью, покрывая её ангельское, искажённое страданием личико белой, липкой краской, словно художник, завершающий своё полотно.

Я смотрел на неё сверху вниз — на закрытые глаза, дрожащие губы, на лицо, превратившееся в сюрреалистичную маску из моего семени, — и чувствовал странную смесь: удовлетворение от того, что оставил свой след, пустоту от её безропотности и едва заметную жалость, которую я тут же подавил, не позволяя ей проникнуть в сознание. Её губы были сжаты в тонкую линию, но немного спермы затекло в уголок рта, и я видел, как она, не разжимая губ, попыталась проглотить, но не смогла — белая капля застыла на уголке губ, смешиваясь с солёным привкусом слёз, которые всё ещё текли по её вискам. Она не пыталась отвернуться, не пыталась стереть с лица сперму — она просто лежала и принимала это, как последнюю, самую унизительную часть наказания, плату за свободу, которую она только что получила ценой своего тела. Я смотрел, чувствуя, как пульсация в члене затихает, как последние капли стекают по её щеке, оставляя влажные, блестящие дорожки, и отступил на шаг, чтобы видеть её целиком, всю — от покрытого белой маской лица до безвольно раскинутых рук и ног, которые больше не дрожали, а лежали неподвижно, как у мёртвой куклы.

Когда я закончил, подошёл Иван. Он уже снял резинку, и его член, всё ещё твёрдый, пульсировал в такт его дыханию. Он встал рядом со мной, и я видел, как он, не говоря ни слова, направил свой член к её лицу, добавляя свою порцию к моей. Его сперма, густая и обильная, смешиваясь с моей, окончательно превратила её лицо в сюрреалистичную маску — теперь оно было неузнаваемо, покрытое белыми, липкими потеками, которые медленно стекали по её лбу, по щекам, касались её губ и исчезали в ложбинке между грудей. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри меня разливается усталость, смешанная с удовлетворением — мы сделали это, мы взяли своё, и теперь она знала, чем платят за свободу. Я повернулся к Полине, которая стояла в стороне, наблюдая за нами с тем самым странным, отрешённым выражением лица, которое появлялось у неё, когда она видела, что её проект завершён.

— Полина, — хрипло сказал я, и мой голос звучал сухо, как наждачная бумага, — отведи подругу, помой её. Тщательно.

Она кивнула, молча, и я видел, как она шагнула к дивану, как её руки легли на плечи Юли, приподнимая её с дивана, как она повела её к душевой, и я слышал, как их шаги, одна уверенная, другая неверная, зазвучали по ковру, затихая за перегородкой. Я откинулся на спинку дивана, закрыл глаза и прислушался к шуму воды, который начал доноситься из-за ширмы, смешиваясь с тихими всхлипами, которые уже не были такими острыми, как в начале.

***

Когда они, уже одетые, вышли из душа, мы с Иваном, всё ещё голые, сидели на диване, потягивая воду из пластиковых стаканчиков. Я чувствовал, как прохладная жидкость стекает по горлу, смывая привкус пота, смазки и металлический привкус крови, который всё ещё чувствовался на языке. Юля стояла в нескольких шагах от нас, опустив голову так низко, что я видел только её макушку — светлые, ещё влажные волосы прилипли к вискам и затылку, оставляя на коже тёмные, мокрые дорожки. Её лицо было чистым, без следов того, что мы оставили на нём полчаса назад, но кожа была красной, раздражённой — я видел, как она горела от трения мочалки, которую Полина, должно быть, усердно водила по её щекам и лбу, смывая наше семя.

Она выглядела совершенно разбитой — не просто уставшей, а сломленной, как будто внутри неё что-то надломилось, и теперь она существовала в каком-то другом измерении, где не было ни боли, ни страха, ни надежды. Её плечи были опущены, руки безвольно висели вдоль тела, пальцы слегка подрагивали, словно она только что пережила сильное потрясение, от которого ещё не отошла. Её глаза, когда она изредка поднимала их, были пусты — я не видел в них ни гнева, ни ненависти, ни даже слёз. Только тупую, бездонную покорность, которая появляется у человека, когда он перестаёт бороться и принимает свою участь как нечто неизбежное.

Полина стояла рядом, её лицо было спокойным, почти отстранённым, но я видел, как она поглядывает на Юлю, как её рука, лежащая на локте подруги, слегка сжимается, словно она пытается передать ей что-то — может быть, поддержку, а может быть, напоминание о том, что всё это было необходимо. Она взглянула на нас, на меня и Ивана, и я видел, как её глаза, привыкшие к этим ритуалам, мелькнули пониманием.

— До свидания, дяденьки полицейские... Мы пошли, — сказала Полина, беря Юлю под локоть и разворачивая к выходу. Её голос был ровным, почти будничным, как у человека, который делает это не в первый раз. Юля послушно двинулась за ней, её шаги были неверными, неуверенными, будто она шла по зыбкой почве, которая могла провалиться в любой момент.

— Постойте! — мои слова прозвучали, как удар хлыста, рассекающий тишину. Они замерли на месте, как вкопанные. Юля вздрогнула, её плечи напряглись, но она не обернулась. Я видел, как Полина замерла, как её рука на мгновение сжала локоть подруги, а затем медленно, осторожно, она повернулась ко мне, её лицо выражало смесь любопытства и ожидания. — Ещё не всё. Юля. Сегодня была... подготовка. Первый урок. Ты ещё не рассчиталась. Не полностью. Послезавтра. Шесть вечера. Здесь. Для окончательного расчёта. Поняла?

Девушки медленно обернулись. Я видел, как Полина перевела взгляд с меня на Юлю, как её лицо озарилось тем самым странным, почти гордым блеском в глазах, который появлялся у неё, когда она видела, что её проект продолжается, что она была его главным проводником, его связующим звеном между нами и этим новым, ещё неопытным телом. Она была довольна, я видел это по её улыбке, которая едва заметно тронула уголки её губ.

Юля медленно подняла голову и посмотрела на меня. В её изумрудных глазах уже не было страха, который я видел в начале вечера. Была пустота. И глубокая, бездонная покорность, которая говорила о том, что она приняла свою судьбу, что она знала, что это не закончится одной ночью, и что она будет возвращаться снова и снова, пока мы не решим, что её долг выплачен полностью. Она медленно кивнула, и этот кивок был тяжелее любого слова, тяжелее любого обещания, которое она могла бы дать. Это было признание того, что она принадлежит нам теперь, что её тело, её свобода, её судьба — всё это было в наших руках.

— Хорошо, дяденьки полицейские, — тихо сказала она. Её голос был монотонным, безжизненным, как у механической куклы, у которой закончился завод, и она повторяла последнюю фразу, уже не понимая её смысла. — Поняла.

Она повернулась и пошла к выходу, её шаги были медленными, неторопливыми, как у человека, которому некуда спешить, потому что время теперь принадлежит не ей. Полина последовала за ней, и я видел, как она обернулась на мгновение, её глаза встретились с моими, и в них было что-то похожее на благодарность — за то, что мы взяли её подругу, за то, что мы дали ей свободу, и за то, что мы продолжили игру. Они вышли за ворота, и я нажал на кнопку. Жалюзи с грохотом закрылись за ними, отсекая нас от внешнего мира, от их уходящих фигур, от того, что осталось за пределами нашего убежища.

Мы с Иваном ещё долго сидели молча, глядя в пустоту перед собой, чувствуя, как запах секса, крови, слёз и нашей общей власти, которую мы только что с такой жестокой нежностью использовали, медленно рассеивается, смешиваясь с запахом бетона и машинного масла. Я знал, что через два дня она вернётся — и что это будет уже не первый урок, не подготовка, а что-то совсем другое, что-то более глубокое, более тёмное...

Глава 5. Тет-а-тет

Прошло несколько дней после той тяжёлой сцены с Юлей. В памяти всё ещё стоял её крик, её лицо, залитое слезами и потом нашей спермой, и то, как она лежала неподвижно, как разбитая кукла, пока мы с Иваном заканчивали своё дело. Чувство было двойственное: с одной стороны — грубая власть, то самое ощущение вседозволенности, которое пьянило и кружило голову; с другой — какая-то липкая, неприятная послевкусие, которая не проходила, сколько бы я ни пытался заглушить её коньяком или новой порцией адреналина. Я ловил себя на том, что прокручиваю в голове ту ночь снова и снова, но уже не как триумф, а как что-то, что нужно было исправить, переиграть, переписать заново. Поэтому звонок Полины я ждал с особым нетерпением — хотелось «переиграть», исправить впечатление, доказать себе, что могу быть не только мучителем, но и кем-то другим.

— Дяденьки полицейские, — её голос в трубке звучал чуть виновато, и я сразу понял, что новости не те, на которые я надеялся. — Юля... она ещё не может.

— В смысле, не может? — у меня ёкнуло сердце, и я почувствовал, как внутри разливается холодное разочарование. — Не хочет?

— Нет, хочет-то она... Но трахаться ещё не может. Писька, говорит, до сих пор болит. Ходить неприятно. Она ещё та неженка, дяденьки полицейские, — добавила Полина с ноткой сочувствия, которая звучала неожиданно искренне.

— А когда... сможет? — спросил я, стараясь скрыть разочарование, хотя образ её хрупкого, идеального тела не давал покоя, преследовал меня в мыслях и снах.

— Ну, думаю, через недельку. У меня тоже так было, после того как меня в первый раз... трахнули, — Полина на мгновение задумалась, и в её голосе прозвучала несвойственная ей грусть, которая заставила меня насторожиться. — А тот член, между прочим, был поменьше ваших дубинок. Так что Юльке нужно время. Она не железная.

Я и Иван, конечно, были огорчены. Я смотрелся на напарника, и видел, как его лицо помрачнело, как он, вздохнув, отложил в сторону кроссворд. В голове уже строились планы, раскладывались позы, а тут — облом. Но против физиологии не попрёшь. Мы переглянулись, и я кивнул, соглашаясь с тем, что придётся ждать, хотя внутри всё кипело от нетерпения.

***

Полина позвонила через пять дней, и по её голосу было ясно — хорошие новости. Я снял трубку, чувствуя, как в груди разливается тепло, смешанное с предвкушением.

— Дяденьки полицейские, хочу вас обрадовать! Юля говорит, что готова. Всё зажило. Я сама проверяла, — добавила она с хитринкой в голосе, и я представил, как она ухмыляется на том конце провода.

Мы договорились на послезавтра, подгадав под наш общий выходной. Я уже предвкушал этот дуэт: опытная, дерзкая Полина и нежная, только что распустившаяся Юля. Мы с Иваном втихаря даже поспорили, кому кто достанется в начале, подкалывая друг друга и представляя, как всё будет. Я был уверена, что первая ночь с Юлей после её восстановления станет чем-то особенным, тем, что изменит всё.

Но судьба решила иначе. На следующий день, когда я уже начал мысленно готовиться к встрече, позвонил взволнованный Иван. Я снял трубку и сразу услышал в его голосе тревогу.

— Андрей, теперь и у меня облом. Тёща в Ростове с сердцем прихватила, в реанимацию забрали. Жена в истерике. Придётся срочно ехать. На неделю, не меньше. С Юлькой без меня разбирайся... или жди.

Ждать не хотелось. Внутри всё горело от нетерпения, от желания увидеть её снова, почувствовать её тело, её запах, её страх и доверие. Я чувствовал, как адреналин и тестостерон смешиваются в крови, требуя действия.

— Ладно, держись там. Справляйся. А тут... я как-нибудь один управлюсь.

В трубке послышался его скептический хриплый смешок. Я знал этот смех — он означал, что Иван не до конца уверен, что я справлюсь без него, но он не будет мешать.

— Управляйся. Только потом всё подробно расскажешь. До миллиметра.

***

Они пришли точно в шесть. Я уже успел подготовить гараж, проверить, что всё на месте, и даже выпить немного коньяка, чтобы успокоить нервы. Стук в ворота был робкий, не такой, как у одной Полины — звук был осторожным, почти извиняющимся. Я открыл. На пороге стояли они обе. Полина — в своём привычном балахоне, её лицо было спокойным и уверенным. Юля — в простом синем платьице в горошек, которое подчёркивало её талию и грудь, делая её ещё более соблазнительной. Она выглядела свежо, даже как-то по-праздничному, и я заметил, что она слегка улыбается, хотя в глазах всё ещё пряталась тень страха.

— Здравствуйте, дяденьки полицейские! — привычно выпалила Полина, заглядывая мне за спину, и я видел, как её брови удивлённо приподнялись, когда она не увидела Ивана. — А где... второй дяденька полицейский?

— Привет, девчонки. Иван сегодня не сможет. Семейные обстоятельства. Так что... — я развёл руки, — сегодня я за двоих.

Эффект был мгновенным. На лице Полины отразилась лёгкая растерянность — она привыкла к парной игре, к тому, что нас двое, что мы действуем синхронно, как единый механизм. Я видел, как она на мгновение задумалась, переваривая информацию. Но куда интереснее была реакция Юли. Её большие изумрудные глаза, полные привычного, почти рефлекторного страха, вдруг... просветлели. Напряжение в её тонких плечах спало, как будто кто-то снял тяжёлый груз. Она не улыбнулась, но в её взгляде промелькнуло что-то вроде облегчения. Один мучитель вместо двух — уже прогресс.

И я сам почувствовал непривычную неловкость. Гараж без Ивана казался пустым и слишком тихим. Не было его подначек, его властных команд, его тяжёлого дыхания за спиной. Я чувствовал себя почти голым, без своей привычной поддержки. Мне предстояло соло. И от этого вожделение внутри меня разгоралось с новой силой — теперь оно не делилось пополам, а было цельным, жгучим и сосредоточенным только на них. Особенно — на Юле.

Я кивнул Полине в сторону душевой. Она поняла без слов, и я видел, как она, взяв Юлю за руку, повела её за перегородку, тихо что-то шепча на ухо, отчего Юля слегка покраснела и опустила глаза. Я остался один. Тишина давила. Чтобы заглушить странную нервозность, я налил себе стопку коньяка — «для храбрости». Тёплая волна разлилась по желудку, снимая первое напряжение. Потом ещё одну. Алкоголь снял остроту напряжения, но сделал желание более томным, глубоким, почти болезненным. Я развалился на диване, слушая плеск воды за перегородкой и приглушённый девичий смех, который доносился оттуда.

Они вышли, укутанные в большие белые полотенца, которые казались слишком большими для их хрупких тел. Полина — привычно, как в своей тарелке, с лёгкой, уверенной улыбкой. Юля — ступая осторожно, босые ноги тонули в ворсе ковра, и я видел, как она слегка дрожит, то ли от холода, то ли от волнения. Я смотрелся на них, и контраст бил в глаза. Полина — вся в движении, в дерзкой улыбке, её красота была колючей, уличной, порочной. Юля — хрупкая, застенчивая, с кожей, сиявшей чистотой, как фарфор. Целомудренная красота, осквернённая нами же и теперь снова явившаяся на суд. Обе были невероятно сексуальны, но по-разному, и я чувствовал, как внутри меня разгорается желание обладать обеими.

Без Ивана нужно было брать инициативу в свои руки. Но привычка быть «вторым номером», действовать по его указке, парализовала меня. Я не знал, с чего начать, как повести себя в этой новой, непривычной ситуации. Я решил положиться на Полину — наш опытный проводник в этом мире греха. Я просто сел на диван, откинулся и смотрел на них, ожидая, что она возьмёт всё в свои руки.

Полина поняла мой немой призыв с полувзгляда. Её глаза блеснули азартом, и я видел, как она, повернувшись к Юле, подмигнула ей.

— Ну что, подруга, — она повернулась к Юле, и я слышал, как в её голосе зазвучали знакомые игривые нотки. — Покажем класс дяденьке полицейскому? Одному-то с нами справиться будет трудновато!

С этими словами она дёрнула за узел на своей груди. Полотенце упало к её ногам, открывая её обнажённое тело. Она стояла передо мной уверенная в своей силе, руки на бёдрах, и я видел, как она наслаждается своей властью над моментом.

Юля замешкалась. Её пальцы замерли на своём узле, и я видел, как она смотрит на Полину, потом на меня. Во взгляде был вопрос, страх и какая-то новая решимость, которая только зарождалась в ней. Она медленно развязала полотенце. Ткань соскользнула, открывая её тело — всё то же, идеальное, молочно-белое, с сияющей после душа кожей. Но теперь на нём не было синяков, следов грубых пальцев. Только память. И я видел, как она, сделав глубокий вдох, выпрямилась, словно принимая свою судьбу.

— Можно просто... Андрей, — сказал я, и голос мой звучал хрипло от желания, от того, как она смотрела на меня. — Сегодня без чинов.

— Андрей, так Андрей, — нежно, почти шёпотом, произнесла Полина и, взяв Юлю за руку, подвела её ко мне.

Они опустились на колени на мягкий ковёр перед диваном, как две прилежные ученицы, готовые к уроку, который они уже начали изучать. Я смотрел на них сверху вниз и чувствовал, как внутри разливается тепло — смесь власти, предвкушения и странной, почти отеческой нежности к этой хрупкой, испуганной девушке, которая снова оказалась здесь, передо мной. Полина без лишних слов принялась за расстёгивание моего ремня и ширинки джинсов — я был в гражданском, в простых синих джинсах и футболке, и это добавляло ситуации непривычную интимность, словно мы были не в гараже, а в какой-то обычной квартире, где всё происходит по-настоящему, без формы и официальных ролей. Я приподнял бёдра, помогая, чувствуя, как её пальцы, ловкие и уверенные, справляются с пуговицей и молнией. Полина ловко стянула с меня правую штанину и кроссовок, и я почувствовал, как прохладный воздух касается моей обнажённой ноги. Юля, копируя её движения, но с осторожностью, словно боясь сделать что-то не так, освободила мою левую ногу, и через полминуты я уже был обнажён ниже пояса.

Мои джинсы и трусы лежали на полу, и я чувствовал, как воздух гаража, чуть влажный и прохладный, касается моей кожи, но жар шёл изнутри, заполняя всё тело, концентрируясь в паху, где мой член, уже давно находившийся в состоянии боевой готовности, резко выпрямился, оказавшись между двумя прекрасными лицами. Я расстегнул рубашку, скинул её с плеч, остался полностью голым, и теперь ничто не разделяло нас — только воздух, который, казалось, вибрировал от нашего общего дыхания.

Первое прикосновение было от Полины — её опытная ладонь уверенно обхватила мой ствол, пальцы скользнули по моей коже, дразня и возбуждая, сжимая ствол у основания, а затем медленно поднимаясь к головке, ощупывая каждую вену, каждую выпуклость. Я зажмурился от удовольствия, чувствуя, как её пальцы, тёплые и умелые, играют с моей плотью, как они знают, где нажать, где погладить, где задержаться. Затем — робкое, прохладное прикосновение ладони Юли, которая, подражая Полине, но с неуверенностью, коснулась моего ствола, провела пальцами по нему, изучая его форму, его текстуру, его пульсацию. Её прикосновение было нежным, почти невесомым, и я чувствовал, как оно контрастирует с уверенной хваткой Полины, создавая невероятное, двойное ощущение, от которого у меня перехватило дыхание.

Потом Полина наклонилась, и её горячий, влажный рот поглотил мою головку. Я почувствовал, как её губы сомкнулись вокруг неё, как язык, проворный и знающий, начал обводить головку по кругу, касаться уздечки, проникать в самые чувствительные места, создавая вакуум, от которого по позвоночнику пробежала дрожь. Она работала языком с таким смачным, знающим усердием, что я застонал, вцепившись пальцами в её волосы, чувствуя, как её голова двигается вверх-вниз, как она вбирает меня глубоко, до самого горла, и я слышал, как влажные, ритмичные звуки наполняют гараж. Затем она, словно передавая эстафету, мягко направила мой член к Юле, и я почувствовал, как её губы, пухлые и мягкие, касаются моей головки, сначала робко, почти боязливо, словно она пробовала что-то новое.

Та, сделав глубокий вдох, осторожно, как диковинный плод, взяла головку в рот. Её губы были пухлыми, мягкими, и я чувствовал, как они смыкаются вокруг моей головки, как её язык, неуверенный, но уже любопытный, касается её, пробуя на вкус. Её движения были неумелыми, она ещё не знала, как правильно, как глубоко, как быстро, но в этой неумелости была невероятная искренность, которая возбуждала меня сильнее любого мастерства. Она облизывала, целовала, пробовала на вкус, словно знакомясь с новой едой, и я слышал, как она тихо, почти беззвучно, вздыхает, когда её язык касается моей кожи. Полина, наблюдая за ней, положила руку на затылок подруги и мягко, но настойчиво надавила, направляя её голову вниз, помогая ей взять глубже. Её пальцы, уверенные и властные, лежали на светлых волосах Юли, и я видел, как она контролирует каждое движение, каждое погружение.

— Глубже, Юль, не бойся, — прошептала она, и я слышал, как в её голосе звучит терпение и поддержка, словно она учила ребёнка плавать.

Юля послушно подчинилась, и я чувствовал, как мой член проскользнул глубже в её горло, как её язык пытается обхватить его, как она пытается дышать через нос, но её тело, ещё не привыкшее к такой глубине, начинает сопротивляться. Она подавилась, и я чувствовал, как её горло сжимается вокруг моей головки, как она пытается справиться с рефлексом, её тело дёрнулось, глаза наполнились слезами, которые покатились по щекам, но она не отстранилась, не выплюнула, а продолжала держать меня в себе, стараясь справиться с этим ощущением.

Полина ослабила хватку, и Юля, вынырнув, откашлялась, и я видел, как слюна блестящей, прозрачной нитью повисла у её подбородка, соединяя её губы с моей головкой. Она смотрела на меня широко раскрытыми, влажными от слёз глазами, но в них уже не было страха, который я видел в прошлый раз, — был вызов, был тот самый новый огонёк, который зажёгся в ней, когда она поняла, что может справиться, что она не сломалась. Её дыхание было глубоким и прерывистым, грудь вздымалась, и я видел, как она, облизнув губы, словно пробуя мой вкус, уже ждала продолжения.

— Вот, смотри, как надо, — сказала Полина, и её голос был низким, почти назидательным. Она снова взяла мой член в руку, приподняла его и, глядя прямо в глаза Юле, медленно, с наслаждением, вобрала его в рот, опускаясь до самого основания, пока моя головка не коснулась её горла. Она задержалась на мгновение, её глаза были полузакрыты, и я чувствовал, как её язык работает, облизывая мой ствол, как она дышит через нос, создавая вакуум, от которого у меня перехватывало дыхание. Затем она, так же медленно, начала выпускать меня, обводя головку языком, и я видел, как её губы, влажные и блестящие, скользят по моей коже, оставляя мокрый след.

Она повторила это несколько раз, демонстрируя технику, и я чувствовал, как каждое её движение отдаётся во всём моём теле, заставляя меня стонать, сжимать пальцами край дивана, стараясь не кончить слишком рано. Я смотрел на Юлю, на её сосредоточенное лицо, на её глаза, которые жадно впитывали каждое движение Полины, и я знал, что она учится, что она запоминает, и что следующее её прикосновение будет уже другим — более уверенным, более осознанным, более страстным.

И началось соревнование. Это было не просто действие — это был спектакль, в котором они обе играли свои роли с полной самоотдачей. Они передавали меня друг другу, как дорогую игрушку, стараясь перещеголять друг друга в усердии, в изобретательности, в страсти. Полина — с цирковым мастерством, с той уверенностью, которая появляется у человека, знающего своё тело и своё дело до мельчайших деталей. Она брала меня глубоко, до самого горла, задерживаясь на мгновение, чтобы я почувствовал, как её горло сжимается вокруг моей головки, как её язык, проворный и сильный, облизывает мой ствол изнутри, создавая невероятное, почти невыносимое давление. Она играла со мной, как с музыкальным инструментом, и каждый её штрих, каждое движение языка было точным, выверенным, идеальным. Она знала, где нажать, где замедлиться, где ускориться, и я чувствовал, как её опыт, её знание моего тела превращают этот момент в настоящее искусство.

Юля — с трогательной, нарастающей страстью ученицы, открывающей в себе новые способности. Она наблюдала за Полиной, запоминала каждое движение, каждое касание языка, и пыталась повторить, но вносила в это что-то своё — свою неуклюжесть, свою искренность, своё чистое, почти детское любопытство. Её губы, пухлые и мягкие, сжимались вокруг моей головки, её язык, неуверенный, но уже жадный, скользил по моей коже, пробуя, исследуя, запоминая. Она училась прямо на мне, и я чувствовал, как с каждым разом её движения становятся всё более уверенными, всё более страстными. Она больше не боялась, она не сдерживалась — она отдавалась этому процессу, и в этом было что-то невероятно трогательное и возбуждающее одновременно.

Они работали синхронно, словно два музыканта, играющих одну мелодию. Когда Полина брала меня в рот, Юля ласкала языком мои яйца, вбирая их в рот по очереди, облизывая, посасывая, создавая дополнительную стимуляцию. Когда Юля вбирала меня в рот, Полина нежно покусывала мои бёдра, оставляя на коже лёгкие, влажные следы, или проводила пальцами по моему животу, по внутренней стороне бёдер, дразня и возбуждая. Их руки, их губы, их языки — всё было в движении, всё было направлено на то, чтобы доставить мне удовольствие, перещеголять друг друга в этом соревновании, которое они вели молча, только взглядами и улыбками.

Я был в раю. Запрокинув голову на спинку дивана, я закрыл глаза и только стонал, чувствуя, как всё моё существо, все мои мысли, все мои ощущения концентрируются в одной точке, где сходятся два рта, два языка, две пары губ, которые работали синхронно, создавая невероятный, почти невыносимый ритм. Я чувствовал, как волна удовольствия поднимается откуда-то из глубины, разливаясь по всему телу, как мышцы напрягаются и расслабляются в такт их движениям. Я чувствовал, как их дыхание — горячее, прерывистое — касается моей кожи, как их пальцы скользят по моим бёдрам, сжимая их, направляя мои движения, и я терялся в этом ощущении, забывая, где я, кто я, что происходит за пределами этого гаража. Я смотрел вниз, на их склонённые головы, на их волосы, которые касались моей кожи, на их глаза, которые иногда встречались с моими, и я видел в них ту самую смесь вызова и преданности, которая кружила голову. Мне хотелось, чтобы это длилось вечно, но я уже чувствовал, как внутри нарастает та самая, неудержимая волна, которая готова смести всё на своём пути.

И тут резко, оглушительно зазвонил телефон на столе. Звук пронзил тишину гаража, как удар хлыста, разрушая ту магию, ту интимную, тёплую атмосферу, которая успела возникнуть между нами. Звонок был настойчивый, вибрирующий, леденящий душу — он разрывал воздух, врываясь в наше общее пространство, напоминая о внешнем мире, который существовал за пределами этого гаража. Мы все вздрогнули, словно от удара током. Полина отпрянула от меня, как ошпаренная, её лицо, ещё секунду назад разгорячённое и сосредоточенное, вдруг стало испуганным, как у ребёнка, которого застали за чем-то запретным. Она замерла на мгновение, её руки, всё ещё лежащие на моих бёдрах, дрогнули, и я почувствовал, как она напряглась всем телом. Затем она резко вскочила, словно её подбросила невидимая сила, и я слышал, как её босые ноги шлёпают по ковру, когда она бежит к столу, на котором лежит телефон. Она схватила его, посмотрела на экран, и я видел, как её лицо побледнело, как она резким, почти агрессивным жестом прижала палец к губам, приказывая нам молчать, и прошептала: «Тише!»

— Алё?.. Привет... — её голос стал неестественно высоким и весёлым, и я видел, как она пытается скрыть сбившееся дыхание, как она старается, чтобы её голос звучал обычно, будто она просто прогуливается по городу. Она отвернулась от нас, прикрывая трубку ладонью, и я слышал, как она говорит, пытаясь быть естественной. — Я? Я с Юлькой... по магазинам ходим, ей сумочку выбираем... Да, знаю, время... Что? Сейчас?.. Но... — её взгляд метнулся ко мне, полный извинений и досады, и я понял, что сейчас произойдёт что-то, что разрушит нашу идиллию, что внешний мир врывается в наш гараж, разбивая хрупкую магию момента. — Хорошо. Через полчаса буду.

Она положила трубку, и я видел, как её пальцы, всё ещё дрожащие, сжимают телефон, как она стоит, глядя на экран, словно надеясь, что он перестанет звонить, что всё это окажется ошибкой. Но экран погас. Она обернулась к нам. Юля замерла на коленях, не понимая, что происходит, её глаза были широко раскрыты, и я видел, как в них начинает закрадываться тревога, как она сжимается, чувствуя, что что-то разрушается, что безопасность, которую она только начала ощущать, снова ускользает. Она смотрела на Полину, на меня, на телефон, и я видел, как её дыхание становится более частым, как она ждёт, что будет дальше.

— Блин, облом полный, — с искренним огорчением в голосе сказала Полина, и я слышал, как в её голосе звучит искренняя досада. Она начала лихорадочно собирать свою одежду, разбросанную по полу, и я видел, как её руки, ещё не до конца успокоившиеся, дрожат, когда она натягивает джинсы, заправляет балахон. — Пашка требует, чтобы я срочно была дома.

— Какой Пашка? — не понял я, и слово «облом» меня уже стало раздражать, как красная тряпка быка. Я чувствовал, как внутри поднимается злость и разочарование, как всё то удовольствие, которое я только начал испытывать, уходит, оставляя вместо себя пустоту и раздражение.

— Мой... парень. Сожитель. Он жутко ревнивый. Если задержусь — будет скандал. Мне надо бежать. Прямо сейчас.

Я сидел, обнажённый, с полуприкрытыми глазами, не в силах скрыть полное недоумение и досаду на своей физиономии. У Полины... есть парень? Этот факт как-то никогда не приходил мне в голову. Она всегда казалась вольной птицей, существом из нашего общего, грязного, но своего мира, человеком, который принадлежит только нам, этому гаражу, этим играм. Я никогда не думал о том, что у неё есть личная жизнь за пределами наших встреч, что она возвращается в какой-то другой мир, где её ждёт кто-то, кто контролирует её время, её свободу. А тут — быт, ревность, обязанности, которые вырывали её из нашей игры, напоминая, что она не просто игрушка, а живой человек с собственной жизнью.

Она одевалась с солдатской скоростью: джинсы, балахон, кроссовки. Я смотрел, как она натягивает их, как её пальцы путаются в шнурках, как она, наконец, встаёт, поправляя одежду, и я видел, как её глаза, всё ещё виноватые, встречаются с моими. Через пять минут она уже стояла у ворот, и я чувствовал, как её присутствие, её энергия, её запах начинают уходить из гаража, оставляя пустоту. Я, как во сне, поднялся, чувствуя, как моё тело, ещё не остывшее от возбуждения, напрягается от резкого движения. Я нажал кнопку, и жалюзи с привычным металлическим скрипом поползли вверх, открывая вид на вечернюю улицу, где уже начали зажигаться фонари. Она шагнула в проём, обернулась на мгновение, и я видел, как её глаза встретились с моими, как она хотела что-то сказать, но только махнула рукой, крикнув Юле, и шагнула в темноту, оставляя нас одних в тишине гаража.

— Юлька, не бзди! — крикнула Полина на прощание, уже выскакивая на улицу, и я видел, как она обернулась на мгновение, её глаза встретились с моими. В них мелькнуло что-то — может быть, извинение, может быть, предупреждение, а может, просто надежда, что я не испорчу то, что она пыталась построить. — Дяденька полицейский хороший! Он тебя не обидит! Понимаешь? Не обидит!

Ворота с грохотом захлопнулись, и звук этот, металлический, тяжёлый, отрезал нас от внешнего мира, от её уходящих шагов, от её запаха, от её энергии, которая ещё витала в воздухе. Тишина, наступившая после её ухода, была оглушительной — она давила на уши, заполняла гараж, делала воздух плотным и густым. Я обернулся. Юля всё так же сидела на коленях посреди ковра, одинокая и потерянная, её плечи были опущены, и я видел, как она смотрит на меня с тем самым выражением, которое я уже начинал узнавать — смесь страха, растерянности и какой-то тихой, выжидательной покорности. Она не двигалась, не пыталась встать или спрятаться, она просто сидела, её руки безвольно лежали на бёдрах, и я видел, как её пальцы слегка подрагивают, выдавая внутреннее напряжение. Она подняла на меня взгляд, и я заметил, как испуг в её глазах постепенно сменяется растерянностью, а затем — каким-то тихим, выжидательным интересом, который начал зарождаться в ней, как маленький огонёк, который она сама ещё не до конца осознавала.

Я вернулся на диван, и я чувствовал, как мои движения, ещё недавно уверенные и властные, теперь стали осторожными, почти неуверенными. Мой член, сдувшийся от неожиданности и неловкости, мирно лежал на бедре, и я смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается странное чувство неловкости. Ситуация была абсурдной и по-новому интимной — мы остались вдвоём, без привычной игры, без ролей, без Полины, которая всегда была нашим проводником, нашим связующим звеном, нашей защитой от неловкости. Я чувствовал себя почти голым перед ней, и это странное чувство уязвимости, которое я редко испытывал, смешивалось с желанием, становясь ещё более острым, ещё более реальным.

— Не бойся, Юля, — сказал я, и голос мой прозвучал тише, мягче, чем когда-либо здесь, в гараже, и я сам удивился этому тону. Я слышал, как в нём нет той властности, которая была в прошлый раз, нет того приказа, который я привык отдавать. В нём было что-то другое — может быть, попытка успокоить, может быть, обещание, которое я сам хотел сдержать. — Подруга права. Я... не обижу. Я постараюсь... сделать тебе хорошо. Обещаю.

Я протянул руку и коснулся её плеча. Её кожа была тёплой, гладкой, и я чувствовал, как она вздрогнула под моими пальцами, но не отпрянула. Она замерла на мгновение, словно проверяя, безопасно ли это прикосновение, а затем, медленно, будто совершая важный выбор, который мог изменить всё, она придвинулась ко мне на коленях. Её движения были осторожными, почти кошачьими, и я видел, как её глаза, изумрудные и широко раскрытые, изучают моё лицо, мои руки, моё тело.

Её пальцы, всё ещё дрожащие, осторожно нашли мой член, коснулись его, приподняли, и я чувствовал, как её прикосновение, сначала робкое, становится более уверенным, как она изучает его форму, его тепло, его пульсацию. Она посмотрела на него, потом на меня, и в её взгляде читалась какая-то новая решимость — не покорность жертвы, которая просто принимает свою участь, а согласие партнёра, который сам делает выбор, который решает довериться. Я видел, как она сглотнула, как её губы, пухлые и влажные, слегка приоткрылись, и я понял, что этот момент, этот тихий, почти безмолвный выбор, был важнее всех моих приказов и команд. Она выбирала меня. И это было самым сильным чувством, которое я когда-либо испытывал в этом гараже.

Она наклонилась и взяла его в рот. Сначала механически, как будто выполняя долг, который ей навязали, и я чувствовал, как её движения неловки и неуверенны — она ещё не знала, как правильно, как глубоко, как быстро, и я чувствовал, как её губы, пухлые и мягкие, сжимаются вокруг моей головки с той осторожностью, которая бывает у человека, пробующего что-то новое и непривычное. Но постепенно её движения стали меняться.

Я чувствовал, как она расслабилась, как её тело, ещё минуту назад напряжённое, словно струна, начинает поддаваться, как она перестаёт бояться и начинает слушать свои ощущения. Её язык, сначала скованный и неуверенный, стал играть, обводя мою головку по кругу, касаясь уздечки, скользя по стволу вверх-вниз, и я чувствовал, как её губы сжимаются с приятным давлением, создавая вакуум, от которого по моему телу пробегала дрожь. Она экспериментировала, пробуя то быстрее, то медленнее, то глубже, то мельче, находя то, что заставляло меня тихо постанывать, и я видел, как она, услышав мой стон, повторяет движение, закрепляя его, запоминая, учась на моей реакции.

И, кажется, она сама начала получать от этого удовольствие. По её щекам разлился лёгкий румянец, который спустился на шею и ключицы, дыхание стало глубже, более ровным, и я чувствовал, как она входит в ритм, как её движения становятся более уверенными, более страстными. Она была невинна в опыте, но в ней был природный, чувственный талант, который просыпался с каждым мгновением, с каждым прикосновением её языка к моей коже.

Я смотрел, как её невероятно красивое лицо, сосредоточенное и одновременно расслабленное, ласкает мою плоть, и я испытывал восторг, смешанный с какой-то новой, почти нежной страстью, которая не была похожа на то, что я чувствовал раньше. Это было не просто обладание, не просто власть — это было что-то более глубокое, более интимное, что-то, что связывало нас в этот момент. Я гладил её волосы, чувствуя, как они, светлые и мягкие, скользят между моими пальцами, и я смотрел, как она сосредоточена на своём деле, как она старается, как она хочет, чтобы ей понравилось, и как она сама начинает наслаждаться этим процессом. Её стоны, тихие и вибрирующие, отдавались в моём члене, и я чувствовал, как её удовольствие передаётся мне, усиливая каждое моё ощущение, делая его более острым и глубоким.

Алкоголь и эта неспешность делали своё дело. Я мог наслаждаться этим бесконечно, чувствуя, как её язык скользит по моей коже, как она пробует меня на вкус, как она учится, как она открывает для себя что-то новое, и я чувствовал, как это взаимное открытие становится нашей общей тайной, нашим общим языком, который мы только начинали изучать. Но телесное желание звало дальше. Мне хотелось не просто пассивно принимать, не просто чувствовать её рот на моём теле, а владеть, дарить, чувствовать её тело под своими руками, чувствовать, как она отвечает на мои прикосновения, как её дыхание сбивается от моих движений. Мне хотелось увидеть её лицо в момент удовольствия, хотелось услышать её стон, который она не сможет сдержать.

Я мягко взял её за подмышки и приподнял, чувствуя, как её тело, лёгкое и податливое, поднимается в моих руках. Она не сопротивлялась, а послушно позволила усадить себя на край дивана, и я видел, как она смотрит на меня с ожиданием, с тем самым новым доверием, которое она начала испытывать ко мне. Я раздвинул её длинные, стройные ноги, и я слышал, как она выдохнула от неожиданности, когда воздух коснулся её влажной, уже готовой плоти. Она полулежала передо мной, доверчиво раскрывшись, её глаза смотрели на меня с любопытством и ожиданием, и я видел, как на её лице нет страха — только тихое, сосредоточенное ожидание. Вид был настолько совершенным, таким чистым и соблазнительным одновременно, что у меня перехватило дыхание. Я смотрел на её тело, на её гладкую, белую кожу, на её груди, которые поднимались и опускались в такт её дыханию, и я чувствовал, как внутри меня разливается волна желания, смешанная с нежностью.

Я не выдержал. Опустился перед ней на колени и припал губами к её лону. Я чувствовал, как мои колени касаются мягкого ковра, как воздух гаража, прохладный и влажный, касается моей спины, но я не обращал на это внимания — всё моё внимание было сосредоточено на ней, на её запахе, на её вкусе, на том, как её тело откликается на мои прикосновения. Я не был фанатом куннилингуса. В последний раз делал это в юности, казалось, в другой жизни, и я не был уверен, что помню, как правильно. Но сейчас во мне говорило не просто желание — во мне говорило какое-то жадное любопытство, потребность исследовать, обладать полностью, дать ей то, чего она, возможно, никогда не получала. Её кожа пахла чистотой и чем-то сладковатым, неуловимо женским, и этот запах кружил голову, заставляя меня забывать обо всём остальном.

Я провёл языком по её нежным, тонким губкам, чувствуя их текстуру, их влажность, и я слышал, как она тихо вздыхает от моего прикосновения. Я нашёл бутончик клитора, маленький и твёрдый, и начал ласкать его — сначала осторожно, едва касаясь, потом более настойчиво, водя языком вокруг него, касаясь его кончиком, обводя его по кругу, пробуя разные движения, разные ритмы. Она вздрогнула и тихо ахнула, я чувствовал, как её тело подаётся навстречу моим прикосновениям, как её бёдра начинают двигаться в такт моим движениям, как она сжимает мою голову коленями, притягивая меня ближе. Её руки, сначала неуверенно, а потом всё более настойчиво, легли мне на голову, пальцы сжались в моих волосах, направляя меня, подсказывая, где лучше, где сильнее, где ей нужно. Я продолжал, находя ритм, слушая её дыхание, которое становилось всё более прерывистым, всё более глубоким. Я чувствовал, как она тает под моими губами, как её тело становится всё более податливым, всё более мокрым, и я слышал, как её стоны, сначала тихие и сдержанные, становятся всё громче, всё более откровенными.

Через минуту её бёдра начали мелко дрожать, и я чувствовал, как она близка, как её тело напрягается, готовясь к разрядке. Пальцы впились в мои волосы с такой силой, что я почувствовал лёгкую боль, и она застонала — тихо, удивлённо, и это был звук чистого, неподдельного удовольствия, которое она, возможно, испытывала впервые в жизни. Её тело выгнулось дугой, ноги сжали мои виски, и я почувствовал, как её внутренности содрогнулись, как она кончает, одарив мой подбородок тёплой влагой, которая, кажется, была не просто её соками, а чем-то большим — её доверием, её открытием, её первым шагом к чему-то новому.

Я подождал, пока её судороги стихли, пока её тело, всё ещё вздрагивающее от пережитого оргазма, постепенно расслабилось, а дыхание, прерывистое и глубокое, начало выравниваться. Я поднялся с колен, чувствуя, как затекли ноги, но не обращая на это внимания. Мой член, твёрдый как скала, стоял напротив её влажной, приоткрытой щели, которая блестела в свете торшера, влажная и розовая, словно только что распустившийся цветок.

Я направил головку к её входу, провёл ею по скользким, влажным губкам, смазывая её собственными соками, чувствуя, как они стекают по моему стволу, делая его гладким и скользким. И медленно, очень медленно начал входить, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, как её тело, ещё не до конца расслабленное после оргазма, постепенно раскрывается, принимая меня, позволяя мне проникать всё глубже и глубже. Я двигался осторожно, миллиметр за миллиметром, и я чувствовал, как её горячие, влажные стенки обхватывают мой член, как они пульсируют в такт её дыханию, как они принимают меня, постепенно привыкая к моему размеру. Я вошёл наполовину, и я почувствовал, как её тело напряглось, как она замерла на мгновение. Вспомнилась прошлая встреча, её крик, кровь, и я замер, уже наполовину внутри, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг меня, не то сопротивляясь, не то пытаясь привыкнуть.

— Что-то не так? — спросил я шёпотом, и я слышал, как мой голос дрожит от напряжения и заботы. Я не хотел повторять ту ошибку, не хотел снова причинять ей боль.

— Нет... — она выдохнула, её дыхание было прерывистым, и я чувствовал, как она пытается расслабиться, как её тело постепенно поддаётся. — Просто... немного щиплет. Там, наверное, ещё не всё... совсем зажило.

Разочарование, острое и горькое, кольнуло меня. Я чувствовал, как внутри поднимается досада, смешанная с нежностью. Я хотел её, хотел чувствовать её полностью, хотел быть внутри неё, но я не мог причинять ей боль, не мог снова видеть её страдания. Я замер, чувствуя, как моё тело, напряжённое от желания, начинает остывать, как внутри нарастает разочарование, смешанное с пониманием. Но тут же пришла другая мысль, тёмная и заманчивая, которая начала зарождаться где-то в глубине сознания, как искра, которая разгорается в темноте.

— Может... тогда в попу? — предложил я, стараясь, чтобы голос звучал не как приказ, а как вопрос, как предложение, которое она могла принять или отвергнуть. Я смотрел на неё, на её лицо, на её глаза, и я ждал её ответа, чувствуя, как внутри меня всё сжимается от ожидания.

Она помолчала, её изумрудные глаза изучали моё лицо, и я видел, как она взвешивает, как она думает, как она перебирает в голове возможные последствия. Я видел, как страх и любопытство борются в ней, как она пытается принять решение.

— Не знаю... — прошептала она. Но в её неуверенности я уловил проблеск любопытства, тот самый огонёк, который появляется, когда человек готов попробовать что-то новое, когда он переступает через свой страх ради нового опыта. И это было согласием.

Я протянул руку к столику, не сводя с неё глаз, и взял флакон с лубрикантом. Я чувствовал, как его прохладная, гладкая поверхность касается моей ладони, и я сжал его, готовясь. Не был я, конечно, таким ассом, как Иван, но теорию наблюдал не раз, видел, как он это делает, как он готовит девушек, как он делает так, чтобы им было не больно, а приятно. Я выдавил на пальцы щедрую порцию прозрачного геля, чувствуя, как он холодный и скользкий стекает по моей коже. Я щедро намазал её анальное отверстие, и я чувствовал, как она вздрагивает от холодного прикосновения, как её мышцы напрягаются, но она не отстраняется. Затем я намазал свою головку, чувствуя, как смазка делает её гладкой и скользкой, готовой к проникновению. Снова раздвинул её ноги, теперь уже левой рукой, чувствуя, как её бёдра, тёплые и влажные, поддаются моему давлению. Правой, смазав указательный палец, я осторожно коснулся тугого, сморщенного колечка, чувствуя, как оно напрягается под моим пальцем.

— Расслабься, — прошептал я, и я чувствовал, как она задерживает дыхание, как её тело на мгновение застывает. — Вот так.

Я надавил, и палец легко, преодолев сопротивление, проскользнул внутрь на фалангу. Юля вздрогнула всем телом, я чувствовал, как её мышцы напряглись, как она сжалась вокруг моего пальца, но она не оттолкнула меня. Её глаза были широко открыты, в них читался шок от нового, незнакомого ощущения, смешанный с любопытством, с тем самым любопытством, которое она не могла подавить. Я начал мягко двигать пальцем, растягивая, подготавливая, чувствуя, как она постепенно привыкает, как её мышцы расслабляются, принимая меня. Я двигал пальцем круговыми движениями, массируя её изнутри, и я слышал, как её дыхание становится более глубоким, более ровным. Потом я сменил указательный на средний, и она застонала, но на этот раз стон был странным — в нём было больше удивления, чем боли, больше открытия, чем страха. Я чувствовал, как она начинает привыкать к этому ощущению, как её тело начинает принимать его, как она перестаёт бояться.

Когда я решил, что достаточно подготовил её, я медленно, не торопясь, вынул пальцы, чувствуя, как её мышцы сжимаются в последний раз, провожая их, как она вздыхает от потери. Я на мгновение задержал взгляд на её растянутом, влажном от лубриканта отверстии, которое слегка подрагивало в такт её дыханию, и я чувствовал, как внутри меня поднимается волна желания, смешанная с осторожностью. Я приставил смазанную, пульсирующую головку своего члена, уже защищённого тонким слоем презерватива, к теперь уже подготовленному, растянутому и влажному входу, и я чувствовал, как её тело, её мышцы, её дыхание — всё замерло в ожидании. Упираясь, я начал медленно давить, чувствуя, как она напрягается, как её тело сопротивляется и принимает одновременно, как её мышцы сжимаются вокруг моей головки, не то пытаясь оттолкнуть, не то притягивая меня ближе.

— Дыши, Юля. Глубоко. Выдыхай.

Я говорил это тихо, почти шёпотом, и я чувствовал, как она слушает меня, как её дыхание, прерывистое и глубокое, наполняет тишину гаража. Она послушно выдохнула, и в этот миг, когда воздух покинул её лёгкие, её мышцы расслабились. Моя головка, преодолев последнее сопротивление, провалилась внутрь, и я почувствовал, как она обжигающе туго обхватила меня, как её мышечное кольцо сомкнулось вокруг моего ствола, создавая невероятное, почти невыносимое давление. Я чувствовал, как она пульсирует вокруг меня, как её внутренности, горячие и живые, обволакивают мой член, принимая его, привыкая к его размеру, к его форме, к его присутствию внутри неё. Она вскрикнула — коротко, но в этом крике было больше удивления, чем агонии, больше открытия, чем страха. Я замер, затаив дыхание, давая ей привыкнуть, давая её телу время освоиться с этим новым ощущением, чувствуя, как её внутренности судорожно сжимаются вокруг моего ствола, обжигая меня своим теплом, своей влажностью, своей пульсацией.

Потом я начал двигаться. Сначала на миллиметры, едва заметно, чувствуя, как её мышцы сопротивляются и поддаются, как она учится принимать меня, как она привыкает к ритму. Потом я начал входить глубже, и я чувствовал, как она принимает меня почти целиком, как её тело раскрывается передо мной, как она доверяется мне в этом новом, незнакомом ей ощущении. И вот тогда началось нечто невероятное. Я установил ритм — не быстрый, но глубокий, уверенный, и я чувствовал, как её тело подстраивается под меня, как она начинает двигаться в такт моим движениям, как её бёдра, сначала неподвижные, начинают слегка покачиваться, встречая каждый мой толчок. И с каждым толчком на лице Юли происходила метаморфоза.

Я видел, как страх и напряжение, которые ещё недавно сковывали её лицо, медленно таяли, сменяясь сначала гримаской концентрации, когда она сосредотачивалась на своих ощущениях, затем — лёгкой, едва заметной улыбкой, которая тронула уголки её губ, и наконец — тем самым выражением блаженства, которое я так жаждал увидеть. Её губы приоткрылись, и из них начали вырываться тихие, прерывистые стоны, которые постепенно становились всё громче, всё более уверенными, всё более откровенными. Я видел, как её глаза, широко раскрытые, смотрели на меня с удивлением и восторгом, как она открывала для себя что-то новое, что-то, чего она никогда не испытывала раньше. Она впервые в жизни получала удовольствие от секса. Настоящее, телесное, животное удовольствие, которое захватывало её целиком, заставляя забывать о страхе, о боли, о прошлом опыте. И это было самым сильным афродизиаком, который я когда-либо испытывал.

Я смотрел на неё, на её лицо, на её тело, на то, как оно откликается на каждое моё движение, и я чувствовал, как внутри меня разливается тепло, смешанное с гордостью и нежностью. Она доверяла мне, она наслаждалась этим, и это было лучше, чем любой акт власти, любое чувство доминирования, которое я испытывал раньше. Я ускорил темп, чувствуя, как её тело становится всё более податливым, всё более мокрым, всё более готовым к тому, что должно было произойти. Я чувствовал, как она приближается к разрядке, как её дыхание становится всё более прерывистым, как её стоны становятся всё громче, и я знал, что этот момент, этот первый раз, когда она получает удовольствие, останется с ней навсегда.

Я тоже начал терять голову. Это было не просто возбуждение — это было полное погружение в чувство, которое захватывало меня целиком, заставляя забывать обо всём остальном, о гараже, о времени, о внешнем мире, который существовал за этими стенами. Вид этой прекрасной девушки, наслаждающейся моим членом в её самой интимной, табуированной части, её стоны, её покрасневшее лицо, её глаза, которые, казалось, светились изнутри — всё это сводило с ума, разрывало меня на части от переизбытка ощущений.

Я чувствовал, как каждый её стон, каждая её дрожь отдаются во мне, как они подстёгивают меня, заставляя двигаться быстрее, глубже, сильнее. Я ускорился, и я чувствовал, как её тело, податливое и мокрое, принимает меня, как она, словно танцуя, подстраивается под мой ритм, как она встречает каждый мой толчок, словно ждала его. Звуки стали громче: хлюпающие шлепки, которые заполняли гараж, отражаясь от бетонных стен и возвращаясь к нам многократным эхом; моё тяжёлое, прерывистое дыхание, которое вырывалось из груди с каждым толчком; её восторженные взвизги, которые становились всё более высокими, всё более отчаянными, переходя в сплошной, непрерывный стон, который, казалось, вибрировал в воздухе. Я ощущал, как пот стекает по моей спине, как капли падают на её ягодицы, смешиваясь с её потом, и как этот запах — запах секса, пота, наших тел — заполняет гараж, делая его нашим общим миром, где не было ничего, кроме нас.

Потом я поменял позу. Я вышел из неё медленно, чувствуя, как её мышцы сжимаются в последний раз, провожая мой член, как она вздыхает от потери, от пустоты, которая появляется, когда я покидаю её тело. Но я не дал ей времени привыкнуть к этой пустоте — я уже помогал ей встать на четвереньки на диване, направляя её, чувствуя, как она податливо подчиняется, как её тело, ещё дрожащее от пережитого оргазма, поднимается, принимая новую позу. Её спина выгнулась в красивую, идеальную дугу, и я видел, как её позвоночник, тонкий и изящный, тянется вдоль спины, утопая в ложбинке между ягодиц. Её идеальные, округлые ягодицы подставились мне, и я смотрел на них, на их форму, на их упругость, на то, как они слегка подрагивают в такт её дыханию.

Я снова вошёл в неё, теперь уже сзади, и я чувствовал, как это проникновение — глубже, острее, интимнее, — заставляет её застонать громче, чем раньше. Я держал её за бёдра, чувствуя, как её кожа, горячая и влажная, скользит под моими пальцами, как она подаётся мне навстречу, принимая меня с той же страстью, с которой я входил в неё. Это была поза полного доминирования, поза, в которой я чувствовал себя хозяином, властелином, но сейчас в ней не было насилия — не было той грубости, которая была в прошлый раз. Была только взаимная, дикая страсть, которая захлёстывала нас обоих, делая нас союзниками в этом общем, безумном танце. Я долбил её без жалости, и я чувствовал, как она, опустив голову на диван, уткнувшись лицом в свои руки, только стонала и подставлялась ещё сильнее, её тело само двигалось навстречу, словно она не могла насытиться, словно она хотела большего, глубже, сильнее. Я чувствовал, как она тает в моих руках, как её тело становится всё более податливым, всё более мокрым, всё более жарким, и я знал, что она близка снова, что этот оргазм, который накрывает её, будет ещё сильнее, ещё глубже, чем предыдущий.

Это длилось несколько вечных минут. Я потерял счёт времени, я потерял счёт толчков, я потерял себя в этом ощущении, в этом движении, в этом теле, которое было подо мной, вокруг меня, внутри меня. Я чувствовал, как накатывает финал, как внутри поднимается та самая неудержимая волна, которая готова смести всё на своём пути. Я чувствовал, как она растёт откуда-то из глубины, из самого низа живота, разливаясь по бёдрам, по позвоночнику, по всему телу, и я знал, что она вот-вот прорвётся. Он подкрадывался с такой силой, что я едва успел выйти из неё. Я вырвался из её тела, чувствуя, как её мышцы сжимаются в последний раз, как она вздыхает от потери, и я сорвал с члена презерватив, отбросив его в сторону. Я схватил свой пульсирующий член в кулак, чувствуя, как он пульсирует в моей ладони, как он напряжён до предела, и, притянув за плечо Юлю, повернул её лицом к себе.

Она увидела, что я собираюсь сделать. И вместо того чтобы зажмуриться, как в прошлый раз, или отпрянуть, как она делала раньше, она... открыла рот. Широко. И подставила своё прекрасное, залитое потом лицо, её глаза были широко раскрыты, и я видел в них не страх, не покорность, а ожидание, желание принять то, что я собирался ей дать. Этот жест добровольного, жадного приятия стал последней каплей. С громким, сдавленным рёвом, который вырвался из самой глубины моего существа, я кончил.

Первая мощная струя ударила ей в щёку, и я видел, как она вздрогнула от неожиданного тепла, как её кожа покрылась белой, липкой дорожкой, которая медленно стекала к подбородку; вторая — на подбородок и губы, и я видел, как она облизнулась, пробуя мой вкус, как её язык скользнул по губам, собирая мою сперму; третья и самые густые — прямо в открытый рот, и я видел, как она принимает это, как её кадык двигается, глотая, как она не отворачивается, не пытается выплюнуть, а, наоборот, сжимает губы, стараясь ничего не пролить.

Она не отворачивалась, она сглотнула, потом ещё раз, а потом просто сидела на коленях, с моей спермой на лице и в уголках губ, смотря на меня большими, сияющими, по-новому понимающими глазами, и в них не было ни страха, ни отвращения — только удивление и новый свет, который зажёгся в ней, когда она поняла, что этот акт, который когда-то был для неё унижением, теперь стал чем-то другим — добровольным, желанным, принадлежащим ей. Она улыбнулась — едва заметно, но я видел эту улыбку, и она сказала мне больше, чем любые слова, которые она могла бы произнести.

Я опустился на диван рядом с ней, чувствуя, как моё тело, опустошённое, но удовлетворённое, медленно расслабляется, и я знал, что этот момент, эта сцена, этот новый свет в её глазах останутся со мной навсегда, меняя всё, что я думал о себе, о ней, о нас.

***

Мы лежали потом на диване, и это было не то привычное, расслабленное лежание после секса, которое я знал раньше. Это было что-то другое. Она прижалась ко мне головой на груди, и я чувствовал, как её волосы, всё ещё влажные и тёплые, касаются моей кожи, оставляя на ней лёгкий, влажный след. Я гладил их, чувствуя, как мягкие пряди скользят между моими пальцами, и я смотрел на неё, на её тело, расслабленное и доверчивое, на её лицо, которое больше не было искажено страхом или болью. Я слышал, как её дыхание, сначала прерывистое и глубокое, постепенно выравнивается, становясь ровным и спокойным, и я чувствовал, как она засыпает на моей груди. Тишина была мирной, уставшей, но не той давящей, гулкой тишиной, которая бывает после насилия, а мягкой, тёплой, как одеяло, в которое мы оба укутались. Я слышал, как её сердце, медленное и ровное, бьётся в такт моему, и я чувствовал, как это биение, это общее дыхание, общий ритм соединяет нас чем-то большим, чем просто секс, просто игра, просто сделка. Я не знал, как назвать это чувство, но я знал, что оно есть, и оно не было связано с властью или доминированием. Оно было связано с ней.

— Ну как? — наконец спросил я, и я слышал, как мой голос, тихий и мягкий, почти нежный, звучит в тишине гаража, нарушая её покой. Я смотрел на неё, на её лицо, на её глаза, которые постепенно открывались, возвращаясь из того мира, в который она ушла, и я ждал её ответа, чувствуя, как внутри меня поднимается тепло, смешанное с любопытством.

— Балдёж... — прошептала она томно, и её голос, ещё сонный и расслабленный, звучал с той усталой, но чистой радостью, которая заставила меня улыбнуться. Она улыбнулась в ответ, и я видел, как её улыбка, лёгкая и беззаботная, осветила её лицо, делая его ещё более красивым.

— Повторим? — предложил я, и я слышал, как в моём голосе звучит надежда, смешанная с уверенностью. Я уже знал ответ, но мне хотелось услышать его от неё, хотелось, чтобы она сказала это сама, чтобы этот выбор был её выбором.

— Давайте, Андрей, — она подняла на меня глаза, и я видел, как в них мелькнула та самая новая искорка, которая зажглась в ней сегодня, та самая искорка, которая говорила о том, что она хочет этого, что она выбирает это. — Только... через недельку, ладно? Чтобы я уже совсем в порядке была.

— Конечно, — обрадовался я её инициативе, чувствуя, как внутри поднимается тепло, которое разливается по всему телу, согревая меня изнутри. Я сжимал её ладонь, чувствуя, как её пальцы, тёплые и мягкие, переплетаются с моими, и я знал, что это обещание, которое мы даём друг другу, будет выполнено.

— И, Андрей... — она приподнялась на локте, и я чувствовал, как её дыхание, тёплое и свежее, касается моих губ, как она смотрит на меня с той серьёзностью, которая появляется у человека, когда он говорит что-то важное. Её лицо было совсем близко, и я видел каждую её веснушку, каждый волосок, каждую морщинку, которая появлялась на её лбу, когда она сосредотачивалась на своих словах. — Пообещайте, что... в следующий раз мы будем вдвоём. Без Ивана. Без Полины. Тет-а-тет... — она произнесла это модное слово чуть картавя, и это звучало невероятно мило, по-детски, но в то же время серьёзно, и я чувствовал, как это слово, это желание, эта просьба проникают в моё сердце, оставляя там что-то новое, что-то, чего я не ожидал.

Я смотрел в её глаза, в их изумрудную глубину, и я видел там не просьбу подчинённой, не мольбу жертвы, которая боится новых мучителей, а просьбу женщины, которая хочет чего-то для себя. Для нас. Которая хочет, чтобы этот момент, этот опыт, это чувство принадлежало только нам двоим, без свидетелей, без зрителей, без участников. Она хотела, чтобы наша встреча стала нашим секретом, нашей тайной, нашим общим пространством, куда никто не мог бы войти.

— Хорошо, — кивнул я, и я чувствовал, как моя рука сжимает её ладонь, как я смотрю в её глаза, давая ей это обещание, которое было для меня так же важно, как и для неё. — Тет-а-тет. Обещаю.

Она улыбнулась — впервые по-настоящему, широко и без тени страха. Я видел, как её улыбка освещает её лицо, делая его таким красивым, таким свободным, и я знал, что эта улыбка — мой подарок, моя награда, моё доказательство того, что я смог изменить её опыт, смог сделать его другим. Потом она записала мой номер в свой телефон, и я смотрел, как её пальцы, всё ещё слегка дрожащие, но уже уверенные, касаются экрана, и я чувствовал, как этот номер, этот контакт становится мостом между нами, связью, которая не оборвётся после того, как она выйдет из ворот. У ворот гаража, уже одетая, её платье было слегка помятым, а волосы ещё влажными, она обернулась, и я видел, как в её глазах мелькнул тот самый вызов, тот самый огонёк, который появился у неё, когда она решила принять меня.

— До свидания, дяденька полицейский! — крикнула она, и в её голосе снова прозвучал тот самый, хихикающий, почти полининский вызов. Но теперь это была игра, танец, который мы начинали вместе, танец, в котором больше не было страха, а было только желание и предвкушение.

— Пока, Юля, — ответил я, глядя, как она скрывается в сумерках, её фигура таяла в сгущающейся темноте, и я чувствовал, как внутри меня остаётся что-то тёплое, что-то, что не было связано с властью или грубой силой. Это было что-то новое, что-то, что я не мог назвать, но что я хотел сохранить.

Я закрыл ворота, нажав на кнопку, и я слышал, как они с грохотом опускаются, отсекая меня от внешнего мира, от её уходящих шагов, от запаха её духов, который всё ещё витал в воздухе. Я вернулся в опустевший гараж, и я чувствовал, как каждый шаг отдаётся в тишине, как каждая мысль, каждый образ, каждая частичка этого вечера остаются со мной. Воздух пах нами — сексом, спермой, её духами, которые смешивались с запахом бетона и машинного масла, создавая тот уникальный аромат, который всегда остаётся после таких моментов. И тишиной, в которой теперь жило новое знание. Я обещал ей тет-а-тет. А это значило, что в следующий раз мне придётся врать напарнику, придумывать причину, по которой я должен пойти один, скрывать от него правду, которая могла бы изменить всё между нами. Или делиться с ним позже, с неохотой, как чужим, но своим сокровищем, рассказывать ему о ней, о её улыбке, о её желании, о том, что она выбрала меня. Гаражное братство — это святое...

Глава 6. Соска

Иван вернулся из Ростова усталый, помятый, с тенью семейных забот на лице. Я встретил его на дежурстве, и первое, что бросилось в глаза — он как будто постарел за эту неделю, осунулся, под глазами залегли тени. Но едва мы оказались в гараже в первую же смену, его глаза загорелись знакомым, хищным блеском. Он скинул китель, развалился на диване, потянулся, хрустнув позвоночником, и хлопнул меня по плечу.

— Ну что, — его голос был низким, с хрипотцой, которую я знал так хорошо, — рассказывай, как там наша Драчунья? Справился без меня? Не заскучал?

— Пришлось отдуваться за обоих, — ответил я с той же показной бравадой, хотя внутри всё сжалось от лёгкой неловкости. Я старался, чтобы голос звучал уверенно, но чувствовал, как где-то в груди засела та самая мысль, которую я не хотел произносить вслух. — Тяжело было, но выдержал.

Я начал рассказ, подробно, сочно, как он любил: как Полина ушла, как остались мы с Юлей один на один, как она, сначала робкая, потом всё смелее, ласкала меня своим ртом. Я красочно описал её лицо в момент оргазма — эту смесь удивления и дикого наслаждения. Рассказал про анал — как она застонала, но уже не от боли, а от нового для себя удовольствия, как её тело, сначала напряжённое, постепенно расслабилось и приняло меня. Я говорил про её тело, про её стоны, про то, как в конце она сама, добровольно, подставила своё личико под мою сперму, как она смотрела на меня, когда я кончал, и в её глазах не было страха.

Но я солгал. Умолчал о главном: о её просьбе, о том, что она попросила в следующий раз быть «тет-а-тет». О том, как она смотрела мне в глаза после, с какой-то новой, доверчивой усталостью, как её рука, лежащая на моей груди, казалась не просто прикосновением, а чем-то большим. Эти детали я оставил при себе — они казались слишком личными, почти предательством нашего «гаражного братства». Я чувствовал, как слова застревают в горле, когда я приближаюсь к этому моменту, и каждый раз я перескакивал, уводя рассказ в другую сторону.

Иван слушал, затаив дыхание. Я видел, как его глаза, прищуренные и внимательные, следят за каждым моим словом, как его толстые пальцы барабанят по колену в нетерпеливом ритме. Он пыхтел, как паровоз на подъёме, его взгляд стал мутным от нарисованных картин, и я знал, что он уже представляет всё в деталях, уже чувствует, как его тело откликается на эти образы.

— Вот ведь... — прохрипел он, когда я закончил, и я слышал, как в его голосе звучит глухое, животное желание. — Значит, девчонка ещё не до конца с нами расплатилась! Меня аж колбасит, как хочется по-взрослому, по-нормальному трахнуть этого ангелочка! Без слёз, без соплей! Чтобы она сама просила! Звони Полине, пусть приведёт её! Сейчас же!

— Потерпи, — я постарался сделать голос спокойным, хотя внутри всё сжалось от его нетерпения. Я чувствовал, как его желание, его одержимость начинают давить на меня, и я искал слова, чтобы замедлить его. — Главная дырочка, говорят, должна ещё денёк-другой заживать. Чтобы не испортить. Тогда уж оторвёмся по полной. На двоих.

Он нехотя согласился, но нетерпение сквозило в каждом его движении. Он ворочался на диване, потирал руки, поглядывал на часы. Всё следующее дежурство он только и делал, что вспоминал Юлю, строил планы, гадал, какая она в постели, когда всё заживёт. Его одержимость становилась навязчивой. Он говорил о ней так, будто она была вещью, которую он давно хотел купить, и теперь, когда она почти в его руках, он не мог дождаться. Чтобы как-то сбить этот накал, я предложил компромисс.

— Давай, узнай у Полины, может Юля уже готовая...

Я позвонил Полине. В трубке повисла короткая пауза, потом она сказала, что узнает. Через пять минут раздался звонок — её голос звучал виновато:

— Дяденьки полицейские, Юлька передаёт, что ещё... там немного потягивает. Просит подождать пару дней. Честное слово!

— Ладно, — сказал я, поймав нетерпеливый взгляд Ивана, который уже начал вставать с дивана, готовый к действию. — Тогда ждём тебя. Придётся тебе снять с нас напряжение. Одно за двоих.

— Через полчасика буду! — тут же, с готовностью, даже с радостью согласилась Полина. Я слышал, как в её голосе звучит облегчение, смешанное с привычной игривостью.

***

Она, конечно, приехала не через полчаса, а почти через полтора — с красивыми девушками, как она сама говорила, «такое часто бывает». Я уже начал терять терпение, когда услышал знакомый стук в ворота, и, открыв их, увидел её одну, стоящую на пороге. Она была такой же, как всегда: поношенные узкие джинсы, которые обтягивали её стройные ноги, огромный серый балахон с капюшоном, скрывавший все её изгибы, и потёртые кроссовки. Эта её манера одеваться как пацанка, прятать своё безупречное тело под мешковатой тканью, всегда вызывала у меня лёгкое раздражение и странное любопытство. Казалось, под этой одеждой скрывался какой-то вызов, защита или просто игра, в которую она играла с нами.

У нас было мало времени — через сорок минут надо было начинать патрулирование, и мы не могли позволить себе долгих церемоний. Я чувствовал, как время уходит, как каждая минута становится драгоценной.

— Так, племяшка, — встретил я её, уже снимая китель, чувствуя, как прохладный воздух касается моей кожи. — Давай быстренько, отсосёшь у нас. На выезд скоро.

— Здрасте, дяденьки полицейские! — Она блеснула своей ослепительной, немного бесстыжей белозубой улыбкой, и я видел, как в её глазах загорается знакомый огонёк. — Вам всегда, пожалуйста. Куда же я денусь.

Мы с Иваном расселись на диване, широко расставив ноги, и я чувствовал, как напряжение, копившееся весь день, начинает находить выход. В воздухе витал запах бензина и машинного масла, смешиваясь с нашим дыханием, и я слышал, как где-то за стенами гаража гудит ночной город, напоминая о том, что у нас есть всего сорок минут до выезда. Движения были отлаженные, почти ритуальные — мы делали это уже столько раз, что каждый жест, каждая поза были отрепетированы до автоматизма. Щелчки ремней, шипение молний. Я слышал, как форменные брюки шуршат, скользя вниз по моим ногам, как металл пряжки ударяется о деревянную ножку дивана, издавая глухой, звонкий звук.

Мы приподняли бёдра, помогая стянуть их до колен, и я чувствовал, как прохладный воздух касается моей кожи, обнажая её, делая её более чувствительной. Затем и бельё последовало вниз, и я слышал, как Иван тяжело, с облегчением выдыхает, когда его член, уже налившийся кровью, освобождается от ткани. Полина тем временем опустилась перед нами на колени на мягкий ковёр, и я видел, как она, привычно, как будто делала это сотню раз, вынула изо рта розовый комочек жвачки и, не глядя, прилепила его под сиденье дивана — её странная, бывалая привычка, которая всегда заставляла меня усмехаться. Она устроилась поудобнее, её колени мягко коснулись ворса, и я видел, как её глаза, полуприкрытые, скользят по нашим телам, оценивая, изучая, прикидывая, с чего начать.

Затем её руки — ловкие, уверенные, знающие своё дело — нашли нас. Правая обхватила мой ствол, и я чувствовал, как её пальцы, тёплые и сильные, сжимаются вокруг него, поглаживая, ощупывая каждую вену, каждую выпуклость, как будто она проверяла мою готовность. Её ладонь была шершавой, но её прикосновение было нежным, почти ласковым, и я слышал, как моё дыхание становится глубже, когда её пальцы скользят по моей коже. Левая рука — внушительный, уже наливающийся кровью член Ивана, и я слышал, как он тихо, довольно выдыхает, чувствуя её прикосновение, как его бёдра слегка подаются вперёд, навстречу её пальцам. Её прикосновения были твёрдыми, деловитыми, знающими свою силу — она знала, что мы хотим, и не играла в игры, но при этом в каждом её движении была та самая искра, которая делала её незаменимой. Она смотрела на нас попеременно, и в её взгляде не было ни покорности, ни страха — только знакомый, игривый вызов и какое-то внутреннее знание, что она здесь главная, что именно от её мастерства сейчас всё зависит, что она контролирует этот момент, даже если мы думаем иначе.

Она склонила голову к Ивану, но повернула лицо ко мне, и я видел, как её глаза, блестящие и живые, встречаются с моими. И вдруг, лукаво подмигнув, она показала кончик своего маленького, розового, влажного языка, и я почувствовал, как от этого простого жеста внутри меня пробегает электрический разряд. Потом изящным жестом откинула светлые пряди волос за ухо, чтобы ничто не мешало моему обзору, и я видел, как её шея, длинная и тонкая, открывается моему взгляду. И, не отрывая от меня глаз, губами, сложенными в беззвучный поцелуй, она чмокнула в самую макушку головки Ивана — этот жест был таким неожиданным, таким интимным и одновременно дерзким, что я почувствовал, как воздух в гараже становится плотнее.

Тот дёрнулся всем телом, как от удара током, и я видел, как его бёдра, напряжённые до предела, подались вверх, как его пальцы впились в обивку дивана, оставляя на ней следы, и я слышал, как его дыхание, сначала ровное, стало прерывистым. Я знал, что он уже на грани, что этот простой, игривый жест выбил его из колеи, заставив забыть о контроле, о времени, о том, что у нас есть всего сорок минут. Я слышал, как он скрипнул зубами, как его тело напряглось, и я видел, как его член, уже и без того твёрдый, становится ещё более налитым кровью, пульсируя в её руке.

— Ох, сучка... — прошипел он, и в его голосе звучала смесь ярости и наслаждения, которая заставляла меня усмехаться каждый раз, когда я слышал её. Я знал, что он не злится — это было его способом выразить удовольствие, которое она ему доставляла. И я смотрел на них, на эту картину, и чувствовал, как внутри меня поднимается волна возбуждения, смешанная с предвкушением того, что будет дальше.

Полина, не отпуская моей руки, полностью переключилась на него. Её губы обхватили его толстую, багровую головку, язык заиграл по уздечке, щёки втянулись. Она работала с концентрацией искусницы, с той сосредоточенностью, которая появляется у человека, когда он занимается любимым делом. Иван закинул голову, его глаза закатились, и я видел, как его лицо, обычно грубое и властное, искажается гримасой наслаждения. Его большие, грубые руки поднялись и легли на её голову — сначала ладонями, потом пальцы вплелись в её короткие волосы.

Он не стал ждать, не стал сдерживаться. С тихим рычанием он начал двигать её головой, насаживая её, всё глубже, на свой член, как будто она была просто вещью, просто инструментом для его удовольствия. Полина отдалась этому, лишь слегка помогая движениями головы, её глаза были прищурены, по щекам от натуги и глубины проникновения катились слёзы. Звуки были откровенными, мокрыми, животными: хлюпание, её давящиеся всхлипы, его тяжёлое дыхание, которое заполняло гараж, как звук работающего мотора.

Я наблюдал, сжимая в кулаке свой собственный член, чувствуя, как он пульсирует в моей руке, как внутри меня поднимается волна желания, которая растёт с каждым её движением, с каждым стоном Ивана, с каждым влажным звуком её рта. Картина была невероятно возбуждающей, почти гипнотической: мощное, покрытое волосами тело Ивана, его лицо, искажённое наслаждением, с закрытыми глазами и приоткрытым ртом, и хрупкая, почти детская фигурка Полины между его ног, полностью подчинённая его грубой силе, но при этом — управляющая его удовольствием.

Я видел, как её голова двигается в ритме, который она сама задавала, как её руки, лежащие на его бёдрах, то сжимают кожу, то расслабляются, направляя его, сдерживая, подстёгивая. Она знала, когда ускориться, когда замедлиться, когда вобрать глубже, когда выйти, чтобы дразнить, и я чувствовал, как её мастерство, её опыт превращают этот акт в нечто большее, чем просто минет — в искусство, в танец, в игру, в которой она была главной фигурой. Я смотрел на её пальцы, которые сжимали его яйца, на её щёки, которые втягивались, когда она заглатывала его глубже, и я чувствовал, как внутри меня поднимается нетерпение, смешанное с восхищением.

Иван, видимо, почувствовал приближение развязки. Его тело напряглось, дыхание стало более прерывистым, и я слышал, как его стоны, сначала тихие, становятся всё громче, всё более отчаянными. С силой, почти отшвырнув её голову, он вынул из её рта свой блестящий от слюны член, и я видел, как она вздрогнула от неожиданности, как её глаза, широко раскрытые, смотрят на него с удивлением. Он тяжело дышал, его кулаки сжимались и разжимались, и я видел, как его тело, напряжённое до предела, начинает постепенно расслабляться, как мышцы, сведённые судорогой, отпускают напряжение. Он посмотрел на меня, и в его взгляде было немое указание, которое я прочитал без слов: «Твой черёд. Дай мне отдышаться». Он откинулся на спинку дивана, закрыл глаза, и я слышал, как его дыхание начинает выравниваться, как он приходит в себя после этой бури.

Полина, откашлявшись, вытерла ладонью мокрые губы и слёзы, которые выступили на её глазах от напряжения. Её дыхание было прерывистым, но она не показывала усталости — только ту самую, знакомую мне выдержку, которая делала её такой ценной. Она метнула на меня взгляд — усталый, но полный того же вызова, той же игривой искорки, которая делала её такой неотразимой. И переместилась ко мне, её колени бесшумно скользнули по ковру, и я чувствовал, как её присутствие, её энергия заполняют пространство между нами, как воздух становится плотным от её дыхания.

На этот раз я не стал брать инициативу. Я откинулся на спинку дивана, раздвинул ноги чуть шире и просто смотрел, чувствуя, как её пальцы, всё ещё тёплые и влажные от слюны Ивана, касаются моих бёдер, скользят по внутренней поверхности, дразня, заставляя меня ждать. Она поняла. Её подход был иным — не грубым, не деловитым, а исследовательским, почти нежным, как будто она впервые видела моё тело и хотела изучить его, запомнить каждую его деталь. Она взяла мой член в руку, и я чувствовал, как её пальцы, всё ещё тёплые от прикосновения к Ивану, касаются моей кожи, сжимаются вокруг ствола, ощупывая его, изучая его длину, его толщину, его пульсацию.

Она полюбовалась им, словно дорогой сигарой, и я видел, как её глаза, полуприкрытые, с лёгкой улыбкой на губах, скользят по моему стволу, изучая каждую его деталь, каждую вену, каждый изгиб. Потом она наклонилась и лизнула сбоку, от основания до головки, и я почувствовал, как её язык, шершавый и тёплый, скользит по моей коже, оставляя влажный, горячий след, который, казалось, впитывается в мою плоть. Потом она взяла в рот только головку, её губы сомкнулись вокруг неё, и я почувствовал, как она начинает играть с ней: засасывала, создавая вакуум, от которого по позвоночнику пробегала дрожь; покусывала губами, едва касаясь зубами, дразня и возбуждая; водила кончиком языка по самой чувствительной точке, по уздечке, по кругу, создавая невероятное, почти невыносимое ощущение, которое разливалось по всему моему телу.

Потом, набрав слюны, она стала медленно, с наслаждением, насаживаться глубже, заставляя свой рот скользить по стволу, вбирая меня всё глубже и глубже, пока я не почувствовал, как её горло сжимается вокруг моей головки, принимая меня до самого основания. Я застонал, запрокинув голову, чувствуя, как её язык, её губы, её горло работают синхронно, создавая ритм, в котором я терял себя, забывая о времени, о гараже, о том, что у нас есть всего сорок минут. Я чувствовал, как её пальцы, не переставая, поглаживают мои яйца, массируя их, сжимая, добавляя остроты каждому её движению, и я знал, что этот момент, это её мастерство, её полная отдача останутся со мной надолго.

Но самое гипнотическое началось потом. Она, не выпуская меня изо рта, переложила мой член за щеку. Я почувствовал, как он упирается в её внутреннюю поверхность щеки, как язык прижимает его к зубам. Моя плоть оттопыривала её щёку снаружи, создавая сюрреалистичную, развратную выпуклость. Она повернула ко мне лицо, и я видел, как под её кожей чётко вырисовывается контур моего члена. Она пошевелила челюстью, и он задвигался у неё за щекой. Это было невероятно, извращённо, гениально. Я чувствовал, как её язык, её зубы, её слюна создают это новое, невероятное ощущение.

— Господи... — выдохнул я, чувствуя, как внутри поднимается волна, которую я уже не могу контролировать. Она нарастала откуда-то из глубины, из самого низа живота, разливаясь по бёдрам, по позвоночнику, по всему телу, и я знал, что ещё немного — и я сорвусь, потеряю контроль, кончу. Моё дыхание сбилось, я чувствовал, как пульс бьётся в висках, как капли пота выступают на лбу, как пальцы впиваются в обивку дивана, стараясь найти опору. Я смотрел на неё, на её глаза, которые, не отрываясь, следили за мной, на её губы, которые продолжали свою работу, и я чувствовал, как её язык, её горло, её слюна создают это невероятное, почти невыносимое ощущение, которое захватывало меня целиком.

Потом она переложила его за другую щёку, и я снова увидел, как под её кожей проступает мой контур, как она двигает челюстью, создавая ту же сюрреалистичную картину, которая заставляла меня забывать о времени, о том, где я, о том, что у нас есть всего сорок минут до выезда. Она играла так несколько секунд, и я видел, как её глаза, сверкающие и весёлые, смотрят на меня с тем самым выражением, которое появлялось у неё, когда она наслаждалась своей властью, когда она знала, что делает что-то невероятное, что-то, что запомнится надолго. Её взгляд был смесью вызова и нежности, и я чувствовал, как этот взгляд проникает в меня, усиливая каждое ощущение, делая его более острым, более реальным.

А потом снова принялась за дело, уже с удвоенной энергией, глубоко заглатывая и смачно посасывая, и я слышал, как её голова двигается вверх-вниз в быстром, ритмичном темпе, как влажные звуки заполняют гараж, смешиваясь с моим тяжёлым дыханием и тихими стонами, которые я уже не мог сдерживать. Я чувствовал, как она доводит меня до грани, как её язык, её губы, её горло работают синхронно, создавая невероятный ритм, в котором я терял себя, забывая о контроле, о времени, о том, что я должен сдерживаться.

Я не выдержал и долго. Моё тело сжалось в тугой пружине, и я чувствовал, как каждая мышца напрягается до предела, как воздух с шумом выходит из лёгких, как мир сужается до одной точки — её рта, её языка, её губ, которые продолжали свою работу, не останавливаясь, не замедляясь. Я схватил её за голову, чувствуя, как её волосы, мягкие и влажные, скользят между моими пальцами, и, уже не в силах сдерживаться, начал двигать бёдрами, вгоняя себя в её глотку, чувствуя, как она принимает меня, как её горло сжимается вокруг моей головки, создавая невероятное, почти невыносимое давление.

Спазм накатил волной, сокрушительной и безжалостной, и я чувствовал, как она захлёстывает меня, как я теряю контроль, как моё тело содрогается от каждого толчка. Я зарычал, впиваясь пальцами в её плечи, чувствуя, как мои ногти оставляют следы на её коже, и кончил, мощно, залп за залпом, прямо ей в горло, чувствуя, как её глотка сжимается вокруг меня, принимая всё, что я мог ей дать. Я чувствовал, как горячая, густая сперма вырывается из меня, заполняя её рот, и я слышал, как она глотает, как её кадык двигается в такт моим толчкам, как она принимает каждую каплю, не отстраняясь, не пытаясь выплюнуть.

Она не отстранилась. Она сидела на коленях, и я видел, как её щёки, сначала впалые, раздулись от не вместившейся спермы, как она, не торопясь, собрала её во рту, чувствуя мой вкус, мой запах, моё присутствие внутри неё. Она выпустила мой член, и я чувствовал, как его оставляет тепло её губ, как воздух касается моей влажной, чувствительной кожи, и я смотрел, как она, сложив губы в трубочку, выплюнула в сложенные лодочкой ладони густую, белую, парящую массу, которая тяжело легла на её ладони, поблёскивая в тусклом свете торшера. Она подняла её почти к самому лицу, и я видел, как она посмотрела на меня, её глаза, лукавые и весёлые, встретились с моими, и она медленно, с театральным наслаждением, стала глотать.

Я видел, как её язык скользнул по сперме, собирая её, как она сглотнула раз, потом ещё, и я видел, как её кадык двигается, как она проглатывает каждую каплю, не оставляя ничего. Высунула язык, показав, что он чист, и я видел, как её губы, влажные и блестящие, сложились в довольную, сытую улыбку. Было в этом что-то одновременно отвратительное и бесконечно возбуждающее.

— Хомячок, — хрипло сказал я, проводя рукой по её щеке, чувствуя, как она гладкая и тёплая под моими пальцами, как её кожа, всё ещё влажная от слёз и слюны, отзывается на моё прикосновение. Она улыбнулась мне, и в этой улыбке, усталой и довольной, было то самое выражение, которое появлялось у неё, когда она знала, что сделала всё правильно, что мы довольны, что её работа оценена. Я смотрел на неё, на её глаза, которые блестели в полумраке гаража, и я чувствовал, как внутри меня разливается тепло, смешанное с нежностью.

Но тут Иван, уже отдышавшийся и снова готовый к бою, грубо потянул её к себе. Его движения были резкими, почти агрессивными, и я видел, как его пальцы сжимаются на её плече, притягивая её к себе, не оставляя ей выбора. Его член стоял колом, пульсируя, с натянутой, блестящей кожей, и я видел, как его глаза, голодные и нетерпеливые, впиваются в неё, как будто он хотел проглотить её взглядом. Я слышал, как его дыхание, ещё не до конца успокоившееся, становится более глубоким, более частым, как его тело, напряжённое после короткой передышки, снова готовится к действию.

— Ко мне, соска, давай, — его голос звучал как скрежет, и я чувствовал, как в нём звучит та самая животная сила, которую он не мог сдерживать, которая требовала выхода, требовала её.

Полина мгновенно переключилась. Она не колебалась, не сомневалась — она просто откликнулась на его голос, на его прикосновение, на его желание. Она взяла его в рот с какой-то жадной, почти отчаянной готовностью, как будто это было её призванием, её единственной целью в этот момент. Я видел, как её голова наклонилась, как её губы сомкнулись вокруг его головки, и она начала работать с той же концентрацией, с тем же мастерством, которые делали её незаменимой. Она работала так, будто от этого зависела её жизнь: глубокие, быстрые движения головой, и я слышал, как её дыхание, прерывистое и горячее, смешивается с влажными звуками её рта; руки, сжимающие его яйца, массирующие их, перебирающие пальцами; стоны, которые она издавала, вибрируя вокруг его члена, создавая дополнительное, почти невыносимое ощущение.

Она знала, что ему нравится глубина, и старалась заглотить его как можно дальше, её лицо упиралось в его лобок, и я видел, как её горло напрягается, принимая его толщину, как она борется с рефлексом, стараясь не подавиться, и я слышал, как она давится, но не останавливается, как она продолжает, несмотря на слёзы, которые катятся по её щекам, и кашель, который вырывается из её груди. Она была одержима, она была предана, и я смотрел на это, чувствуя, как внутри меня поднимается что-то похожее на уважение.

Иван кончил быстро, с мощным, животным рёвом, который вырвался из самой глубины его существа. Я слышал, как его голос, низкий и грубый, заполняет гараж, отражаясь от бетонных стен, и я видел, как его тело выгнулось дугой, как он вцепился обеими руками в её волосы, прижимая её к себе, как его пальцы сжались на её затылке, заставляя её оставаться на месте. Его живот судорожно дёргался, и я видел, как он изливает в неё всё, что накопилось, как его сперма, горячая и густая, заполняет её рот, и я слышал, как она глотает, как её кадык двигается в такт его толчкам.

Полина сидела, залитая его спермой, и я видел, как её лицо, её губы, её подбородок покрыты белой, густой жидкостью, которая стекала по её шее, оставляя блестящие следы, падая на её грудь и на ковёр. Она не отстранялась, пока последние спазмы не прошли, пока его тело, напряжённое до предела, не начало постепенно расслабляться, пока его руки, всё ещё сжимающие её волосы, не ослабли. Потом она медленно отодвинулась, и я видел, как её лицо, всё ещё покрытое его семенем, поднимается, как она смотрит на него снизу вверх, с той самой смесью покорности и вызова, которая делала её такой незаменимой. Она сидела на коленях, тяжело дыша, с закрытыми глазами, и эта картина — прекрасное, юное лицо, осквернённое семенем, — была апофеозом нашего разврата, кульминацией нашей игры, нашей власти и нашего общего греха.

Иван, придя в себя, с удовлетворённым видом развалился на диване. Я видел, как он потянулся, как его мышцы, напряжённые до предела, начали расслабляться, как его тело, ещё недавно твёрдое как камень, становится мягким и уставшим. Он закурил, и я слышал, как спичка чиркает, как дым сигареты медленно поднимается к потолку, смешиваясь с запахом секса, пота и наших тел.

— Молодец, Полинка, — произнёс он хрипло, с оттенком нежности, которую он позволял себе только с ней, и я видел, как в его глазах мелькнула тень уважения, которое он редко проявлял к кому-либо. — Ублажила старичка. Настоящая соска.

Он наклонился и, затушив сигарету, провёл большим пальцем по её подбородку, собирая стекающую сперму, и сунул палец ей в рот. Она послушно облизала его, и я видел, как её язык, тёплый и влажный, скользнул по его пальцу, собирая остатки, как она смотрит на него снизу вверх, с той самой смесью покорности и вызова, которая делала её такой незаменимой, которая заставляла нас возвращаться к ней снова и снова.

— Да, я молодец, — прошептала она, и в её голосе слышалась странная смесь гордости и усталости, как будто она только что завершила тяжёлую работу, которая требовала всего её существа, и теперь она могла позволить себе эту маленькую, тихую победу. Я смотрел на неё, на её лицо, на её глаза, которые смотрели на нас с той же смесью вызова и нежности, и я чувствовал, как внутри меня поднимается странное чувство, смешанное с благодарностью и восхищением, которое я редко испытывал к кому-либо в этом гараже.

Я подал ей упаковку влажных салфеток. Она молча, не вставая с колен, начала вытирать лицо, шею, руки. Движения её были медленными, будто после тяжёлой работы, и я видел, как она устало, но сосредоточенно проводит салфеткой по коже, смывая следы нашей похоти. Потом она поднялась и, слегка пошатываясь, направилась в душ. Я смотрел ей вслед, на её хрупкую фигуру, которая исчезла за перегородкой, и я слышал, как вода начинает шуметь, смывая с неё всё, что мы сделали.

— Хороша, — повторил Иван, глядя ей вслед, уже вытирая свой успокаивающийся член платком, и я слышал, как его голос звучит удовлетворённо, почти по-отечески. — Настоящая соска. Умеет!

Когда Полина вернулась, её лицо сияло свежестью, волосы были влажными, и я видел, как капли воды стекают с кончиков волос, оставляя влажные следы на плечах её серого балахона. От недавнего унижения не осталось и следа — только лёгкая усталость вокруг глаз, которая делала её ещё более человечной, ещё более реальной. Она была одета, но мокрая ткань прилипала к её телу, обрисовывая контуры плеч, груди и бёдер. Мы с Иваном были уже полностью одеты, подтянуты, с иголочки — образцовые стражи порядка, готовые к патрулированию.

— Я пойду? — спросила она тихо, и в её голосе уже не было той игривости, которая была в начале.

— Иди, — кивнул я, и я чувствовал, как внутри меня поднимается смесь благодарности и неловкости. — Спасибо. Ты, как всегда, на высоте.

Она уже повернулась к выходу, когда голос Ивана остановил её. Он говорил с той нарочитой значительностью, которая появлялась у него, когда он хотел подчеркнуть свою власть.

— И, Полина! — Он сделал паузу, и я видел, как она замерла, её плечи напряглись. — Не забудь про Юлю. Напомни ей, что она ещё не до конца с нами рассчиталась. Как только... всё заживёт — сразу к нам. Поняла?

Полина обернулась. На её лице мелькнула быстрая, сложная эмоция — что-то вроде понимания, досады и странного покровительства, которое я не мог до конца прочитать. Она смотрела на Ивана, потом на меня, и я видел, как она взвешивает слова, как она выбирает правильный ответ.

— Хорошо, дяденьки полицейские, — сказала она своим обычным, уже бойким тоном, но в нём не было той игривости, которая обычно звучала. — Приведу. Как только можно будет.

И выпорхнула из гаража, оставив за собой лёгкий шлейф дешёвых духов и запах секса. Я смотрел, как ворота закрываются за ней, и я чувствовал, как внутри меня поднимается странное чувство, смешанное с облегчением и тревогой. Иван ещё раз, уже про себя, выдохнул, глядя на захлопывающиеся ворота, и я слышал, как его голос, низкий и довольный, произносит:

— Хороша соска...

Глава 7. Окончательный расчёт

Только мы с трудом впихнули в камеру двух вонючих, буйных алкашей, которые устроили драку прямо на глазах у прохожих, как у меня в кармане завибрировал мобильник. Я вытащил его, чувствуя, как вибрация отдаётся в пальцах, и увидел на экране знакомое имя — «Племяшка». Сердце ёкнуло, и я почувствовал, как внутри меня разливается тепло, смешанное с предвкушением. Я показал телефон напарнику, который уже заводил нашу патрульную «Ладу», нетерпеливо поглядывая на меня.

— Давай, включай, — буркнул Иван, трогаясь с места, и я слышал, как двигатель, урча, набирает обороты, выводя нас из мрака полицейского участка на вечерние улицы города.

Я нажал кнопку громкой связи, чувствуя, как внутри поднимается странное волнение.

— Да, племяшка, слушаю тебя!

— Здравствуйте, дяденьки полицейские! — в динамике послышался звонкий, чуть возбуждённый голос Полины, и я слышал, как в нём звучит та самая, знакомая игривость, смешанная с деловитостью. — Я сегодня виделась с Юлькой! Она говорит, что у неё... всё в порядке! И про какой-то тет-а-тет...

Последнее слово прозвучало с сомневающейся интонацией, и я почувствовал, как внутри меня что-то сжалось. Она не знала о нашем обещании, она просто передавала слова Юли.

Я встретился взглядом с Иваном. Его лицо, уставшее после разборки с дебоширами, мгновенно преобразилось. По нему расплылась широкая, довольная, по-волчьи жадная улыбка, которая делала его похожим на хищника, почуявшего добычу. У меня в паху знакомо, тепло и тяжело налилось кровью, и я почувствовал, как член начинает подниматься, откликаясь на этот разговор.

— Отлично, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от предвкушения. — Завтра днём сможете? У нас после смены.

— Да, сможем! — без колебаний ответила Полина, и я слышал, как в её голосе звучит уверенность.

— Тогда к четырём. Точняк.

— Хорошо, дяденька полицейский!

Связь прервалась. В салоне машины на секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом двигателя и редкими звуками улицы, доносящимися из приоткрытого окна. Потом Иван хрипло рассмеялся, и этот смех, низкий и довольный, заполнил пространство машины.

— Ну, наконец-то. Окончательный расчёт. Я уж думал, эта красотка навсегда инвалидом останется.

Я промолчал, глядя в окно на проплывающие мимо огни города, которые сливались в длинные, жёлтые полосы. Предвкушение было острым, как лезвие, но в нём, как осколок стекла, сидела та самая, невысказанная мною ложь — обещание тет-а-тет, которое я дал Юле в ту ночь, когда мы остались вдвоём. Я чувствовал на себе взгляд напарника, будто он читал мои мысли, будто видел сквозь меня.

— Без дури на этот раз, — сказал он вдруг, и его голос стал серьёзным, почти назидательным. — Настоящий, взрослый секс. Чтобы она сама просила. Понял? Надо ей всё прошлое перебить. Чтобы забыла, как мы её... ломали.

В его словах была странная, почти отеческая забота, которая звучала неожиданно в его устах. Или просто желание получить более качественный товар — более податливый, более страстный, более готовый. Я кивнул, не говоря ни слова, но внутри меня заворочалось что-то новое, что-то, что я не мог до конца понять.

***

На следующий день мы с самого утра были на взводе. Дежурство тянулось невыносимо долго. Я смотрел на часы каждые пять минут, считая минуты до конца смены, и каждый вызов, каждая бумажка, каждый звонок по рации раздражали меня, отвлекая от главного. Мы мысленно уже были в гараже, уже видели их, уже чувствовали их запах, их тепло, их страх и желание. К трём мы уже были там. Я заехал в гараж первым, и, заглушив двигатель, почувствовал, как тишина заполняет пространство. Иван подъехал через пять минут, и я видел, как он, выходя из машины, уже расстёгивает китель, готовясь к тому, что должно было произойти. Мы навели последний лоск: пропылесосили ковёр, протёрли стол, разложили свежие полотенца, проверили, что презервативы и лубрикант на месте. Помылись с особой тщательностью, намыливаясь гелем с запахом хвои и мяты, побрились, будто готовились не к греху, а к важной церемонии. Пахло чистотой, мужским гелем и напряжённым ожиданием, которое висело в воздухе, как электричество перед грозой.

Девушки, как водится, опоздали. Пятнадцать минут. Для нас, сидящих голыми под полотенцами на диване, каждая минута была пыткой. Я слышал, как Иван, который уже начал терять терпение, похаживает по гаражу, его шаги отдаются по бетонному полу, а его член от нетерпения уже наполовину возбуждён, наливаясь кровью. Я сидел неподвижно, прислушиваясь к каждому шороху за воротами, к каждому звуку с улицы, и внутри меня росло нетерпение, смешанное с тревогой.

И вот, наконец — долгожданный стук. Три коротких, робких удара, которые прозвучали в тишине гаража, как приговор.

Жалюзи с грохотом поползли вверх, и я нажал на кнопку, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения. В проёме стояли они. Полина — вперёд, как всегда, в своём балахоне и джинсах, с бесшабашной ухмылкой на лице, которая делала её похожей на разбойницу. И за её спиной — Юля. Она стояла чуть позади, её лицо было бледным, но спокойным, и я видел, как её глаза, огромные и зелёные, ищут меня.

— Здравствуйте, дяденьки полицейские! — выпалила Полина, шагая внутрь, и её голос, звонкий и уверенный, заполнил пространство гаража.

Юля вошла следом, замирая на пороге, и я видел, как её взгляд, зелёный и огромный, нашёл меня. В нём был вопрос, упрёк и немой укор: «Ты же обещал...» Я едва заметно пожал плечами, пытаясь передать взглядом: «Сам виноват, сорвалось, обстоятельства...» Но, честно говоря, я и сам не знал, почему не отговорил Ивана, не перенёс встречу. Видимо, братство и азарт охоты оказались сильнее, чем моё обещание, данное ей в тишине гаража.

От обеих девушек пахло — цветочными, слишком сладкими духами и чем-то ещё, терпким и знакомым. Коньяк. Я сразу понял — они «заправились» для храбрости. Запах смешивался с их естественным, молодым тел ароматом, создавая возбуждающий, пьяный коктейль, который кружил голову и заставлял сердце биться чаще.

— Так, девчонки, не задерживайтесь! Быстренько в душ! — рявкнул Иван, его нетерпение уже граничило с грубостью. Он не стал ждать, начал стягивать с себя футболку, обнажая своё мощное, покрытое шрамами тело.

Пока девушки, тихо перешёптываясь, скрылись за перегородкой, мы с Иваном стояли посреди гаража, два голых, возбуждённых, не совсем молодых уже мужика, и ждали. Звук льющейся воды, их смех за стенкой сводили с ума, заставляя меня сжимать кулаки и чувствовать, как каждая секунда становится всё более невыносимой.

Они вышли, укутанные в большие банные полотенца, которые казались слишком большими для их хрупких тел. Полина — уверенно, её глаза сразу нашли наши члены и оценивающе скользнули по ним, как у опытного ценителя. Юля — ступая осторожно, её взгляд был прикован к полу, но я видел, как краешком глаза она тоже смотрит на нас, и как её дыхание участилось, как грудь начала вздыматься чаще.

— Давайте, скидывайте полотенца! — голос Ивана прозвучал не как приглашение, а как приказ, как команда, которую нельзя ослушаться. Он трясся от вожделения, его мощный член уже стоял колом, пульсируя в такт сердцу, с натянутой, блестящей кожей.

Полина, не задумываясь, дёрнула за узел под грудью. Полотенце упало к её ногам, открывая её обнажённое тело. Она стояла перед нами, гордая, прекрасная в своей молодой, упругой наготе. Её тело было гимном юности: маленькие, аккуратные груди с острыми, уже твёрдыми сосками, плоский, гладкий живот, тонкая талия и длинные, идеальные ноги, которые, казалось, созданы для объятий.

Все взгляды перешли на Юлю. Она замерла, её пальцы белой хваткой вцепились в край полотенца у ключиц, и я видел, как она дрожит, как её тело напряжено до предела.

— Юлька, не тормози! — Полина, не терпящая нерешительности, шагнула к подруге и одним резким движением сорвала с неё ткань.

Полотенце соскользнуло, и мы увидели. Она была другой. Не той разбитой, плачущей девочкой, которую мы помнили. Её тело сияло после душа, кожа была гладкой, почти фарфоровой, с лёгким, здоровым румянцем. Грудь, полная и тяжёлая, с нежно-розовыми, теперь уже уверенно твёрдыми сосками, которые, казалось, смотрели на нас с вызовом. Талия, тонкая, как стебель, плавно переходила в соблазнительные, округлые бёдра. И взгляд — уже не только испуганный, но и с каким-то новым, тлеющим глубоко внутри огнём. Стыдливым, но живым. Она стояла, слегка сгорбившись, пытаясь прикрыться руками, но это только подчёркивало её хрупкую, дикую красоту, делая её ещё более желанной.

Иван не выдержал. Я видел, как его лицо, искажённое нетерпением, напряглось, как его руки, крупные и грубые, сжались в кулаки, готовые действовать. Он шагнул вперёд, и в его движениях была та самая животная, не терпящая возражений сила, которую я знал так хорошо. Он грубо обхватил Юлю за талию — его пальцы впились в её тонкую, хрупкую кожу, оставляя красные следы, — и потащил её к дивану, не давая ей опомниться, не давая ей выбора. Я слышал, как она испуганно вскрикнула, коротко и высоко, как её голос срезался на хрип, и я видел, как её тело, ещё мгновение назад стоящее на месте, податливо двинулось за ним, словно не имея собственной воли.

Она не сопротивлялась, и это отсутствие сопротивления было самым страшным — она просто позволяла ему вести себя, как будто уже знала, что это неизбежно, как будто приняла свою участь. Он плюхнулся на диван, и я слышал, как пружины скрипнули под его весом, как мягкая обивка приняла его тело. Он усадил её между своих широко расставленных ног, прямо на ковёр, на колени, и я видел, как его руки, тяжелые и грубые, сжались на её плечах, прижимая её к себе, фиксируя её положение, лишая её возможности двигаться, дышать, думать о чём-то, кроме того, что должно было произойти.

Мы с Полиной стали зрителями. Я стоял в стороне, и я чувствовал, как её дыхание, тихое и ровное, касается моей руки, как она замерла, наблюдая за этой сценой с тем же напряжением, что и я. Иван взял Юлю за волосы, и я видел, как его пальцы, толстые и грубые, скользят по её светлым прядям, заправляя их за ухо, открывая её лицо. Его прикосновение было нежным, почти ласковым — я видел, как он гладит её по голове, как он касается её щеки кончиками пальцев, словно она была чем-то ценным, — а затем, внезапно, его движение стало резким, властным. Он сжал её волосы в кулак, и я слышал, как она ахнула, когда он приподнял её голову, заставляя её смотреть на его член, который уже пульсировал в ожидании, твёрдый и напряжённый, с блестящей, натянутой головкой. Он направил её лицо к себе, и я видел, как она, зажмурившись, открыла рот в последний миг, словно готовясь к прыжку в неизвестность, в тёмную воду, которая могла утащить её на дно.

Он вошёл глубоко, сразу, без прелюдий, без той нежности, которую он только что показывал. Его член погрузился в её рот так глубоко, что я видел, как её глаза, широко раскрытые от шока, наполнились слезами, а из горла вырвался сдавленный, хриплый звук — не крик, не стон, а что-то среднее, что-то, что смешалось с влажным хлюпаньем, которое заполнило тишину гаража. Его мошонка, тяжёлая и влажная, шлёпнулась о её подбородок, и я видел, как она вздрогнула от этого прикосновения, как её тело напряглось, как она задержала дыхание. Она дёрнулась, пытаясь отстраниться, и я слышал, как она пытается сделать вдох через нос, как её грудь высоко вздымается от натуги, но его руки, вцепившиеся в её волосы, были непреклонны. Он двигал её головой вперёд-назад, и я слышал, как её горло сжимается вокруг его члена, как она пытается справиться с его глубиной, с его толщью, с его настойчивостью. Он использовал её рот, как инструмент, как вещь, предназначенную для его удовольствия, не думая о том, что она чувствует, что она переживает, что она глотает слёзы, смешанные со слюной, которые стекали по её подбородку, оставляя блестящие, мокрые следы на её коже.

Я смотрел, и во мне боролись два чувства, как два зверя, которые рвали меня на части изнутри. Возбуждение было острым, почти болезненным — я чувствовал, как моя кровь нагревается, как член пульсирует в такт моему сердцу, как всё моё существо откликается на эту грубую картину власти, на то, как он доминирует над ней, на то, как она, такая хрупкая и прекрасная, полностью подчиняется ему. Но рядом с этим возбуждением сидела какая-то щемящая, глухая боль, что-то вроде сожаления, которое росло с каждым толчком, с каждым её вздохом, с каждой слезой, которая катилась по её щеке.

Я вспомнил её просьбу о тет-а-тет, её взгляд у ворот, когда она смотрела на меня с надеждой и доверием, её улыбку, когда она просила меня об этом, когда она верила, что я могу быть другим, что я могу сделать этот опыт чем-то особенным. И теперь я видел, как это доверие разрушается, как оно тает под его руками, как оно превращается в ту же самую покорность, которую мы видели в прошлый раз. Я чувствовал, как внутри меня поднимается вина, смешанная с желанием, и я не знал, что делать с этим, как примирить эти два чувства, как остановить то, что уже началось, как вернуть её туда, где она могла бы быть со мной, только со мной, без его руки на её затылке, без его члена в её горле, без его власти над ней. Я стоял, парализованный, и смотрел, как её тело вздрагивает от каждого его движения, как её пальцы, сжатые в кулаки, бессильно лежат на её коленях, как слёзы смешиваются со слюной и стекают по её подбородку, падая на ковёр.

Я слышал, как Иван тяжело дышит, как его дыхание становится всё более частым, всё более прерывистым, и я знал, что он не остановится, что он будет продолжать, пока не получит то, что хочет. И внутри меня что-то ломалось, что-то, что я не мог назвать, но что я чувствовал как потерю, как предательство самого себя и её, как окончательный уход той Юли, которая просила меня о тет-а-тет, которая верила мне, которая смотрела на меня с надеждой. Теперь эта надежда умирала здесь, на ковре, под его руками, под его членом, под его властью. И я ничего не мог сделать, чтобы остановить это.

Полина потянула меня за руку. Её пальцы, тёплые и влажные, обхватили мою ладонь, и я почувствовал, как она, мягко, но настойчиво, тянет меня в сторону, уводя от той сцены, которая разворачивалась на диване. «Твоя очередь не скучать», — сказал её взгляд, и я позволил ей отвести меня к другому краю дивана, подальше от Ивана и Юли, в ту часть гаража, где воздух был чуть прохладнее и тише.

Она опустилась на колени на ковёр, и я смотрел, как её тело, гибкое и податливое, принимает ту самую, знакомую позу — спиной ко мне, призывно выгнувшись, словно она знала, что именно это движение, эта линия её спины, этот изгиб её бёдер заставят меня забыть обо всём остальном. Её прекрасная, круглая попа была передо мной, и я смотрел на неё, чувствуя, как внутри поднимается волна желания, которая затмевает все сомнения, всю вину, всё сожаление, которое я только что чувствовал. Я встал на колени сзади, и мои колени мягко коснулись ковра, и я чувствовал, как его ворс, мягкий и тёплый, касается моей кожи, и как воздух, влажный и горячий, заполняет пространство между нами.

Но прежде чем войти в неё, я наклонился и провёл ладонью по её спине, чувствуя, как её позвоночник, тонкий и изящный, тянется под моими пальцами, утопая в ложбинке между ягодиц. Я провёл по её ягодицам, сжимая их, чувствуя их упругость, их тепло, их гладкость. Кожа была гладкой, горячей, и я наслаждался моментом, видом, властью, которую она мне давала. Я слышал, как она тихо, довольно, вздыхает, когда мои пальцы касаются её, и я знал, что она ждёт, что она хочет этого.

Потом я направил мой член к её уже влажному входу, и я чувствовал, как она сама, без помощи, мягко откинувшись назад, приняла его, словно знала, что я собираюсь сделать, словно она была готова к этому моменту. Я вошёл в неё медленно, чувствуя, как её тело, тёплое и податливое, раскрывается передо мной, и я наслаждался каждой миллисекундой, каждым сантиметром погружения в эту знакомую, тёплую, идеально подогнанную под меня тесноту. Она застонала — глубоко, удовлетворённо, и я слышал, как в этом стоне звучит не просто удовольствие, а знание, уверенность, мастерство, которое она оттачивала с нами. Это был стон знатока, ценителя, и я чувствовал, как её тело, гибкое и отзывчивое, откликается на каждое моё движение, подстраиваясь под меня, синхронизируясь с моим ритмом.

Я начал двигаться, установив неспешный, глубокий ритм, и я чувствовал, как её тело, как хорошо смазанный механизм, вторит моим движениям, как её мышцы сжимаются и расслабляются в такт моим толчкам. Мои руки обхватили её бёдра, и я притягивал её к себе с каждым толчком, чувствуя, как её ягодицы мягко ударяются о мои бёдра, создавая влажный, ритмичный звук, который смешивался с её тихими стонами и моим тяжёлым дыханием.

Я смотрел через её плечо на пару у дивана, на Ивана и Юлю, и я видел, как он, наконец, отпустил её голову, как его руки, освободившись, скользнули по её телу, касаясь её груди, её живота, её бёдер. Он усадил её на диван лицом к себе, и я видел, как она, покорно следуя его движениям, повернулась, как её глаза, широко раскрытые и влажные, встретились с его глазами. Он взял её за бёдра и, приподняв, медленно, с видимым наслаждением, стал насаживать её на свой торчащий член, и я слышал, как она ахнула, когда он вошёл в неё, как её тело, ещё не привыкшее к этой позе, принимает его. Её лицо исказила гримаса — не боли, а интенсивного, нового ощущения, которое она, казалось, только начинала осознавать, которое проникало в неё, заполняя её, делая её более живой, более реальной.

Она обхватила его за шею, и я видел, как её пальцы, тонкие и дрожащие, вплелись в его волосы, и они замерли в таком положении, он — внутри неё, она — на нём, и я видел, как она дышит, как её грудь, полная и упругая, вздымается, прижимаясь к его груди, как их тела, два тела, сливаются в одно, создавая ту самую картину, которую я видел уже столько раз, но которая каждый раз заставляла моё сердце биться быстрее. Я смотрел на них, и я чувствовал, как внутри меня поднимается смесь возбуждения и странной, почти болезненной ревности, смешанной с пониманием того, что эта сцена, этот момент, этот акт — всё это было частью нашего общего ритуала, нашего общего греха, нашего общего братства. Я ускорил темп, вбиваясь в Полину глубже, и я слышал, как она застонала громче, как её тело, сначала податливое, становится всё более напряжённым, всё более готовым к тому, что должно было произойти.

Я ускорил темп, чувствуя, как внутри меня поднимается та самая, знакомая волна, которая начинается где-то внизу живота и разливается по всему телу, заполняя каждую клетку, каждое нервное окончание. Мои руки сжались на её бёдрах, и я чувствовал, как её кожа, горячая и влажная, скользит под моими пальцами, как она подаётся мне навстречу, как её тело, подчиняясь моему ритму, начинает двигаться быстрее, более отчаянно. Полина ответила серией коротких, прерывистых стонов, которые становились всё громче, всё более откровенными, и я слышал, как они смешиваются с влажными, ритмичными шлепками, которые заполняли гараж, отражаясь от бетонных стен и возвращаясь к нам многократным эхом.

Моё внимание снова было приковано к ней, к тому, как её спина, гибкая и красивая, выгибается под моими руками, как напрягаются мышцы её ягодиц, сжимаясь вокруг меня с каждым толчком, как она, словно танцуя, подстраивается под мой ритм, делая каждый мой вход более глубоким, более полным, более острым. Я чувствовал, как нарастает волна внутри меня, как она поднимается откуда-то из глубины, из самого низа живота, разливаясь по бёдрам, по позвоночнику, по всему телу, и я знал, что это происходит слишком быстро, слишком интенсивно, что я не смогу сдерживаться долго. Но я не стал бороться — я позволил этой волне захватить меня, я отдался ей полностью, чувствуя, как каждое моё движение, каждый толчок приближает меня к той самой точке, за которой уже нет возврата. Схватив Полину за плечи, я прижал её к себе в последнем, мощном толчке, и я застыл, чувствуя, как моё тело напрягается до предела, как мышцы живота сокращаются, отпуская всё напряжение, которое я копил весь этот вечер.

Горячие спазмы вырвались из меня, заполняя её, и я чувствовал, как она принимает меня, как её тело, ещё секунду назад напряжённое и податливое, вздрагивает в такт моим пульсациям, как её мышцы сжимаются вокруг моего члена, высасывая из меня каждую каплю. Я кончил с тихим, сдавленным стоном, уткнувшись лицом в её мокрые от пота волосы, чувствуя, как её запах, смесь её духов и пота, заполняет мои лёгкие, как её тело, всё ещё вздрагивающее, постепенно расслабляется в моих руках, и как внутри меня воцаряется долгожданная, сладкая пустота, которая разливается по всему телу, оставляя после себя только тепло и усталость.

Она, почувствовав мою разрядку, прошептала: «Уже?» — и я слышал, как в её голосе, тихом и слегка удивлённом, звучит смесь удивления и удовлетворения. Она тихо рассмеялась, и этот смех, низкий и довольный, как будто она знала что-то, чего не знал я, заставил меня улыбнуться, несмотря на усталость. Я вышел из неё, чувствуя, как её тело, ещё тёплое и влажное, отпускает меня, как её мышцы сжимаются в последний раз, провожая мой член, и она, не оборачиваясь, опустилась на ковёр, оставаясь на коленях, её спина всё ещё была выгнута, и я видел, как она тяжело дышит, как её дыхание, глубокое и прерывистое, постепенно выравнивается, как её плечи, сначала напряжённые, начинают расслабляться.

Я смотрел на неё, на её фигуру, на то, как она, такая сильная и одновременно хрупкая, сидит на коленях, приходя в себя, и я чувствовал, как внутри меня поднимается странное чувство благодарности, смешанное с уважением, которое я испытывал к ней каждый раз, когда она была с нами. Я откинулся на спинку дивана, закрыл глаза и прислушался к тишине, которая медленно заполняла гараж, к её дыханию, к звукам, доносящимся с другой стороны дивана, где Иван продолжал свою игру с Юлей. Я знал, что это ещё не конец, что впереди нас ждёт продолжение, но на мгновение я позволил себе просто отдохнуть, чувствуя, как моё тело, уставшее, но удовлетворённое, медленно приходит в себя.

Я посмотрел на Ивана. Он двигался под Юлей, и я видел, как его лицо, красное от усилия, искажено гримасой наслаждения, как его мышцы, напряжённые до предела, перекатываются под кожей, покрытой блестящей плёнкой пота. Каждый его толчок был глубоким, властным, и я слышал, как его дыхание, хриплое и прерывистое, смешивается с влажными звуками их тел. Юля, кажется, уже не просто терпела — я видел, как её тело, сначала напряжённое и скованное, начинает поддаваться, как она начинает двигаться в такт его движениям, как её бёдра, сначала неподвижные, начинают слегка покачиваться, принимая его, подстраиваясь под его ритм.

Её глаза были закрыты, губы приоткрыты, и я слышал, как её стоны, сначала тихие и сдержанные, становятся всё громче, всё более откровенными, как они вырываются из неё, словно она уже не могла их сдерживать, словно они проходили через неё, оставляя после себя тепло и освобождение. Она начала получать от этого удовольствие — тёмное, животное, которое она, возможно, даже не хотела признавать, но которое уже захватывало её, меняя её, делая её другой.

Вдруг Иван резко поднял её, снял с себя и, развернув, поставил на четвереньки на диван. Его движения были грубыми, стремительными, как у хищника, который не хочет терять время, который знает, что ему нужно. Я видел, как он сжал её бёдра, заставляя её прогнуться, открываясь для него, и она, покорно следуя его рукам, приняла эту позу, её спина выгнулась дугой, и я видел, как её лопатки, тонкие и изящные, выступают под кожей, как её позвоночник, как струна, тянется вдоль спины. Он достал со стола тюбик с лубрикантом, и я слышал, как он открывает его, как пластик щёлкает, как он выдавливает на пальцы прозрачную, холодную жидкость, которая, казалось, блестела в свете торшера. Юля, поняв, что будет, вздрогнула, и я видел, как её тело на мгновение напряглось, как её мышцы, ещё минуту назад расслабленные, снова сжались, готовясь к тому, что должно было произойти. Но она не сопротивлялась — она позволяла ему делать всё, что он хотел, и это отсутствие сопротивления было не слабостью, а актом доверия или, может быть, просто принятием неизбежного.

Он быстро, без излишних церемоний, подготовил её анальное отверстие, и я видел, как она замерла, когда его пальцы, холодные и скользкие от смазки, коснулись её, как она сжалась, а затем, медленно, расслабилась, привыкая к этому ощущению. Затем он потянулся к столику, где лежала раскрытая упаковка презервативов, и я слышал, как он, не глядя, взял один, разорвал зубами фольгу и, ловко, одним движением, натянул резину на свой член, расправляя её по всей длине. Только после этого он нанёс смазку поверх латекса, и я слышал, как она, содрогнувшись, прошептала: «Ой, холодно...», когда он приставил головку к её входу, и её голос, тихий и дрожащий, был наполнен не страхом, а скорее удивлением от неожиданного прикосновения.

— Сейчас согреется, — хрипло сказал Иван, и я слышал, как в его голосе звучит уверенность, смешанная с нетерпением, и он надавил.

Она вскрикнула — высоко, но в этом крике уже не было той прежней агонии, которая была в прошлый раз. Была непривычная полнота, шок от того, как он заполняет её, а потом — принятие, которое приходило постепенно, как волна, накатывающая на берег. Он вошёл медленно, но неумолимо, его руки впились в её бёдра, сжимая их с такой силой, что на коже проступили белые следы, и я видел, как она, зажмурившись, задержала дыхание, привыкая к его размеру, к его глубине, к его присутствию внутри неё. Когда он был внутри полностью, они оба замерли, и я слышал, как она тяжело дышит, как её дыхание, прерывистое и глубокое, постепенно выравнивается, как её тело, сначала напряжённое, начинает привыкать к нему.

Потом он начал двигаться — сначала осторожно, давая ей время, потом всё увереннее, мощнее, задавая глубокий, ритмичный темп, который захватывал её, заставлял её тело, её мысли, её дыхание подчиняться ему. Юля лежала, опустив голову на диван, её лицо было скрыто от меня, но я слышал, как её тело покачивается в такт его толчкам, как её стоны, короткие и прерывистые, становятся всё громче, всё более отчаянными, и я знал, что она уже не просто терпит — она начинает наслаждаться этим, тем, что он делает с ней, тем, как он заполняет её, тем, как её тело, её разум, её душа подчиняются ему. Я смотрел на них, на эту картину, и чувствовал, как внутри меня поднимается смесь возбуждения и странного, почти болезненного восхищения, которое я испытывал каждый раз, когда видел, как Иван, такой грубый и властный, превращает женщину в свою, заставляя её забыть о страхе, о боли, о том, кто она есть, и остаться только с этим ощущением, этим моментом, этим актом полного, безоговорочного подчинения.

Полина тем временем подползла к ним на коленях. Я видел, как она, бесшумно и плавно, словно тень, движется по мягкому ковру, её тело, гибкое и грациозное, скользит в полумраке гаража. Она остановилась на некотором расстоянии, наблюдая за происходящим на диване, и я видел, как её глаза, внимательные и живые, следят за каждым движением Ивана, за каждым вздохом Юли. В её взгляде читалось не поучение, не осуждение, а какое-то странное, почти сестринское участие — она смотрела на Юлю не как на соперницу или подругу, а как на часть чего-то большего, что она сама помогала создавать.

Она наблюдала за Юлей, за её лицом, которое было скрыто от меня, но которое, как я знал, было искажено гримасой смешанных чувств, за её телом, которое покачивалось в такт толчкам Ивана, и я чувствовал, как она переживает за неё, как она, возможно, видит в ней себя, ту себя, которая была когда-то, когда она сама впервые оказалась здесь, в этом гараже, в этой игре.

Потом она перевела взгляд на меня. Я стоял в стороне, всё ещё тяжело дыша после того, что произошло между нами, и она, заметив это, медленно, с той же бесшумной грацией, подползла ко мне. Мой член, уже снова наполовину возбуждённый, привлёк её внимание, и она, без лишних слов, не спрашивая разрешения, взяла его в рот. Её ласки были уже не такими страстными, как раньше, — они были мягче, медленнее, почти утешительными.

Она как будто говорила мне: «Всё в порядке, расслабься, сейчас и твой черёд», и я чувствовал, как её язык, тёплый и нежный, скользит по моей коже, успокаивая меня, возвращая мне ту уверенность, которую я начинал терять, глядя на то, как Иван обращается с Юлей. Её прикосновения были нежными, почти ласковыми, и я закрыл глаза, позволяя ей вести меня, чувствуя, как её губы, её язык, её дыхание создают ту самую, знакомую волну, которая начинала подниматься где-то в глубине меня.

Иван, видимо, решил, что хочет большего. Он поймал мой взгляд поверх согнутой спины Полины, и я увидел, как в его глазах вспыхнул тот самый, знакомый азарт — тот, который появлялся у него, когда он чувствовал, что может сделать что-то большее, что-то, что выведет эту игру на новый уровень. Он едва заметно кивнул в сторону Юлиного лица, прижатого к дивану, и я сразу понял, что он имел в виду. Между нами пробежала молчаливая беседа, которая длилась всего мгновение: «Займи её рот. Не дай ей отвлечься. Сделай так, чтобы она чувствовала нас обоих».

И я понял. Я понял, что он хочет, чтобы я присоединился к ним, чтобы я занял её рот, пока он продолжал двигаться в ней, создавая ту самую, полную, двойную связь, которая была нашим общим языком, нашим общим грехом, нашей общей властью. Я чувствовал, как внутри меня поднимается смесь возбуждения и сомнения, но я знал, что не могу отказаться, что это часть игры, часть ритуала, часть того, что мы делали. Я медленно, не торопясь, высвободил свой член из ласкающего рта Полины, чувствуя, как её губы скользят по моей головке в последний раз, и я шагнул вперёд, к дивану, готовясь занять своё место, готовясь завершить то, что мы начали.

Я аккуратно высвободил свой член из ласкающего рта Полины, чувствуя, как её губы, мягкие и влажные, скользят по моей головке в последний раз, оставляя на ней тёплый, мокрый след. Она, не поднимая головы, посмотрела на меня снизу вверх, и в её взгляде мелькнула понимающая улыбка — она знала, что сейчас произойдёт, и она была готова наблюдать, готова быть частью этого спектакля. Я перешагнул через неё, чувствуя, как мои босые ноги касаются мягкого ворса ковра, и опустился на колени перед диваном, лицом к лицу Юли. Я был так близко, что чувствовал её дыхание, горячее и прерывистое, касающееся моей кожи, и я слышал, как её сердце, быстрое и неровное, бьётся в такт движениям Ивана, который продолжал двигаться в ней.

Её глаза были закрыты, губы влажны от слюны, и я видел, как они слегка приоткрыты, словно она ждала чего-то, сама не зная, чего именно. Я мягко взял её за подбородок, приподнял её голову, чувствуя, как её кожа, горячая и влажная, касается моих пальцев, и я слышал, как она, ощутив моё прикосновение, замерла на мгновение. Она открыла глаза — мутные, наполненные горем и наслаждением, — и посмотрела на меня, и в этом взгляде было столько вопросов и столько принятия, что у меня на секунду перехватило дыхание.

Я направил свой член к её губам, и она, послушно, почти автоматически, открыла рот, принимая меня в свою теплоту. Её язык, сначала пассивный, начал двигаться, обводя мою головку, касаясь моей кожи, и я чувствовал, как её губы, влажные и податливые, смыкаются вокруг меня, создавая невероятное ощущение тепла и уюта, которое смешивалось с тем, что я слышал — её горло, её дыхание, её стоны, которые она издавала, когда Иван двигался в ней. Теперь она была зажата между нами с двух сторон, полностью во власти наших тел, полностью во власти нашего ритма, и я чувствовал, как её язык, её губы, её горло работают синхронно, принимая меня, лаская меня, делая меня частью этой тройной, грешной связки, которая была нашим общим языком.

Но Ивану, судя по всему, и этого показалось мало. Через несколько минут, когда я уже начал теряться в ощущениях, чувствуя, как язык Юли, её губы, её дыхание сливаются в одно непрерывное, гипнотическое движение, он снова поймал мой взгляд. На этот раз он не просто кивнул. Его глаза, тёмные и блестящие, полные того самого азарта, который я знал так хорошо, ясно показали мне план — не просто идею, а уже готовую, выверенную схему, которую он задумал, пока я был занят её ртом.

Он медленно, властно притянул к себе Юлю, которая всё ещё стояла на четырёх точках под ним, и я слышал, как она вздохнула, когда он начал двигаться, поднимая её, заставляя её изменить позу, не давая ей времени на раздумья, не спрашивая её согласия. Он откинулся спиной на диван, и я видел, как его движения, сначала осторожные, становятся более уверенными, как он, чувствуя её вес, её тепло, её податливость, полулёг, широко расставив ноги, и его тело, мощное и властное, приняло новое положение, создавая пространство для меня, для того, что должно было произойти.

А она, покорно следуя его движениям, оказалась сидящей у него на бёдрах, спиной к его груди, и я слышал, как она застонала, когда он вошёл в неё глубже, когда его член, всё ещё глубоко в её анусе, сместился внутри неё, создавая новое, более интенсивное ощущение наполненности. Её спина, тонкая и изящная, опиралась на его торс, и я видел, как её голова, откинутая назад, покоится на его плече, как её волосы, светлые и влажные, рассыпались по его груди, как её руки, безвольно лежащие на его бёдрах, слегка подрагивают, не зная, куда себя деть, не зная, что делать с этим новым положением, с этим новым ощущением. Её бёдра и таз, приподнятые его положением, оказались идеально открытыми и доступными для меня спереди, и я видел, как её влагалище, влажное и пульсирующее, блестит в свете торшера, приглашая меня, обещая мне ту самую тесноту, которую я так хотел почувствовать.

Вид был сюрреалистический и невероятно возбуждающий — такого я ещё не видел, даже за все наши годы в этом гараже. Юля полулежала на Иване, её прекрасное лицо было запрокинуто на его плечо, и я видел, как её глаза, закрытые, но живые, дрожат под веками, как её губы, приоткрытые в немой стон, выдыхают горячий воздух, который, казалось, смешивался с запахом пота, секса и их общего дыхания. Её грудь, полная и упругая, высоко вздымалась при каждом его неглубоком, властном движении снизу, и я видел, как она подаётся назад, прижимаясь к нему, как её тело, гибкое и податливое, подстраивается под его ритм, как она начинает двигаться в такт с ним, словно она уже не могла сопротивляться, словно она уже была частью этого механизма. А между её раздвинутых, дрожащих бёдер сияло влагой её влагалище — пульсирующее, полностью открытое и беззащитное, готовое принять меня, готовое стать моим входом в этот мир. Член Ивана отчётливо выпирал у неё внизу живота, растягивая её изнутри и делая вход спереди не просто узким, а почти непроходимо тесным, и я знал, что это будет не просто проникновение — это будет испытание для нас всех, проверка того, насколько мы готовы пойти друг за другом, насколько мы готовы слиться в этом акте.

Я смотрел на неё, на её тело, на её лицо, на то, как она принимает его, как она отдаётся этому моменту, как она, такая хрупкая и красивая, становится центром нашего общего мира, и я чувствовал, как внутри меня поднимается волна желания, смешанная с восхищением, с уважением к ней, к её способности выдерживать всё это, к её готовности идти до конца. Я знал, что это будет не просто секс — это будет акт полного, безоговорочного подчинения, в котором мы все трое станем одним целым, связанным через её тело, через её дыхание, через её стоны, через ту самую тесноту, которая делала нас такими, какие мы есть. Я подошёл ближе, и я чувствовал, как мои руки, дрожащие от предвкушения, касаются её бёдер, раздвигая их ещё шире, чувствуя, как её кожа, горячая и влажная, скользит под моими пальцами, и я знал, что это будет тот самый момент, который изменит всё, который останется с нами надолго, если не навсегда.

Теперь был мой черёд. Я подошёл вплотную, встал на колени между её ног на краю дивана, чувствуя, как мои колени касаются мягкой обивки, как её тепло, исходящее от её тела, окутывает меня, проникая в каждую клетку. Мои руки легли на её внутреннюю поверхность бёдер — кожа была горячей, влажной, и я чувствовал, как она вздрагивает от моего прикосновения, как её мышцы, напряжённые от позы и от присутствия Ивана внутри неё, слегка подрагивают под моими пальцами. Я раздвинул её бёдра ещё шире, открывая её влагалище, которое уже было влажным, готовым, пульсирующим в ожидании. Я направил свой член, всё ещё влажный и липкий от её слюны, к её входу, и я чувствовал, как головка касается её половых губ — мягких, раскрытых, горячих, словно они сами тянулись ко мне, приглашая меня войти.

Я упёрся головкой в её влажное, пульсирующее отверстие, и я почувствовал, как оно, сжатое до предела из-за давления члена Ивана в её анусе, встречает меня сопротивлением, которое было почти непроходимым. Член Ивана, глубоко внутри её, выпирал изнутри, создавая невероятное внутреннее давление, которое сжимало её стенки, делая вход спереди невероятно узким, почти непроницаемым. Я чувствовал, как её мышцы, напряжённые от этой двойной наполненности, сжимаются вокруг её влагалища, словно пытаясь отторгнуть меня или, наоборот, притянуть глубже, заставляя меня хотеть войти ещё сильнее, преодолеть это сопротивление, почувствовать эту тесноту, которая была такой невыносимой и такой желанной одновременно.

— Расслабься, — прошептал я, уже не зная, кому адресую эти слова — ей, себе или нам обоим.

Я надавил, медленно, но настойчиво, и я чувствовал, как её влагалище, сначала сопротивляющееся, начинает поддаваться, как её стенки, сжатые до предела, раскрываются передо мной, принимая меня, позволяя мне проникать всё глубже, в то самое тепло, которое было так тесно и так горячо, что я замер на мгновение, давая ей привыкнуть, давая себе насладиться этим ощущением полной, абсолютной наполненности. Её мышцы сжались вокруг меня, и я чувствовал, как они пульсируют, как они, словно живые, обхватывают мой член, принимая его, привыкая к нему, делая его частью этого тела, этой позы, этого момента. Я начал двигаться, медленно, сначала осторожно, чувствуя, как её влагалище, сжатое до предела, принимает меня, как её мышцы, напряжённые от присутствия Ивана внутри неё, подстраиваются под меня, создавая невероятное, почти невыносимое ощущение двойного давления.

Я чувствовал его член сквозь тонкую стенку — твёрдый, пульсирующий, движущийся в ритме, который он задавал, и я чувствовал, как его движения передаются через её тело ко мне, синхронизируя нас, делая нас одним целым. Я слышал, как она стонет, тихо, прерывисто, когда я вхожу в неё, когда я заполняю её, когда я становлюсь частью этого общего ритма, который мы создавали втроём. Её голова откинулась на плечо Ивана, и я видел, как её глаза, полузакрытые, блестят, как её губы, влажные и приоткрытые, выдыхают горячий воздух, как её грудь, полная и упругая, высоко вздымается при каждом нашем движении.

Я смотрел на неё, на её лицо, на то, как она принимает нас обоих, как она, такая хрупкая и красивая, становится центром нашего общего мира, и я чувствовал, как внутри меня поднимается волна возбуждения, смешанная с восхищением, с уважением к её способности выдерживать всё это, к её готовности идти до конца. Я ускорил темп, двигаясь в такт с Иваном, и я чувствовал, как её тело начинает дрожать, как она, принимая нас обоих, приближается к своей разрядке, к тому самому моменту, когда всё это станет не просто сексом, а чем-то большим — актом полного, безоговорочного подчинения, в котором мы все трое станем одним целым, связанным через её тело, через её дыхание, через её стоны, через ту самую тесноту, которая делала нас такими, какие мы есть.

И мы начали. Не сговариваясь, мы нашли общий, звериный ритм, словно два хищника, которые знали друг друга годами и не нуждались в словах. Толчок Ивана вглубь её зада — мой ответный толчок вглубь её влагалища. Мы двигались навстречу друг другу, потом расходились, создавая внутри неё бурлящий, невыносимый водоворот ощущений, который, казалось, вот-вот разорвёт её на части. Я чувствовал, как его член, твёрдый и пульсирующий, скользит по моему через тончайшую перегородку её тела, как мы встречаемся внутри неё, как наши ритмы, сначала разные, постепенно сливаются в один, становясь неразделимыми.

Мы были связаны в одну живую цепь через её хрупкое, трепещущее тело, и я чувствовал каждое его движение, каждую пульсацию, каждое сокращение её мышц, которые, казалось, обхватывали нас обоих, пытаясь удержать, не дать уйти. Я знал, что мы не просто трахаем её — мы трахаем друг друга через неё, используя её тело как мост, как инструмент, как общую территорию, на которой встречаются наши желания, наша власть, наше братство. Это был апогей нашего братства и нашего разврата — момент, когда все границы стирались, и оставалась только эта связь, эта теснота, этот общий, дикий ритм, который захватывал нас целиком.

Я продержался недолго. Ощущения были слишком всепоглощающими, слишком интенсивными, и я чувствовал, как внутри меня поднимается та самая, неудержимая волна, которая готова смести всё на своём пути. Моё тело напряглось до предела, я чувствовал, как капли пота стекают по моей спине, как мышцы живота сокращаются, как дыхание сбивается, и я знал, что ещё мгновение — и я сорвусь. Я выскользнул из неё, чувствуя, как её влагалище, всё ещё сжатое и горячее, сжимается в последний раз, провожая мой член, как её мышцы, словно не желая отпускать меня, пульсируют вокруг моей головки, оставляя влажный, тёплый след. Я отшатнулся, схватив свой пульсирующий член в кулак, чувствуя, как он пульсирует в моей руке, как он напряжён до предела, и я искал, куда излить этот заряд, который уже поднимался откуда-то из глубины, разливаясь по всему телу.

Полина была тут как тут. Она, словно почувствовав моё состояние, уже подползла ко мне, её движения были быстрыми и бесшумными, как у кошки, которая знает, что сейчас ей будет работа. Она встала на колени прямо передо мной, запрокинула голову и широко открыла рот, готовая принять меня, и я видел, как её глаза, блестящие и живые, смотрят на меня с той же смесью вызова и преданности, которая делала её такой незаменимой. Я кончил ей в горло мощными, горячими толчками, чувствуя, как её глотка сжимается вокруг меня, как она, не моргнув, принимает всё, что я могу ей дать, как её язык, проворный и умелый, собирает каждую каплю, не давая ничего пролить. А она, приняв всё, с торжествующей улыбкой, которая появилась на её лице, когда она поняла, что справилась, сглотнула, и я видел, как её кадык двигается, как она облизывает губы, собирая остатки, и её глаза, блестящие и довольные, смотрят на меня с той самой искоркой, которую я знал так хорошо.

Иван, спровоцированный моим рыком, моим стоном, моим освобождением, довёл дело до конца. Я слышал, как он издал низкий, животный рёв, который вырвался из самой глубины его существа, как он вцепился в бёдра Юли, сжимая их с такой силой, что на её коже проступили белые следы, и, совершив серию яростных, мощных толчков, кончил в презерватив, чувствуя, как горячая, густая сперма заполняет резину, пульсируя в такт его сердцу. Я видел, как его тело напряглось, как мышцы живота судорожно сокращались, как он, закрыв глаза, отдался этому финалу, изливая в неё всё, что накопилось, через тонкий слой латекса. Затем он медленно вышел, и я видел, как его член, влажный и пульсирующий, покидает её, оставляя её пустой, опустошённой. Он сдёрнул использованный презерватив, сжал его в кулаке и, не глядя, отбросил в сторону, на бетонный пол. Тот шлёпнулся влажным звуком и замер у ножки стола. Я слышал, как он, тяжело дыша, откинулся на спинку дивана, его тело, наконец, расслабилось после этой бури. Я смотрел на него, на Юлю, на Полину, и я чувствовал, как внутри меня поднимается смесь удовлетворения и странной, почти болезненной пустоты, которая всегда появлялась после таких моментов, когда мы брали своё, но оставляли за собой только тишину и запах секса, который медленно рассеивался в воздухе гаража.

Он отпустил её. Юля, как тряпичная кукла, у которой выдернули нитки, распласталась на диване, её тело было неподвижно, только грудь, полная и упругая, вздымалась от тяжёлого, прерывистого дыхания. Она лежала неподвижно, разбитая, покрытая потом, слюной и спермой, её волосы прилипли к вискам, и я видел, как её пальцы, безвольно лежащие на животе, слегка подрагивают, словно она всё ещё чувствовала нас внутри себя. Я смотрел на неё, на её лицо, которое было спокойным, почти отрешённым, и я чувствовал, как внутри меня поднимается смесь удовлетворения и пустоты, как два противоположных чувства борются в моей груди, не давая мне покоя.

Тишина. Тяжёлое дыхание, которое постепенно выравнивается. Запах секса, пота, спермы и коньяка, который смешивался в воздухе, создавая тот самый, знакомый аромат, который всегда оставался после таких ночей — густой, терпкий, почти осязаемый. Я смотрел на диван, на Юлю, на Ивана, и я чувствовал, как эта тишина, эта — Дяденьки полицейские, — сказала она, и в её голосе звучала уже привычная деловитость, смешанная с той самой, знакомой мне игривостью, которая появлялась у неё, когда она чувствовала себя в своей тарелке, — а у вас есть что-нибудь выпить? Водочки, коньячку, ликёра? Горлышко пересохло.

Она стояла перед нами, её тело всё ещё было влажным после душа, и я видел, как капли воды стекают по её шее, исчезая за воротом балахона. Её глаза блестели, и я чувствовал, как в этом блеске смешиваются усталость и довольство, как два противоположных чувства борются в ней, создавая ту самую, знакомую мне искорку.

— А не рано вам ещё? — удивился я, хотя запах алкоголя от них говорил сам за себя, и я чувствовал, как он смешивается с запахом секса, создавая тот самый, знакомый коктейль, который всегда оставался после таких ночей.

— Сперму глотать уже взрослые, а ликёра попить ещё молодые? — парировала Полина с вызывающей улыбкой, и я невольно улыбнулся в ответ, чувствуя, как эта её дерзость, эта её способность находить слова в любой ситуации, даже самой нелепой, заставляет меня забывать о том, что только что произошло.

Иван, уже пришедший в себя, рассмеялся. Его смех, низкий и хриплый, заполнил тишину гаража, и я слышал, как он, потянувшись, достал из-под стола початую бутылку коньяка и четыре стопки, которые всегда лежали у него в баре наготове. Его движения были неторопливыми, почти ленивыми, и я видел, как он, с наслаждением, откручивает пробку, чувствуя запах тёмного, терпкого напитка.

— Да, пожалуйста, — сказал он, наливая, и я слышал, как коньяк, тёмный и терпкий, булькает, наполняя стопки, как его аромат, густой и тягучий, смешивается с запахом секса, пота и их духов, создавая тот самый, уникальный запах, который всегда оставался в гараже после таких вечеров. — Настоящий коньяк... Всё для вас...

Он протянул стопки девушкам, и я видел, как их пальцы, всё ещё слегка дрожащие, сжимают прозрачные стаканчики, как они, переглянувшись, подносят их к губам. Они выпили залпом, и я видел, как коньяк, тёмный и терпкий, обжигает их горло, как они, зажмурившись, чувствуют его тепло, разливающееся по телу. Юля скривилась, но не закашлялась, только громко выдохнула, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, как он, смешиваясь с её слюной, оставляет после себя привкус, который она, возможно, запомнит надолго.

— Ещё можно? — Полина протянула пустую стопку, её глаза блестели, и я видел, как она наслаждается этим моментом, как она, чувствуя тепло коньяка, начинает расслабляться, забывая о том, что только что произошло.

— Алкоголичка, — проворчал Иван, но долил, и я слышал, как в его голосе звучит лёгкая, снисходительная усмешка, которая появлялась у него, когда он позволял себе быть мягче, чем обычно.

Подружки мылись долго. Я слышал, как за перегородкой шумит вода, как они переговариваются и смеются, и я чувствовал, как внутри меня постепенно успокаивается пульс, как тело приходит в себя после этой бури, как напряжение, копившееся весь день, медленно уходит, оставляя после себя только тишину и усталость. Вышли они одетые, с мокрыми волосами, которые тёмными прядями прилипли к вискам, оставляя влажные следы на их плечах. Юля выглядела уставшей, но странно спокойной. В её глазах, огромных и зелёных, не было ни страха, ни ненависти, ни даже той пустоты, которую я видел в прошлый раз. Была только глубокая, животная усталость, которая появляется после сильного потрясения, когда уже не остаётся сил ни на что, кроме как просто быть, просто дышать, просто ждать, когда это закончится.

У самых ворот Полина обернулась, и я видел, как она смотрит на нас, взвешивая слова, как её глаза, привыкшие к этим играм, изучают наши лица, пытаясь понять, что будет дальше.

— Дяденьки полицейские, Юля спрашивает... Она теперь полностью рассчиталась?

Иван, уже одетый в форму, поправляя ремень, затягивая его на талии с тем самым, знакомым щелчком, посмотрел на Юлю. Его взгляд был оценивающим, как у хозяина, осматривающего скот после работы, и я чувствовал, как он изучает её, проверяя, выполнена ли работа, удостоверился ли он в том, что она усвоила урок.

— Рассчиталась, — кивнул он, и я слышал, как в его голосе звучит удовлетворение, смешанное с той самой лёгкой снисходительностью, которая появлялась у него, когда он чувствовал, что добился своего. — Полностью. Молодец.

Потом добавил, и в его голосе прозвучало то самое, знакомое, тёмное обещание, которое я знал так хорошо, которое звучало в его голосе каждый раз, когда он давал понять, что это не конец, что они всегда могут вернуться: — Но если что... она знает, где мы. И кому обратиться.

Юля вздрогнула, но кивнула, не поднимая глаз, и я видел, как её плечи опустились, словно она приняла свою судьбу, словно она знала, что это не последний раз, что она будет возвращаться снова и снова, пока мы не решим, что её долг выплачен полностью.

Они вышли, и я слышал, как их шаги, сначала громкие и уверенные, затихают в переулке, смешиваясь с ночным шумом города, с редкими голосами прохожих и далёким лаем собак. Жалюзи с грохотом закрылись за ними, отсекая нас от внешнего мира, от их уходящих фигур, от того, что осталось за пределами нашего убежища. В гараже повисла тишина, густая, как сигаретный дым, которая, казалось, заполняла каждую щель, каждый уголок, каждую неровность бетонного пола. Запах был наш, знакомый, родной — сперма, женская влага, коньяк, дешёвые духи, смешанные с запахом бензина и машинного масла, создавая тот самый, уникальный аромат, который всегда оставался после таких ночей. Я стоял, глядя на закрытые ворота, и чувствовал, как внутри меня воцаряется странная, смешанная с облегчением пустота, которая заполняла всё моё существо, оставляя после себя только тишину и вопросы, на которые у меня не было ответов. Мы получили то, что хотели. Она расплатилась. Но я знал, что это не конец. Что-то изменилось, и я не мог понять, хорошо это или плохо. Я смотрел на Ивана, который, устало откинувшись на спинку дивана, уже закуривал, выпуская струйки дыма в потолок, и я чувствовал, как между нами, в этой тишине, в этом запахе, в этом общем знании, рождается что-то новое, что-то, что мы ещё не осознали, но что уже начало менять нас, менять этот гараж, менять всё, что мы знали о себе и о том, что мы делали.

неподвижность заполняют гараж, возвращая нас к реальности, к той жизни, которая ждала за этими стенами.

Первой очнулась Полина. Она поднялась с колен, и я видел, как её тело, гибкое и красивое, красиво выгнулось, когда она потянулась, как кошка, которая только что проснулась после долгого сна. Она не стеснялась своей наготы, она была в своей тарелке, и я видел, как она, потягиваясь, улыбается, довольная собой, довольная тем, что она сделала. Её глаза встретились с моими, и в них мелькнула та самая, знакомая искорка, которая говорила о том, что она готова к продолжению, что она знает, что будет дальше, и что она не боится этого.

— Дяденьки полицейские, — сказала она, и в её голосе звучала уже привычная деловитость, смешанная с той самой, знакомой мне игривостью, которая появлялась у неё, когда она чувствовала себя в своей тарелке, — а у вас есть что-нибудь выпить? Водочки, коньячку, ликёра? Горлышко пересохло.

Она стояла перед нами, её тело всё ещё было влажным после душа, и я видел, как капли воды стекают по её шее, исчезая за воротом балахона. Её глаза блестели, и я чувствовал, как в этом блеске смешиваются усталость и довольство, как два противоположных чувства борются в ней, создавая ту самую, знакомую мне искорку.

— А не рано вам ещё? — удивился я, хотя запах алкоголя от них говорил сам за себя, и я чувствовал, как он смешивается с запахом секса, создавая тот самый, знакомый коктейль, который всегда оставался после таких ночей.

— Сперму глотать уже взрослые, а ликёра попить ещё молодые? — парировала Полина с вызывающей улыбкой, и я невольно улыбнулся в ответ, чувствуя, как эта её дерзость, эта её способность находить слова в любой ситуации, даже самой нелепой, заставляет меня забывать о том, что только что произошло.

Иван, уже пришедший в себя, рассмеялся. Его смех, низкий и хриплый, заполнил тишину гаража, и я слышал, как он, потянувшись, достал из-под стола початую бутылку коньяка и четыре стопки, которые всегда лежали у него в баре наготове. Его движения были неторопливыми, почти ленивыми, и я видел, как он, с наслаждением, откручивает пробку, чувствуя запах тёмного, терпкого напитка.

— Да, пожалуйста, — сказал он, наливая, и я слышал, как коньяк, тёмный и терпкий, булькает, наполняя стопки, как его аромат, густой и тягучий, смешивается с запахом секса, пота и их духов, создавая тот самый, уникальный запах, который всегда оставался в гараже после таких вечеров. — Настоящий коньяк... Всё для вас...

Он протянул стопки девушкам, и я видел, как их пальцы, всё ещё слегка дрожащие, сжимают прозрачные стаканчики, как они, переглянувшись, подносят их к губам. Они выпили залпом, и я видел, как коньяк, тёмный и терпкий, обжигает их горло, как они, зажмурившись, чувствуют его тепло, разливающееся по телу. Юля скривилась, но не закашлялась, только громко выдохнула, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, как он, смешиваясь с её слюной, оставляет после себя привкус, который она, возможно, запомнит надолго.

— Ещё можно? — Полина протянула пустую стопку, её глаза блестели, и я видел, как она наслаждается этим моментом, как она, чувствуя тепло коньяка, начинает расслабляться, забывая о том, что только что произошло.

— Алкоголичка, — проворчал Иван, но долил, и я слышал, как в его голосе звучит лёгкая, снисходительная усмешка, которая появлялась у него, когда он позволял себе быть мягче, чем обычно.

Подружки мылись долго. Я слышал, как за перегородкой шумит вода, как они переговариваются и смеются, и я чувствовал, как внутри меня постепенно успокаивается пульс, как тело приходит в себя после этой бури, как напряжение, копившееся весь день, медленно уходит, оставляя после себя только тишину и усталость. Вышли они одетые, с мокрыми волосами, которые тёмными прядями прилипли к вискам, оставляя влажные следы на их плечах. Юля выглядела уставшей, но странно спокойной. В её глазах, огромных и зелёных, не было ни страха, ни ненависти, ни даже той пустоты, которую я видел в прошлый раз. Была только глубокая, животная усталость, которая появляется после сильного потрясения, когда уже не остаётся сил ни на что, кроме как просто быть, просто дышать, просто ждать, когда это закончится.

У самых ворот Полина обернулась, и я видел, как она смотрит на нас, взвешивая слова, как её глаза, привыкшие к этим играм, изучают наши лица, пытаясь понять, что будет дальше.

— Дяденьки полицейские, Юля спрашивает... Она теперь полностью рассчиталась?

Иван, уже одетый в форму, поправляя ремень, затягивая его на талии с тем самым, знакомым щелчком, посмотрел на Юлю. Его взгляд был оценивающим, как у хозяина, осматривающего скот после работы, и я чувствовал, как он изучает её, проверяя, выполнена ли работа, удостоверился ли он в том, что она усвоила урок.

— Рассчиталась, — кивнул он, и я слышал, как в его голосе звучит удовлетворение, смешанное с той самой лёгкой снисходительностью, которая появлялась у него, когда он чувствовал, что добился своего. — Полностью. Молодец.

Потом добавил, и в его голосе прозвучало то самое, знакомое, тёмное обещание, которое я знал так хорошо, которое звучало в его голосе каждый раз, когда он давал понять, что это не конец, что они всегда могут вернуться: — Но если что... она знает, где мы. И кому обратиться.

Юля вздрогнула, но кивнула, не поднимая глаз, и я видел, как её плечи опустились, словно она приняла свою судьбу, словно она знала, что это не последний раз, что она будет возвращаться снова и снова, пока мы не решим, что её долг выплачен полностью.

Они вышли, и я слышал, как их шаги, сначала громкие и уверенные, затихают в переулке, смешиваясь с ночным шумом города, с редкими голосами прохожих и далёким лаем собак. Жалюзи с грохотом закрылись за ними, отсекая нас от внешнего мира, от их уходящих фигур, от того, что осталось за пределами нашего убежища. В гараже повисла тишина, густая, как сигаретный дым, которая, казалось, заполняла каждую щель, каждый уголок, каждую неровность бетонного пола. Запах был наш, знакомый, родной — сперма, женская влага, коньяк, дешёвые духи, смешанные с запахом бензина и машинного масла, создавая тот самый, уникальный аромат, который всегда оставался после таких ночей.

Я стоял, глядя на закрытые ворота, и чувствовал, как внутри меня воцаряется странная, смешанная с облегчением пустота, которая заполняла всё моё существо, оставляя после себя только тишину и вопросы, на которые у меня не было ответов. Мы получили то, что хотели. Она расплатилась...

Глава 8. Пропажа

Неожиданно пропала Полина.

На прошлой неделе мы с Иваном очень славно потрахались. Втроём. Как в старые добрые времена, когда она только появилась в нашем гараже — смешливая, дерзкая, с этой своей белозубой улыбкой и привычкой говорить «дяденьки полицейские» так, что у нас обоих вставали члены.

В тот раз она сама нам позвонила. Не как обычно — коротко, деловито: «Дяденьки полицейские, можно приехать?», — а долго, с паузами, будто подбирала слова, будто боялась, что мы откажем. Мы договорились о встрече на вечер. Я тогда ещё подумал: голос у неё странный, мягкий, как будто она прощается. Но отогнал эту мысль. Не хотел верить. Не хотел думать, что она может уйти. Она же была нашей. Всегда была нашей.

Полина приехала, когда солнце уже село. В гараже горела только одна лампа — жёлтая, тусклая, создававшая уютный полумрак, в котором тени становились длинными, а свет ложился тёплыми пятнами на бетонный пол. Я открыл ворота, и она шагнула внутрь.

Она стояла в своём огромном балахоне — сером, мешковатом, который всегда скрывал её фигуру, делал её маленькой и почти незаметной. На ногах — старые кроссовки, шнурки развязаны, как она любила. Рюкзак за спиной — маленький, потёртый, с выцветшей нашивкой. Всё как обычно. Но что-то в ней было другое. Взгляд. Она смотрела на меня не с привычной ухмылкой — той, хитрой, с вызовом, от которой у нас обоих перехватывало дыхание. А серьёзно, даже грустно, хотя улыбалась. Уголки губ поднимались, но глаза оставались тёплыми, влажными и чуть испуганными.

От неё пахло фруктовым гелем для душа — сладким, с нотками манго и цитруса. Таким, каким пахнут девушки после душа, когда хотят быть красивыми. И это было особенно — потому что в гараже у нас всегда стояли такие же гели. Мы держали их специально для неё, для Полины и для других девочек, которые иногда приходили. Вкусные, сладкие, с запахом ягод, ванили и цветов. Чтобы после душа от них вкусно пахло, чтобы их запах оставался на коже и мы могли вдыхать его, прижимаясь к ним. Полина знала про них, всегда смеялась: «Дяденьки полицейские, у вас тут целый парфюмерный магазин». И мы действительно держали целую полку — с кокосом, с клубникой, с персиком. Это была наша маленькая романтика. Маленькая забота о тех, кто к нам приходил.

А сегодня она приехала уже чистой, намытой тем самым сладким гелем, который мы держали для неё в душе. И пахла так, как мы любили. Я вдохнул этот запах глубже — манго и цитрус, чуть ванили, — и он остался у меня в памяти. Лёгкий, тёплый, как напоминание о том, что она была здесь. Что она была нашей.

— Дяденьки полицейские, — сказала она, проходя внутрь, и голос её звучал мягче обычного, без той привычной бойкости, — я сегодня хочу с вами как в первый раз. Чтобы вы меня запомнили.

Она шагнула через порог, и я услышал, как её кроссовки тихо ступают по бетонному полу. Она остановилась, оглядела гараж — будто видела его впервые. Провела рукой по верстаку, по старому дивану, по стене, где висел наш календарь с голой девушкой. Её пальцы касались поверхностей с какой-то новой, бережной нежностью, будто она прощалась с каждой вещью, с каждым уголком этого места, которое стало ей родным. Она коснулась моей куртки, висевшей на гвозде, и задержала руку на мгновение дольше, чем нужно. Погладила рукав, будто запоминая ткань на ощупь.

Иван сидел на диване, пил чай из большой кружки с отбитым краем. Он поставил её на пол, когда увидел Полину. Переглянулся со мной, усмехнулся, но в усмешке его не было привычного сального предвкушения — что-то насторожило его. Может, её голос. Может, взгляд. А может, то, как она гладила рукой стену, как будто хотела запомнить каждую шероховатость бетона.

— Ну давай, племяшка, — сказал он негромко, — покажи, чему научилась за это время.

Она скинула рюкзак у двери — аккуратно, как будто не хотела, чтобы он упал. Потом стянула кроссовки — медленно, не торопясь, развязывая шнурки тонкими пальцами. Я смотрел на её руки — изящные, с длинными пальцами, с розовым лаком на ногтях, которого я раньше не замечал. Она всегда красила ногти ярко — вызывающе, как и всё в ней. Но сегодня лак был нежным, почти прозрачным, с лёгким перламутром. Совсем другим, не её.

Потом она подошла к дивану. Медленно. Между нами. И начала раздеваться.

Не как обычно — деловито, быстро, без лишних движений, когда мы не успевали рассмотреть детали, когда она просто стягивала балахон через голову и сразу опускалась на колени. А с нарочитой плавностью, будто танцевала. Её движения были мягкими, округлыми, завораживающими. Она подняла руки, и я увидел, как балахон натянулся на её груди, обрисовав её форму на мгновение, прежде чем она взялась за край ткани и начала стягивать его через голову.

Ткань скользнула по её телу — медленно, почти лаская каждую линию, каждый изгиб. Зацепилась на миг за плечи, обнажив их, показав выступающие ключицы. Потом упала к её ногам, тихо шурша, и легла на пол лёгкой серой грудой. Она стояла перед нами в чёрном кружевном белье, и мы замерли.

Это было не то бельё, которое она носила всегда — дешёвое, которое она покупала на рынке за двести рублей. Это было настоящее, дорогое — с мелким кружевным узором, с тончайшими бретельками, которые почти не держали грудь, а лишь намекали на неё. Чёрный цвет на её бледной коже казался особенно глубоким, контрастным, подчёркивающим каждую линию её тела.

Лифчик был с глубоким вырезом, с чашками, которые приподнимали её грудь, делая её более полной, округлой. Кружево на сосках было особенно тонким — почти прозрачным, и я видел, как они уже затвердели от воздуха и ожидания, проступая сквозь ткань тёмными, набухшими точками. При каждом её вдохе они слегка подрагивали, и я хотел дотронуться до них, почувствовать их твёрдость под пальцами.

Трусы были низкими — почти не скрывающими бёдра. Тонкие лямки врезались в её тазовые косточки, оставляя открытыми ямки на бёдрах, которые я обожал целовать. Кружево было полупрозрачным, и я видел тёмную полоску аккуратно выбритых волос, которая сходила на нет у самого входа, уступая место влажному блеску, проступающему сквозь ткань.

Она стояла перед нами, чуть склонив голову, и улыбалась — мягко, застенчиво, почти робко. Не той, дерзкой, с вызовом, а другой — тёплой, женственной, которая делала её незнакомкой. Свет падал на неё так, что тени ложились на её ключицы, подчёркивая каждую линию её тела, перетекали по изгибам груди, по плоскому животу, по впадинке у пупка. Её кожа была бледной, почти фарфоровой, с лёгким румянцем на груди и на щеках — от волнения, от возбуждения, от того, что она стояла перед нами почти голая и знала это.

Она медленно повернулась к нам спиной, и я увидел кружево лифчика, завязанное тонкой ленточкой между лопаток. Её позвоночник выступал под кожей — мягкий, плавный, создавая неглубокую бороздку, которую я провёл бы языком, если бы мог. Две ямки в пояснице, которые я целовал сотни раз, притягивали взгляд. Её ягодицы, округлые и упругие, обтянутые чёрным кружевом, слегка подрагивали при каждом её движении. Лямки трусов врезались в кожу, оставляя лёгкие розовые полоски.

Она повернулась к нам снова. Подошла на шаг ближе, и я снова вдохнул её запах — манго и цитрус, немного ванили, тот самый, который мы держали для неё на полке в душе. Он смешивался с её теплом, с её кожей, и это было лучше любых духов.

— Ну как, дяденьки полицейские? — спросила она тихо, чуть охрипшим голосом, и в нём послышалась та привычная игривость, но приглушённая, почти неслышная. — Нравится?

Я кивнул, не в силах говорить. Иван хрипло выдохнул:

— Нравится. Подойди, племяшка.

Она сделала шаг к нам. Остановилась прямо передо мной. Я сидел на диване, она стояла между моих раздвинутых ног — близко, почти вплотную. Я смотрел на неё снизу вверх, и в тусклом свете лампы её лицо казалось особенно красивым — мягкие тени ложились на скулы, подчёркивали линию губ, делали её глаза глубже и темнее.

Я медленно провёл пальцами по её бедру, по кружеву трусов, чувствуя, как она слегка дрожит под моим прикосновением. Её кожа была тёплой, гладкой.

— Ты сегодня другая, — сказал я тихо, глядя ей в глаза.

— Я хочу, чтобы вы меня запомнили, дяденьки полицейские, — повторила она, и в голосе её слышалась та же странная серьёзность. — Хорошо запомнили.

Иван поднялся с дивана, подошёл к ней сзади. Его руки легли на её плечи, большие, грубые, контрастирующие с её хрупкостью. Он провёл ладонями вниз по её рукам, потом обхватил её за талию, притягивая к себе. Она откинула голову на его плечо, закрыла глаза, и я видел, как она доверяется ему — полностью, без остатка.

— Племяшка, — сказал Иван хрипло, и в голосе его была та самая странная нежность, которая появлялась у него только с ней, — ты знаешь, что мы тебя не забываем. Мы о тебе всегда помним.

Она улыбнулась, не открывая глаз.

— Знаю, дяденьки полицейские. Но я хочу, чтобы вы помнили меня именно такой.

Её руки нашли мои. Она взяла их и положила себе на грудь — поверх кружева. Я чувствовал, как бьётся её сердце под моими ладонями, как её соски напряжены, как они упираются в мои пальцы через ткань. Она не торопилась. Она хотела, чтобы я чувствовал каждое мгновение.

Я сжал её грудь, пальцы нашли кружево, натянули его, открывая сосок. Он был тёмным, набухшим, и я наклонился, взял его в рот. Она выдохнула — тихо, с закрытыми глазами. Я водил языком по её соску, покусывал, чувствуя, как она дрожит, как её пальцы вцепляются в мои волосы.

— Да, дяденьки полицейские... — прошептала она, сбиваясь. — Да...

Иван сзади начал целовать её шею. Его губы скользили по её коже, по ямке у основания, и я слышал, как она стонет — глухо, сдерживаясь. Он спустился к плечу, к той самой родинке, которую я заметил раньше. Поцеловал её. Полина вздрогнула.

— Вы оба... — прошептала она, — я хочу вас обоих... сразу...

Она сама потянулась к моей ширинке. Её пальцы — тонкие, с нежным розовым лаком — расстегнули пуговицу, стянули молнию. Я приподнял бёдра, помогая ей стянуть брюки вместе с бельём. Мой член выскочил наружу, уже твёрдый, пульсирующий, готовый.

Она посмотрела на него, потом на меня. В её глазах — тот самый огонь, который я знал, но сегодня он был мягче. Не вызывающий, а благодарный. Как будто она хотела запомнить каждую деталь.

Иван сзади тем временем стянул с себя футболку, бросил на пол. Я слышал, как звякнул его ремень, как брюки упали на бетон. Он стоял голый, большой, грузный, и его член уже упирался ей в поясницу.

— Мы готовы, — сказал я тихо.

Полина кивнула. Опустилась на колени на ковёр между нами. Медленно. Её движения были плавными, как танец. Она оказалась на уровне наших членов, и я смотрел на неё сверху — на её светлые волосы, на кружево лифчика, которое она так и не сняла, на её лицо, поднятое к нам.

Она повернулась к Ивану, взяла его член в руку. Он уже был твёрдым, с набухшей тёмной головкой, влажной от возбуждения. Она провела пальцами по его длине, сжала у основания, потом наклонилась и взяла в рот.

Это было медленно. Не так, как она делала обычно — быстро, умело, с отточенной техникой. Сегодня она не торопилась. Она хотела, чтобы мы чувствовали каждое её движение, каждое касание языка.

Её губы обхватили головку, язык начал водить по ней — по кругу, дразня, заставляя Ивана стонать. Она засасывала, создавая вакуум, и я слышал, как он выдыхает сквозь зубы. Потом она взяла глубже, почти до самого основания, и я видел, как её щёки втягиваются, как она напрягает горло, принимая его целиком. Она держала так несколько секунд, потом начала двигать головой — вверх-вниз, вверх-вниз, с ритмом, который сводил с ума.

Её рука сжимала его яйца, массировала их, поглаживала. Иван положил руки на её голову, не надавливая, просто держась за неё, как за спасательный круг. Его дыхание стало тяжёлым, но он не кончал. Он сдерживался, хотел большего.

— Хватит, племяшка, — сказал он хрипло, отстраняя её.

Она отпустила его член, облизала губы, улыбнулась. Её рот был красным, влажным, блестящим от слюны.

Потом она повернулась ко мне. Подползла на коленях, взяла меня в руку. Её пальцы скользнули по моей длине, по головке, собирая выступившую каплю смазки. Я смотрел на неё, на то, как она проводит пальцем по моей плоти, как она изучает меня, будто хочет запомнить.

— Теперь ты, дяденька полицейский, — сказала она и взяла меня в рот.

Я чувствовал, как её язык — влажный, шершавый, невероятно живой — скользит по моей плоти. Сначала по головке, медленно, по кругу, дразня, заставляя меня сжимать край дивана пальцами. Потом вниз, по всей длине, до самого основания, оставляя за собой мокрую, прохладную дорожку, которая мгновенно нагревалась от моего дыхания.

Она делала это с наслаждением — я видел, как она получает удовольствие от каждого движения, от того, как я вздрагиваю, от того, как мой член пульсирует у неё на языке. Её голова двигалась плавно, ритмично, и я чувствовал, как её губы сжимаются вокруг меня, создавая вакуум, от которого по позвоночнику пробегали электрические разряды.

Я смотрел на неё сверху. На её лицо — прекрасное, сосредоточенное, с полузакрытыми глазами, с длинными ресницами, которые слегка подрагивали. На то, как её губы растягиваются вокруг меня, как они обхватывают мою плоть, как она засасывает, втягивая щёки, делая их впалыми. На её руки — тонкие пальцы сжимали мои яйца, массировали их, перебирали, и я чувствовал, как тепло разливается по низу живота.

Она взяла глубже. До самого горла. Я почувствовал, как её горло сжимается вокруг головки, как она сглатывает, создавая давление, от которого у меня перехватывало дыхание. На её глазах выступили слёзы — от натуги, от глубины, но она не останавливалась. Она хотела этого. Она хотела взять меня целиком.

Я чувствовал, как внутри нарастает волна. Как напряжение собирается внизу живота, как мышцы напрягаются, как дыхание становится прерывистым. Я взял её за плечи, мягко отстраняя. Она подняла на меня глаза — влажные, блестящие, с той самой искрой, которая всегда зажигалась в них, когда она смотрела на нас. Её губы были красными, припухшими от моей плоти, блестящими от слюны. Я смотрел на них и не мог отвести взгляд.

— Остановись, — сказал я, и голос мой был хриплым, почти чужим.

Она послушно отпустила меня, облизала губы, улыбнулась. Но я не дал ей отстраниться. Я взял её лицо в ладони — аккуратно, почти нежно, чувствуя, как её кожа горяча под моими пальцами. Она замерла, глядя на меня с лёгким удивлением. Я наклонился и поцеловал её.

Это был не тот быстрый, деловой поцелуй, которым она чмокала нас в щёку перед уходом. Это был настоящий поцелуй — глубокий, медленный, с языком. Я чувствовал на её губах свой вкус, смешанный с её слюной, с её теплом. Она ответила сразу — её руки легли на мои плечи, пальцы вплелись в волосы на затылке. Она притянула меня к себе, и я почувствовал, как она тает в этом поцелуе, как её дыхание становится глубже.

Я целовал её и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Это было не просто «спасибо» или «до свидания». Это было то, что я должен был сделать тогда, в тот вечер, когда она просила о тет-а-тет, а я испугался. Это было обещание, которое я не сдержал тогда — и которое хотел сдержать сейчас.

Когда я оторвался от её губ, она смотрела на меня с лёгким удивлением, с тёплой улыбкой.

Она кивнула, и в её глазах зажглось что-то — предвкушение, покорность, желание.

— Я хочу, чтобы вы вошли в меня, дяденьки полицейские, — сказала она, обращаясь к нам обоим. — Оба. Как вы любите. Я хочу чувствовать вас одновременно.

Она села на диван. Откинулась на спинку, широко раздвинула ноги, согнув их в коленях, открывая себя полностью. Я видел всё — её влагалище, влажное, розовое, пульсирующее, с набухшим клитором, выглядывающим из-под складочек. И её анус — аккуратный, сжатый, чуть розовый, готовый принять нас.

Иван поднялся, сел рядом с ней. Она повернулась к нему, закинула ногу через его бёдра, оказавшись сверху, лицом к нему. Её руки легли на его плечи, она приподнялась на коленях, взяла его член в руку, направила к своему входу. Медленно, с наслаждением, она начала опускаться на него. Я видел, как её влагалище раскрывается, принимая его, как её губы сжимаются, когда она чувствует, как он входит в неё. Она застонала — тихо, протяжно, когда он оказался внутри неё до конца.

— Да, дяденьки полицейские... — прошептала она, замирая на мгновение.

Она начала двигаться — медленно, плавно, насаживаясь на него. Её бёдра поднимались и опускались, и я видел, как член Ивана скользит в ней, блестящий, мокрый, как она сжимает его внутри себя. Её грудь слегка колыхалась при каждом движении, соски были твёрдыми, тёмными. Иван смотрел на неё снизу вверх, его руки лежали на её бёдрах, большие, грубые, сжимающие её мягкую плоть.

Я стоял рядом, смотрел на них, заворожённый. Она была прекрасна — на нём, сверху, с закрытыми глазами, с приоткрытыми губами, с той самой улыбкой, которую я запомню навсегда. Её светлые волосы разметались по плечам, и при каждом движении она откидывала голову назад, открывая шею, по которой стекал пот. Я сжимал свой член в руке, чувствуя, как он пульсирует, готовый.

Я взял со столика тюбик со смазкой, который мы приготовили заранее. Сдавил его, выдавил немного на пальцы — прохладную, скользкую жидкость. Я нанёс её на свой член, чувствуя, как от прохлады перехватывает дыхание. Потом подошёл к ней сзади, встал на колени на край дивана. Моя рука легла на её ягодицу, пальцы скользнули вниз, к её анусу. Она вздрогнула, но не отстранилась.

Я нанёс смазку на её анальное отверстие — аккуратно, пальцем, массируя круговыми движениями, чувствуя, как она расслабляется, как её мышцы сжимаются и разжимаются вокруг моего пальца. Она напряглась на мгновение, потом выдохнула, принимая меня.

— Готова? — спросил я тихо.

— Да, дяденька полицейский, — ответила она, глядя на меня через плечо. — Входи.

Я приставил головку к её анусу. Надавил медленно, чувствуя, как она принимает меня — привычно, без боли, без сопротивления. Её мышцы напряглись на мгновение, потом расслабились, впуская меня, словно она делала это сотни раз. И она делала. Мы делали. Это было наше, общее, знакомое до последнего миллиметра.

Я вошёл в неё медленно, чувствуя, как её анус обхватывает меня, как она сжимается и разжимается, привыкая к моей толщине. Внутри неё я нашёл член Ивана — через тонкую перегородку, тёплую, пульсирующую. Я чувствовал его движение, его пульсацию, его наполненность. Мы были внутри неё одновременно, разделённые лишь тончайшей стенкой её плоти.

Двойная теснота. Двойное тепло. Она принимала нас обоих, и я чувствовал, как её тело привычно подстраивается под нас, как она знает, когда напрячься, когда расслабиться, как она дышит в такт нашим движениям. Её спина выгнулась, она откинула голову назад, и я видел, как её пальцы вцепились в плечи Ивана.

— Да, дяденьки полицейские... — прошептала она, и в голосе её слышалось то самое, привычное, знакомое удовольствие. — Да...

Я замер на мгновение, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг меня, как она пульсирует, как внутри неё бьются две жизни — наша. Я чувствовал каждое её движение, каждое биение её сердца, которое отдавалось через стенки её тела прямо в мою плоть. Иван был там, внутри неё, и я чувствовал его присутствие через неё — его пульсацию, его тепло, его дыхание, которое передавалось через её тело в моё. Мы были соединены через неё, как через живой канал, как через мост, по которому перетекало наше общее возбуждение.

Она вздохнула — глубоко, протяжно, и я почувствовал, как её анус расслабился, принимая меня ещё глубже. Её тело знало нас. Знало, как подстроиться, как принять, как сжать в нужный момент. Это было не просто тело — это была память. Память о каждом нашем движении, о каждом ритме, о каждом дыхании.

Я продолжил двигаться. Медленно. Очень медленно. Толчок вперёд, и я чувствовал, как её стенки обхватывают меня, скользкие от смазки, тёплые, живые. Потом пауза — мгновение, когда я замирал внутри неё, чувствуя, как она пульсирует вокруг меня, как она дышит, как она живёт. Потом следующий толчок — глубже, и я ощущал, как внутри неё смещается член Ивана, как он двигается навстречу мне, создавая ту самую двойную тесноту, которую мы оба так любили.

— Хорошо... — прошептала она, и голос её был прерывистым, сбивчивым.

Мы замерли на мгновение, чувствуя, как она пульсирует вокруг нас, как её дыхание постепенно выравнивается. Я видел её спину, её влажные волосы, прилипшие к плечам. Иван, всё ещё внутри неё, посмотрел на меня через её плечо.

Кивнул.

Я понял без слов. Мы делали это раньше. Я медленно, осторожно начал выходить из неё, чувствуя, как её мышцы сжимаются в последний раз, прощаясь с моей плотью. Иван тоже вышел — я видел, как его член скользнул из её ануса, влажный, блестящий. Она вздохнула, чувствуя, как мы покидаем её, но не открыла глаз.

Иван взял её за бёдра, мягко приподнял, разворачивая ко мне. Она открыла глаза, посмотрела на меня, улыбнулась, но ничего не сказала. Она знала.

Я откинулся на спинку дивана, вытянув ноги. Она перекинула ногу через меня, оказавшись сверху, лицом ко мне. Её руки легли на мои плечи, она приподнялась на коленях. Мой член коснулся её входа — влажного, горячего.

Она медленно опустилась на меня, принимая в себя. Я чувствовал, как её влагалище обхватывает меня, как она пульсирует вокруг моей плоти. Она застонала — тихо, с закрытыми глазами, откинув голову назад. Её грудь оказалась прямо перед моим лицом, и я взял один сосок в рот, чувствуя, как она вздрагивает.

Она начала двигаться — медленно, плавно, насаживаясь на меня. Её бёдра поднимались и опускались, и я смотрел на неё снизу вверх — на её лицо, на её губы, на её глаза, которые были открыты и смотрели на меня. Я видел каждую эмоцию на её лице — наслаждение, благодарность, грусть, любовь.

Иван приблизился сзади. Я слышал, как он встаёт на колени позади неё, как его дыхание становится глубже. Потом я почувствовал, как его пальцы скользят по её ягодицам, как он наносит дополнительную смазку на её анус.

Она вздрогнула, но не остановилась. Её глаза встретились с моими, и я видел в них доверие. Она была готова.

Я чувствовал, как Иван приставил головку к её анусу, как он начал входить медленно. Её глаза расширились, она прикусила губу, принимая его. Я чувствовал, как внутри неё появляется что-то твёрдое, как её стенки сжимаются вокруг меня ещё плотнее. Она напряглась на мгновение, потом выдохнула, расслабляясь, впуская его до конца.

Я чувствовал, как внутри неё мы соприкасаемся — через тонкую перегородку. Двойная теснота. Двойное тепло. Она была между нами, и теперь я видел её лицо, её глаза, её губы. Я видел, как она улыбается сквозь наслаждение.

Она снова начала двигаться. Медленно, плавно, насаживаясь на нас обоих. Её бёдра двигались в такт, и я чувствовал, как каждое её движение передаётся мне и Ивану. Мы были соединены через неё, и мы двигались вместе с ней.

Я смотрел на неё снизу. На её лицо, на то, как она кусает губу, как её глаза закрываются от удовольствия, как она откидывает голову назад, открывая шею. Её руки сжимали мои плечи, её бёдра двигались в такт, и я чувствовал, как внутри неё нарастает напряжение.

Она ускорилась, и я чувствовал, как внутри меня тоже нарастает волна. Иван двигался синхронно, его дыхание становилось прерывистым. Мы были в одном ритме, в одном дыхании.

— Да, — прошептала она, и голос её дрожал. — Да, дяденьки...

И она кончила.

Всё её тело выгнулось — от макушки до пяток, пальцы впились мне в плечи, дыхание застряло в груди. Её влагалище сжалось вокруг меня так сильно, что я зарычал сквозь зубы. Пульсировало, сжималось и разжималось, высасывая, требуя, обхватывая мою плоть с каждой волной. Я видел её лицо — закатившиеся глаза, приоткрытые губы, слезу на щеке. Она вся была в этом моменте. Вся.

Одновременно с этим — её анус сжался вокруг Ивана. Я чувствовал это сквозь неё. Как он пульсирует в ней, как его член напрягается. И в тот же миг Иван кончил. Я знал это без слов — по тому, как его член дёрнулся внутри неё, по тому, как его сперма заполнила её. Горячая, густая, она смешалась с её влагой, оставаясь там, в ней. Её тело приняло его, сжалось, высасывая до последней капли.

Её тело замерло на мгновение, напряжённое, как струна. Она дрожала — мелко, часто, её дыхание застыло в груди. Потом она медленно расслабилась, обмякая на мне. Голова упала мне на плечо, я слышал, как она тяжело дышит, как её сердце бьётся рядом с моим. Из неё вытекало — из влагалища её собственная влага, из ануса — сперма Ивана. Тёплая, густая, она стекала по моим бёдрам, оставляя влажные следы.

Я всё ещё был внутри неё. Твёрдый. Готовый. Просто был в ней, чувствуя её тепло, её близость, её доверие.

Я обнял её, прижал к себе, чувствуя, как она всё ещё дрожит в объятиях оргазма. Иван медленно вышел из неё, и я слышал, как он тяжело дышит за её спиной. Она не двигалась. Просто лежала на мне, чувствуя, как наше семя медленно покидает её тело, как её пульс постепенно замедляется.

Мы сидели так, не двигаясь, не говоря ни слова. Только дыхание. Только тишина гаража. Только её тепло между нами. Я чувствовал, как она медленно приходит в себя, как её дыхание становится глубже, как она тает на моих руках. Мой член всё ещё был в ней, твёрдый, пульсирующий, готовый.

Я взял её за бёдра, осторожно приподнял, помогая слезть с меня. Она послушно поднялась, и я почувствовал, как мой член выскользнул из неё — влажный, напряжённый, требующий завершения. Я посадил её на диван рядом, она откинулась на спинку, глядя на меня.

— Я сейчас, — сказал я, вставая.

Я быстро прошёл в душевую, открыл кран, подставил руки под тёплую воду. Взял гель — тот самый, манго и цитрус, — и намылил член. Торопливо, нетерпеливо, смывая с себя её влагу, её тепло, её запах. Я хотел поскорее вернуться к ней. Хотел, чтобы она взяла меня в рот. Хотел чувствовать её губы, её язык, её руки. Я сполоснулся, вытерся насухо и вышел.

Она сидела на краю дивана, голая, с влажными после душа волосами, смотрела на меня, на мой чистый член, пахнущий тем же гелем, что и она. В её глазах — понимание, желание, благодарность. Я сел на диван рядом с ней, откинулся на спинку. Моя рука легла на её колено, погладила.

Она поняла без слов.

Медленно, плавно, она сползла с дивана на колени на ковёр — на то самое место, где стояла сотни раз. Она оказалась между моих ног, и я смотрел на неё сверху — на её влажные волосы, на её лицо, на то, как она кладёт руки мне на колени, как её пальцы скользят по моей коже, поднимаясь всё выше.

Она взяла мой член в руки. Чистый, гладкий, пахнущий гелем. Провела пальцами по нему, по головке, собирая выступившую каплю. Посмотрела на меня снизу вверх — и улыбнулась. Той самой улыбкой.

Потом она наклонилась и взяла меня в рот.

Это было медленно. Сказочно. Словно она хотела продлить каждое мгновение. Её язык скользнул по головке — влажный, шершавый, живой. Она обвела его по кругу, потом провела по всей длине, снизу вверх, оставляя влажную дорожку. Потом снова — медленно, с наслаждением.

Я смотрел на неё. На её лицо — спокойное, сосредоточенное, с полузакрытыми глазами. На её губы, которые обхватывали мою плоть, нежно, бережно. На то, как она засасывала, создавая вакуум, и я чувствовал, как внутри нарастает волна.

Она взяла глубже — до самого горла. Я почувствовал, как её горло сжимается вокруг головки, как она сглатывает. Она держала так, потом начала двигать головой — вверх-вниз, медленно, ритмично, и я чувствовал каждое её движение, каждый миллиметр её языка, каждое касание её губ.

Её руки гладили мои бёдра, сжимали, массировали. Она была полностью погружена в этот момент — в меня, в мой вкус. Я чувствовал, как внутри нарастает спазм.

— Я кончаю, — выдохнул я.

Она не остановилась. Она взяла меня до самого основания, и я кончил ей прямо в горло. Горячо, долго, чувствуя, как она сглатывает, принимая всё до последней капли. Я кончал, чувствуя, как она сосёт, высасывая меня до конца. Потом я вышел из её рта, и она облизала губы, улыбнулась.

Она откинулась назад, вытерла губы ладонью. Её лицо было мокрым от слёз и спермы, но она улыбалась. Волосы, всё ещё влажные после душа, прилипли к вискам — и она пахла нашим потом, нашим сексом, всем тем, что мы только что разделили.

Она посмотрела на свои руки, на свои колени, испачканные нашими следами. Засмеялась — тихо, смущённо.

— Дяденьки полицейские, — сказала она, — можно я схожу в душ? Хочу уйти чистой.

Я кивнул. Она поднялась с колен, и я видел, как её ноги всё ещё слегка дрожат. Она прошла за перегородку, и я услышал, как зашумела вода. Тёплая. Ласковая. Я смотрел на её силуэт через матовое стекло — как она стоит под струями, как её руки скользят по телу, смывая всё, что осталось от нас.

Вода журчала долго. Потом стихла. Я слышал, как шуршит полотенце, как она вытирается. Потом она вышла.

Волосы её были мокрыми — тёмными от воды. Кожа парила, на ней выступили капли, которые она не вытерла до конца. Она была чистой. Пахла тем же гелем — манго и цитрус, — и мне казалось, что этот запах останется со мной навсегда. Она взяла с полки полотенце, промокнула волосы, вытерла лицо.

Потом она вышла к нам. На ней не было ничего — только влажная кожа и капли воды на плечах. Она стояла перед нами, голая, чистая, и улыбалась. Той самой улыбкой, которую я запомню навсегда.

Она начала одеваться — медленно, будто не хотела уходить. Сначала красивое бельё — кружево снова легло на её тело, скрывая то, что мы только что целовали. Потом балахон — серый, мешковатый, тот самый, в котором она пришла. Она надела его, застегнула пуговицы одну за другой, и стала снова той Полиной, которую мы знали.

Она подошла ко мне, поцеловала в щёку. Подошла к Ивану — он сидел на диване, молчал, смотрел на неё — поцеловала и его.

— Спасибо вам, дяденьки полицейские, — сказала она уже у двери. — Я вас не забуду.

И ушла.

Я смотрел на закрывшиеся ворота и не придал значения её словам. Она всегда говорила иначе. Всегда — «до свидания, дяденьки полицейские». С улыбкой, с той самой бесшабашной интонацией, которая означала, что она вернётся. Что мы увидимся завтра, послезавтра, через неделю. Это было её привычным ритуалом, её паролем, знаком того, что она — наша. Что она есть. Что она придёт снова.

А тут — «я вас не забуду». Я не понял тогда. Не услышал разницы. Не почувствовал, что это — не «до свидания». Это — «прощайте».

Я вспомнил это потом. Через неделю. Через две. Когда телефон молчал, когда её номер исчез из сети, когда мы поняли, что она ушла не на день и не на два. Тогда я вспомнил, как она стояла у двери, как смотрела на нас, как говорила: «Я вас не забуду».

Не «до свидания». Не «увидимся». А «я вас не забуду».

Она прощалась. Она знала. А я — нет.

Мы остались сидеть, курить, обсуждать, какая она классная. Иван был доволен, смеялся, хлопал меня по плечу.

Прошла неделя. Потом вторая.

Ни звонков, ни привычного «дяденьки полицейские» в динамике. Тишина. Она навалилась на гараж бетонной плитой, заполнила каждую щель, каждую трещину в старых стенах. Я ловил себя на том, что прислушиваюсь — вот-вот раздастся стук в ворота, вот-вот мелькнёт в щели жалюзи знакомая фигура. Но никто не стучал.

Иван ходил злой. Не просто раздражённый — глухо, тяжело злой, как медведь, у которого отняли берлогу. Он пинал пустые банки из-под пива, они с грохотом катились по бетонному полу, ударялись о стены и затихали. Курил одну за другой, не вынимая сигарету изо рта, пока она не догорала до фильтра.

Она звонила сама. Всегда. Каждые два-три дня. Коротко, деловито: «Дяденьки полицейские, я жива, целую». Иногда — с просьбой: «Можно сегодня приехать? Соскучилась». А бывало — растерянно, срывающимся голосом: «Дяденьки, у меня тут проблема... помогите». И мы приезжали. Всегда. Помогали. Это было наше — её зов, наш ответ, негласный договор.

Теперь — тишина. Мы не выдержали. Первым не выдержал я. Я сам позвонил.

Сначала длинные гудки, потом короткие — «абонент временно недоступен». Перезванивал снова и снова, будто мог заставить телефон зазвенеть силой воли. Через день её номер просто пропал из сети. «Абонент временно заблокирован». Это слово резануло хуже ножа. Я представил, как она вынимает сим-карту — в мусорку на вокзале, или в реку с моста, или просто ломает пальцами, пока такси увозит её в новую жизнь.

— Может, у неё телефон сломался? — спросил я, хотя сам не верил.

— Сломался, — буркнул Иван, не глядя на меня. — У неё всё ломается, кроме одного места.

Он хрипло рассмеялся — хрипло и невесело. Смех вышел натужным, без прежнего сального удовольствия, без той животной радости, которая обычно пёрла из него, стоило только заговорить о Полине. Теперь он злился, но злился не на неё — а на себя. На свою беспомощность. Мы оба знали: Полина не пропадала так надолго. Даже когда у неё были дела, она отзванивалась через день, присылала короткие смс с дурацкими смайликами — «дяденьки полицейские, я жива», или просто открытку с котиком. А тут — вакуум.

На второй неделе я через полицейскую систему нашёл номер её матери. Позвонил, представился, что хочу опросить её как свидетельницу по одному делу. Мать говорила спокойно, даже безразлично, но я почувствовал в её голосе что-то странное — будто она знала больше, чем говорила.

— Она уехала, — сказала мать. — Куда — не знаю. Сказала, что собралась и уезжает. Собрала рюкзак за полчаса, ничего не объяснила. Сказала только: «Мама, я позвоню, как устроюсь». И всё. Ни адреса, ни телефона нового.

Она помолчала, и я услышал, как она вздыхает.

— Она что, в бегах? — Иван нахмурился, когда я пересказал разговор. — У неё же нет проблем с законом?

— Не было, — ответил я. — Только с нами.

Он замолчал. В гараже повисла та тишина, которая бывает только между людьми, знающими друг о друге слишком много. Я видел, как его челюсть сжалась, как заходили желваки на скулах. Он понял, что я имею в виду. Мы оба знали: мы были её главным «делом». Её секретом. И если она сбежала, то сбежала от нас.

— Она же всегда с удовольствием, сама напрашивалась, — сказал я, тихо, почти шёпотом.

— Да, без неё хреново, — ответил Иван, и в голосе его впервые за все эти дни мелькнула та старая, горькая искренность, которую он прятал за грубостью. — Я привык к ней. Соска хорошая.

Я не нашёл слов. Мы сидели и курили до утра.

На третью неделю я вспомнил про Юлю. У меня остался её номер — я записал его в тот вечер, когда она просила о тет-а-тет. Тогда я подумал: «пригодится».

Я набрал номер. Она ответила после третьего гудка. Голос был спокойным, даже равнодушным, как у человека, который уже пережил всё, что мог, и теперь его ничем не удивить.

— Юля, это Андрей. Из гаража. Нам нужно встретиться.

Пауза. Слишком долгая. Я уже думал, что она бросит трубку, скажет: «Забудь мой номер», или просто положит трубку, и всё. Но она молчала — я слышал только её дыхание, ровное и тяжёлое.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Завтра в пять. Сквер у Дворца культуры. У фонтана.

Она сбросила звонок, не попрощавшись.

Я приехал вовремя. Выключил двигатель, вышел из машины и прошёл к скамейке у фонтана. Весна уже вступила в свои права, но фонтан всё ещё был сухим — его включали только в мае, к праздникам. Вокруг было пусто: ни детей, ни мамашек с колясками, ни влюблённых пар. Только серое небо, прибитая к асфальту прошлогодняя листва и сырой ветер, который гнал по дорожкам мелкий мусор.

Я сел на скамейку, закурил. Не знал, что скажу ей. Что Полина уехала? Что мы её искали? Что гараж опустел? Или что я хочу извиниться за тот вечер, когда она смотрела на меня с укором, а я пожал плечами и сделал вид, что не понял?

Она опоздала на десять минут. Я увидел её издалека — она шла по аллее неторопливо, но не той, прежней, дрожащей походкой, какой выходила из гаража в последний раз. Тогда она ступала осторожно, будто каждое движение причиняло боль, пряталась за мокрыми волосами, не поднимала глаз. Сейчас она шла иначе.

Юля была в лёгком платье — простом, ситцевом, в мелкий белый цветок. Оно колыхалось на ветру, обрисовывая её фигуру. Волосы, светлые, немного отросшие, были распущены и падали на плечи мягкими волнами. Без косметики. Без той защитной маски, которую она носила в гараже. Лицо её было бледным, но не больным — скорее прозрачным, как у человека, который много думает и мало спит. Под глазами залегли синие тени, но взгляд — я заметил это, когда она подошла ближе — был спокойным. Не загнанным, не испуганным. Уставшим. Выцветшим, как старая фотография.

В ней появилось что-то новое, чего раньше не было. Не внешне — те же черты, те же чуть припухшие губы, тот же прямой нос, — а в том, как она держалась. Как сидела, как смотрела. В глазах исчезла та детская искра, которая была раньше — испуганная, злая, живая. Теперь они были спокойными. Слишком спокойными. Как у человека, который уже не ждёт от жизни чуда. Который просто принял всё, что с ним случилось.

Она села рядом, но не близко. Оставила между нами расстояние, которого раньше не было. Не глядя на меня, уставилась на сухой фонтан.

— Ты по поводу Полины? — спросила она.

Голос её был ровным, почти безжизненным. Ни дрожи, ни наигранной бодрости. Просто констатация факта.

— Да. Она пропала. Мы не можем дозвониться.

Юля усмехнулась — без злости, без удовольствия. С горькой иронией человека, который знает ответ на вопрос, который ему задают, и этот ответ ему не нравится.

— Она уехала. В Таиланд.

Я моргнул. Слова не укладывались в голове. Таиланд? Полина? Та, которая жила в съёмной комнате, донашивала чужие вещи и брала у нас по пятьсот рублей «на такси»? Уехала в Таиланд?

— С кем?

— С парнем. Он айтишник, нашёл удалённую работу, решил перебраться туда на год-два. Полина сказала, что хочет попробовать, что ей надоело здесь, что она хочет начать новую жизнь. Она боялась вам сказать. Думала, вы не отпустите. Или начнёте искать, уговаривать, угрожать.

Она перевела дыхание. Я смотрел на её профиль — чистый, спокойный, почти безжизненный. Она говорила о Полине так, будто рассказывала о чужом человеке.

— Она просила передать вам... — Юля запнулась, сглотнула, — спасибо. Сказала, что вы были лучшими мужчинами, что у неё были.

Я сидел, глядя на сухой фонтан. Внутри было пусто. Не злость, не обида — тупая, серая тоска. Как будто вынули что-то важное из механизма, и он перестал работать. Я представил Полину в аэропорту — с рюкзаком, с той самой улыбкой, которую она носила как маску. И мне показалось, что она улыбалась, когда проходила через выход на посадку.

Юля встала, поправила сумку. Её пальцы чуть дрожали.

— Всё? — спросила она, глядя на меня сверху вниз.

Я поднял голову, встретился с ней взглядом.

— Если что-то узнаешь о ней, дай знать.

Она кивнула.

— Хорошо.

Я смотрел ей в спину. Платье колыхалось при каждом шаге, обрисовывая её бёдра — те самые, которые я помнил, которые сжимал в ладонях. Её волосы качались в такт шагам. Она уходила, не оборачиваясь.

Я хотел окликнуть её. Сказать что-то — извиниться, попросить прощения, объяснить, почему я тогда не сдержал обещание. Но слова застряли в горле. Я просто сидел и смотрел, как она исчезает за поворотом аллеи.

Потом достал ещё одну сигарету, закурил. Сидел, глядя на пустой фонтан, и чувствовал, как внутри всё рассыпается. Как будто вместе с ней уходила последняя ниточка, связывающая меня с тем миром, где мы были живыми.

А потом пришли воспоминания.

Я вспомнил, как она пришла в гараж в первый раз — испуганная, с красными глазами, с дрожащими руками. Как она сказала, что у неё проблема. Как я согласился помочь. Как она спросила, чем может отплатить. И как я, не думая, ответил: «Ты знаешь чем».

Я вспомнил, как она стояла передо мной, голая, впервые, смущаясь, пряча глаза. Как дрожали её колени, когда она раздвигала ноги на старом диване. Как пахло от неё — дешёвыми духами и страхом. Как я взял её, осторожно, медленно, и чувствовал, как она сжимается вокруг меня в первый раз. Как на губах у неё был солёный привкус слёз, когда я целовал её.

Я вспомнил, как она стояла на коленях на ковре, как брала меня в рот — неловко, сбивчиво, но старательно. Как она смотрела на меня снизу вверх, когда я положил руку на её голову. Как на её губах блестела слюна в свете лампы.

Я вспомнил тот вечер, когда договорились о встрече тет-а-тет. Когда мы остались вдвоём — без Ивана, только я и она. Как она лежала на диване, как смотрела на меня с надеждой, как я поцеловал её и вошёл в неё. Медленно. Нежно. Как она кончила, вцепившись в мои плечи, и прошептала: «Спасибо».

Я вспомнил, как она снова вошла в гараж — и замерла, увидев Ивана. Как надежда в её глазах погасла, сменилась растерянностью, потом разочарованием. Как она посмотрела на меня — молча, с укором, и я отвёл взгляд. Я не выдержал её взгляда. Я промолчал. Не сказал ни слова в свою защиту. Просто стоял и смотрел, как Иван берёт её за талию, как сажает на диван, как она, подчиняясь, принимает его.

Я вспомнил, как Иван вошёл в неё сзади. Как она застонала, прикусив губу. Как я стоял рядом, сжимая свой член, глядя, как он двигается в ней. Как она посмотрела на меня, и в её глазах было не злость — разочарование. Как я взял смазку, как она кивнула, разрешая, и я вошёл в её анус, чувствуя сквозь неё пульсацию Ивана. Двойная теснота. Двойное тепло. Её стоны, её пальцы, впившиеся в плечи Ивана. Её взгляд на меня — сквозь боль и удовольствие. И её шёпот после: «Ты обещал». А я не ответил.

От этих воспоминаний в паху заныло. Тупой, ноющей тяжестью, которая разлилась по низу живота. Я сжал зубы, выдохнул, прогоняя картинки. Смотрел на пустой фонтан, на серое небо, на листья, которые ветер гнал по асфальту.

Она ушла. Все они ушли.

Я затянулся сигаретой, чувствуя, как дым обжигает горло, и пытался понять, что осталось у меня внутри — пустота или всё ещё тот огонь, который зажигали они.

Вернулся в гараж поздно вечером. Иван сидел на диване, перед ним стояла наполовину пустая бутылка водки. Он не пил — просто держал её в руке, смотрел в одну точку.

— Ну? — спросил он, не поворачивая головы.

Я сел рядом, взял у него бутылку, сделал глоток. Водка обожгла горло, но не согрела. Рассказал всё. Про Таиланд, про айтишника, про её слова. Иван слушал молча. Не перебивал. Дослушал до конца, поставил пустую бутылку на пол.

— Съебала, значит, — сказал он тихо. — Ну и хрен с ней.

Он замолчал. Потом добавил, и в голосе его впервые за все эти дни мелькнула та старая, горькая искренность, которую он прятал за грубостью:

— Хорошая девочка была...

Глава 9. Стриптизёрши

Звонок от Юли застал меня на дежурстве. Я сидел в патрульной машине, Иван курил в открытое окно, мы объезжали спальный район. День был серый, душный. Я смотрел в лобовое стекло на пустые дворы и думал о том, как же быстро летит время. Телефон завибрировал в кармане куртки. Я достал, глянул на экран — Юля. На секунду замер. Мы не говорили с того дня у фонтана. Нажал «принять».

— Андрей, — голос её был напряжённым. Слишком напряжённым. — У меня проблемы. И не только у меня.

Я выпрямился на сиденье. Иван покосился, притушил сигарету.

— Говори.

— Я подрабатываю в ночном клубе «Валенсия». Консумацией. Сижу с клиентом, пью сок, он покупает дорогой алкоголь, развожу его на деньги. В тот вечер пришёл мужик. Пьяный уже, когда сел. Я сидела с ним одна, потом между стриптиз-танцами подсели три танцовщицы из нашего клуба. Мы просто сидели, смеялись, пили. Он пил, мы — сок. Он сам набрался, отключился за столом. Охранник его знает, позвонил, за ним приехала его личная охрана. Забрали его, он даже не проснулся. Мы разошлись по домам. А утром мне позвонила Света. Сказала, что к ней приехала полиция. Арестовали. Ко мне тоже приехали. Взяли всех. Клиент очнулся и заявил, что у него пропал кошелёк с приличной суммой. Десять тысяч долларов, Андрей. Сказал, что мы подсыпали ему клофелин и обокрали его. Написал заявление. Мы даже не поняли, что происходит, когда нас повезли в отдел.

Я молчал, сжимая трубку.

— Допрашивали до ночи. Открыли дело. Сначала по статье о причинении вреда здоровью, потом добавили воровство. Отпустили под подписку о невыезде. Следователь сказал, что это уголовное дело. Что если докажут, нам грозит срок.

— Как фамилия следователя? — спросил я.

— Казаков. Максим Сергеевич Казаков.

Я кивнул. Имя знакомое.

— Кто этот мужик?

— Олег Валерьевич. Фамилию не знаю. Охрана называла его по имени. Бизнесмен. Говорят, крутой.

— Встретимся, — сказал я. — Через час. В той же кофейне у парка. Расскажешь всё подробно.

— Хорошо.

Она помолчала.

— Спасибо, Андрей.

— Не благодари. Я ещё ничего не сделал.

Я сбросил звонок. Убрал телефон. Повернулся к Ивану.

Иван посмотрел на меня. В его глазах мелькнула та самая привычная усмешка.

— А чего ты хочешь? Помочь ей?

— Хочу.

— Значит, поможем. Она же сказала — они не виноваты. Надо вытаскивать. Тем более, за помощь они рассчитаются. Как обычно рассчитываются девушки в таких ситуациях. Ты же знаешь.

Я посмотрел на него. В его глазах — привычная искра.

— Ты про что?

— Про то, что они будут благодарны, Андрюх. А благодарность девушек в таких делах — она конкретная. Понятная.

Он завёл двигатель.

— Поехали. Подброшу тебя до кофейни?

***

Юля уже ждала. Она была бледной, взволнованной, но как всегда красивой — даже в этой усталости, даже с тёмными кругами под глазами. Волосы собраны в небрежный хвост, пальцы сжимают чашку с остывшим чаем.

— Рассказывай ещё раз, — сказал я. — С самого начала. Все детали.

Она кивнула и начала говорить. Снова про тот вечер, про клиента, про Свету, Иру и Катю. Про то, как он пил, как отключился, как приехала охрана, как утром пришла полиция. Про допросы, про подписку, про следователя Казакова. Голос её дрожал, но она говорила чётко, стараясь не пропустить ни одной детали.

— Андрей, — закончила она, глядя мне в глаза, — я клянусь. Мы не виноваты. Мы не брали его деньги. Мы не сыпали ему ничего. Он сам всё просадил или потерял, а теперь хочет, чтобы мы ответили.

Я слушал молча.

Она опустила глаза, помяла край толстовки. Потом подняла их снова — в них появилась какая-то новая, твёрдая решимость.

— Я уже намекнула Свете, Ире и Кате, — сказала она тихо. — Сказала, что у меня есть знакомые полицейские, которые могут помочь. И что если вытащите нас из этого дела... мы рассчитаемся. По-нашему. По-женски.

Она смотрела на меня, не отводя взгляда. В её глазах не было игры — только усталость и отчаянная надежда.

— Они согласны, Андрей. Все трое. Мы будем вам благодарны. Ну ты понимаешь...

Я откинулся на спинку стула, глядя на неё. В голове мелькнул Иван с его усмешкой. «За помощь они рассчитаются. Как обычно».

— Я сделаю всё, что смогу, — сказал я. — Не ради этого. Потому что вы не виноваты.

Она улыбнулась — слабо, но искренне.

— Знаю. Поэтому я и позвонила тебе. Не кому-то другому. А тебе.

Я допил кофе, поднялся.

— Завтра я поговорю со следователем. Не выключай телефон.

Она кивнула. Я вышел на улицу. Начинало темнеть, зажигались фонари. Я сел в машину и долго сидел, глядя на огоньки кофейни, где за окном всё ещё сидела Юля.

И думал о том, что Иван, возможно, был прав.

***

Я допил кофе, поднялся.

— Завтра я поговорю со следователем. Не выключай телефон.

Она кивнула. Я вышел на улицу. Начинало темнеть, зажигались фонари. Я сел в машину и долго сидел, глядя на огоньки кофейни, где за окном всё ещё сидела Юля. Она смотрела в одну точку, обхватив чашку ладонями, и в этом жесте было столько отчаяния, что у меня сжалось внутри. Маленькая, беззащитная, уставшая. И в то же время — сильная. Достаточно сильная, чтобы позвонить мне. Достаточно сильная, чтобы предложить то, что предложила. Я закурил, выпустил дым в приоткрытое окно. В голове крутился разговор с Иваном. Его усмешка, его слова: «За помощь они рассчитаются. Как обычно». Я тогда отмахнулся, сказал, что мне не нужна их благодарность. А теперь сидел и думал — а что, если он был прав? Что, если я сам себя обманываю, думая, что помогаю просто так, по доброте душевной? Что, если в глубине души я тоже жду этой благодарности? Я посмотрел на свои руки, сжимающие руль. Пальцы дрожали. Не от холода. От того, что я не знал, какой ответ хочу услышать от самого себя. Я затушил сигарету, завёл двигатель и поехал в отдел. И всю дорогу перед глазами стояла Юля — её бледное лицо, её усталые глаза, её голос, когда она сказала: «Я намекнула девочкам. Они согласны. Мы будем вам благодарны. Как вы привыкли».

***

На следующий день я пришёл в районный отдел к Казакову. Следователя Михаила Казакова я знал ещё со школы — он учился в параллельном классе. После школы я пошёл в армию, он — в полицейскую школу. Теперь он следователь, старший лейтенант. Я тоже старший, но сержант. Мы не дружили, но были в хороших отношениях. Я постучал, зашёл. Он сидел за столом, рылся в бумагах, поднял голову, узнал, кивнул, указал на стул.

— Садись, Андрюх. Давно не виделись.

Я сел. Он отложил бумаги, откинулся на спинку, сложил руки на груди.

— Слушаю.

Я рассказал всё, что знал. Про Юлю, про других девушек, про клуб, про Калинина. Про то, как клиент напился, отключился, как утром заявил о пропаже денег, про клафелин, которого не было. Про то, что девушки сидят под подпиской и боятся срока. Казаков молчал, пока я говорил. Только постукивал ручкой по столу — раз, два, три. Потом откинулся на спинку стула, посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.

— Андрей, дело, конечно, неоднозначное. Клофелина в крови у потерпевшего нет, поэтому главное преступление отпадает. Остаётся только кража денег. Но он сам напился, и есть свидетели, что в клуб пришёл уже сильно пьяным. Поэтому, возможно, сам потерял кошелёк. В общем, у меня есть возможность закрыть это дело.

Он замолчал. Посмотрел на меня внимательно, с прищуром.

— Но... зачем тебе это надо? Вроде там твоих родственниц нет. Девки красивые, я видел. Скорее всего, любовница.

Я молчал, глядя в ответ. Он усмехнулся, покачал головой, потом наклонился вперёд, понизил голос.

— И мне есть интерес, Андрюх. Запал там на одну рыженькую. Юлия Смирнова.

Он посмотрел на меня. В глазах — знакомая, давно забытая искра, которую я видел только в гараже, когда мы с Иваном обсуждали девочек.

— Намекни ей, что если хочет на свободу с чистой совестью, то пусть ублажит меня. Сам понимаешь, Андрюх. Жена приелась, а тут такая конфетка. Что как вспомню про неё, член штаны распирает.

Он хрипло рассмеялся, откинулся на спинку стула, развёл руками, показывая, что ничего личного — просто бизнес. Я смотрел на него молча. Вспомнил Юлю в кофейне. Её бледное лицо, дрожащие пальцы, отчаянную надежду в глазах. Потом представил её здесь, в этом кабинете. С этим человеком. С тем, как он будет смотреть на неё, как будет говорить, как будет прикасаться.

— Я поговорю с ней, — сказал я, и голос прозвучал глухо. — Скорее всего, договорюсь.

Казаков одобрительно кивнул, хлопнул меня по плечу.

— Вот и хорошо. Ты всегда был деловым, Андрюх. Звони, когда будет готово. Я подготовлю бумаги и закрою дело. И девки будут на свободе. Все четверо.

Он улыбнулся, и в улыбке этой было что-то плотоядное, жадное. Я встал, кивнул на прощание и вышел из кабинета. Закурил в коридоре, глядя в окно на серое небо. В голове крутились слова Казакова. И лицо Юли. Я достал телефон, посмотрел на её номер. Пальцы замерли над кнопкой вызова. Я вспомнил, как она смотрела на меня в кофейне. Как сказала: «Я намекнула девочкам. Они согласны. Мы будем вам благодарны. Как вы привыкли». Она сама это предложила. Сама. Без моего намёка. Значит, она готова. Значит, она знает, на что идёт. Я нажал «вызов». Трубку взяли после второго гудка.

— Андрей? — голос её был тихим, напряжённым.

— Юля, я поговорил со следователем. Он готов закрыть дело. Но есть одно условие.

Я замолчал. Она молчала тоже. Тишина в трубке была плотной, тягучей.

Я почувствовал ревность. Странную, острую, неожиданную. К Ивану я никогда не ревновал — мы делили девочек в гараже, это было привычно, почти ритуально, как общий ужин или совместная выпивка. Когда он брал их, когда они стонали под ним, когда он кончал в них и выходил, удовлетворённый и грузный, я не чувствовал ничего, кроме привычного соревновательного азарта. Мы были партнёрами, мы делили всё поровну, и девушки знали, что к нам приходят только вдвоём. Это было правилом. Это было удобно. Но к Михаилу... к этому старому знакомому, который смотрел на меня с плотоядной улыбкой и говорил про Юлино тело как про вещь, которую можно получить в обмен на подпись... к нему я почувствовал. Ревность. Горькую, кислую, которая обожгла изнутри, поднялась откуда-то из живота и сжала горло. Я представил, как он будет смотреть на неё. Как его руки будут касаться её. Как она будет стоять перед ним — бледная, испуганная, но красивая, всегда красивая, даже когда боится. И от этого в груди закипала злоба, которую я не мог объяснить. Я вышел из отдела, закурил, посмотрел на телефон. Потом набрал номер Казакова. Он ответил сразу.

— Андрюх, что-то забыл?

— Егор, я перезвонил уточнить. Когда?

Он усмехнулся.

— Завтра. В восемь вечера. Гостиница "Центральная", номер комнаты потом тебе скину. И чтобы была красивой.

— Она придёт, — сказал я. — Я передам.

Я помолчал. Ревность всё ещё жгла изнутри, и я не мог сдержать то, что вырвалось следом.

— Егор, ты скажи ей, что поможешь. Что дело закроешь. Чтобы она не сомневалась.

— Конечно, скажу, — хмыкнул он.

— И ещё, — я затянулся, выпустил дым, и голос стал жёстче, — другими девушками займусь я. Пусть Юля знает, что я тоже не просто так в это влез. Чтобы они не расслаблялись.

Казаков рассмеялся, и в смехе его было понимание — он всё понял. Понял, что я не просто так прошу это сказать. Что мне нужно, чтобы она знала — я тоже часть сделки. Чтобы она не думала, что я бескорыстный спаситель.

— Ну ты даёшь, Андрюх. Значит, договорились. Ты забираешь троих, я — рыженькую. Все при деле.

— Договорились, — сказал я и сбросил звонок.

Я набрал Юлин номер. Она ответила после первого гудка — будто ждала, будто сидела и смотрела на экран, зная, что я позвоню.

— Андрей?

— Завтра. В восемь вечера. Гостиница "Центральная", номер комнаты потом тебе перезвоню.

Она молчала. Я слышал её дыхание — ровное, спокойное, слишком спокойное. Словно она уже приняла это, уже перестала бороться, уже сдалась.

— Я передал ему, что он скажет тебе, что поможет, что закроет дело. Чтобы ты не сомневалась, — сказал я. — И ещё... я сказал ему, что другими девушками займусь я. Чтобы они знали, что я тоже не просто так. Чтобы не расслаблялись.

Она снова помолчала. Потом ответила, и голос был ровным, спокойным, как у человека, который уже всё решил и не собирается менять решение.

— Я поняла. Скажу им. Они будут готовы.

— Юля...

— Что?

— Ты уверена?

Она тихо, горько рассмеялась.

— Нет, Андрей. Но выбора у меня нет. Ты же знаешь. У меня никогда не было выбора.

Я закрыл глаза. Вспомнил её в кофейне. Вспомнил, как она смотрела на меня, как сжимала чашку, как её пальцы дрожали.

Я сжал трубку. Ревность обожгла горло, но я взял себя в руки. Нужно было сказать ей правду. Ту правду, которая звучала грязно, но была единственным выходом.

— Юля, я должен тебе кое-что сказать. Следователь поставил условие. Он закроет дело, если я договорюсь с потерпевшим. Я и Иван это сделаем. Мы встретимся с Калининым, поговорим с ним по-мужски, убедим забрать заявление. Он согласится. Я знаю, как с такими работать.

Она молчала. Я слышал её дыхание — ровное, но я знал, что она слушает каждое слово.

— Но за это, — продолжал я, и голос стал жёстче, — ты и твои подруги будете должны нам. Не Казакову. Нам. Мне и Ивану. Ты ведь сама предлагала. Сама сказала, что они согласны. Что мы рассчитаемся по-вашему, по-женски.

Тишина в трубке была тягучей, плотной. Потом она ответила, и голос был ровным, спокойным, как у человека, который уже всё решил и не собирается менять решение.

— Я поняла, Андрей. Я скажу им. Мы будем готовы. Все четверо. Когда?

— Завтра. Я позвоню, скажу время. Мы встретимся в гараже. Как раньше.

Она помолчала. Потом ответила, и в голосе её не было удивления. Только усталость.

— Хорошо. Мы придём.

— Юля...

— Что?

— Ты уверена?

Она тихо, горько рассмеялась.

— Нет, Андрей. Но выбора у меня нет. Ты же знаешь.

Я закрыл глаза. Вспомнил её в кофейне. Вспомнил, как она смотрела на меня, как сжимала чашку, как её пальцы дрожали.

— Завтра я заеду за тобой. Отвезу в гараж.

— Лучше не надо, — сказала она, и в голосе мелькнула та самая усталость, которую я так хорошо знал. — Я приду сама. Так будет правильнее.

Я сжал трубку. Ревность снова обожгла горло, и я едва сдержал слова, которые рвались наружу. Слова о том, что я могу остановить это. Что я могу приехать и сказать Егору — нет. Что я могу забрать её и найти другой способ. Но я молчал. Потому что другого способа не было.

— Как скажешь.

— До завтра, Андрей.

Она сбросила звонок. Я убрал телефон в карман, закурил. Стоял на крыльце отдела, глядя в серое вечернее небо, и думал о том, что только что переступил черту, которую сам себе нарисовал. Что завтра она придёт в гараж. Ко мне. К Ивану. И я сам ей это сказал. Сам передал. Сам позвонил Егору и согласился на его условия. И теперь не мог отмотать время назад. Я выбросил окурок, сел в машину. Перед глазами — её лицо в кофейне. Бледное, уставшее, но красивое. Всегда красивое. Даже когда она смотрела на меня с отчаянием, даже когда говорила, что у неё нет выбора.

***

Я завёл двигатель и поехал в гараж. Там было пусто и темно. Иван уже ждал меня. Сидел на диване, курил, ухмылялся.

— Ну что, Андрюх, — сказал он, выпуская дым. — Договорился?

— Договорился, — ответил я. — Придут. Никуда не денутся.

Иван довольно усмехнулся, откинулся на сиденье.

— Я же говорил. Всегда так. Девки, когда им нужна помощь, всегда находят, чем отблагодарить. И отблагодарить по-настоящему. По-честному. Без обмана.

Он повернулся ко мне, и в глазах его горел тот самый огонь, который я так хорошо знал. Предвкушение. Жадное, нетерпеливое, почти животное.

— Четыре штуки, Андрюх. Четыре. Мы такого давно не устраивали. Ты только представь... Они будут наши. Все четыре. Каждая знает, зачем идёт. Каждая готова. Потому что другого выхода у них нет.

Он хрипло рассмеялся, покачал головой, закурил новую сигарету.

— Это будет классно. Мы с тобой такое любим. Всегда любили.

Я промолчал. Откинулся на спинку сиденья, посмотрел в лобовое стекло. За окнами проплывали пустые дворы, горели редкие фонари. В салоне было тихо, только шины шуршали по асфальту. Дежурство ещё не закончилось. Иван докурил, притушил окурок в пепельнице.

— Ты чего молчишь? — спросил он.

— Так просто, — ответил я. — Думаю.

Он хмыкнул, но не стал спрашивать о чём. Отвернулся к окну. Я смотрел на дорогу и видел её лицо. Как она смотрела на меня в кофейне. Как сказала: «У меня никогда не было выбора». А я врал ей. Сказал, что встречусь с Калининым. Что есть другой способ. Это была ложь. Она согласилась. Как тогда в гараже. Когда я обещал ей тет-а-тет. И привёл Ивана. Она тогда тоже промолчала. Тоже согласилась. И сейчас согласилась. Я сжал руль и повернул в гараж. Мы до конца дежурства не проронили ни слова.

***

Через несколько дней четыре девушки были у нас в гараже. Вечером. Мы ждали их, подготовились: приняли душ, побрились, надели чистое бельё. Иван достал бутылку хорошего коньяка, мы разлили по стопкам, выпили за успех. Мы были не на дежурстве, но для солидности облачились в полицейскую форму. На нас были форменные рубашка с погонами старшего сержанта и форменные брюки. Мы сидели на диване с коньяком в руке, когда в ворота постучали.

Я открыл. Юля вошла первой, за ней — три девушки. Я видел их впервые. Юля улыбнулась, но улыбка была натянутой, дежурной. Она подошла к нам, взяла Ивана за руку, потом меня.

— Андрей, Иван, — сказала она, — это мои подруги.

Она повернулась к первой — высокой блондинке с длинными волнистыми волосами и ярко-голубыми глазами.

— Это Света.

Света шагнула вперёд, улыбнулась. На ней были обтягивающие джинсы, которые подчёркивали длинные ноги и округлые бёдра, и бордовый джемпер с глубоким вырезом, открывающий ключицы и верхнюю часть груди. Света была высокой и статной, с тонкой талией и широкими бёдрами. Её грудь, крупная и упругая, угадывалась под тонким трикотажем. Она смотрела смело, чуть вызывающе, но я видел в её глазах лёгкую дрожь.

— Очень приятно, — сказала она, и голос был низким, чуть хрипловатым.

Иван кивнул, усмехнулся, окинул её взглядом.

— Приятно познакомиться. Света.

Юля повернулась ко второй — невысокой, ладной брюнетке с короткой стрижкой и карими глазами.

— Это Ира.

Ира улыбнулась, чуть склонила голову. Джинсы на ней сидели плотно, обтягивая крепкие, мускулистые бёдра и округлые ягодицы. Джемпер был тёмно-синим, с высоким горлом, но трикотаж был тонким, и под ним угадывалась аккуратная, небольшая грудь с торчащими сосками. Она была ниже Светы, но более плотная, сбитая, с рельефными мышцами. Глаза у Иры были тёплыми, с хитринкой.

— Привет, — сказала она коротко, разглядывая нас.

Иван кивнул ей, задержал взгляд на её бёдрах, на том, как плотно обтягивают их джинсы.

— Ира. Запомним.

Юля подвела третью — рыженькую, с копной мелких кудряшек и зелёными глазами.

— Это Катя.

Катя стояла чуть позади, застенчиво улыбаясь. На ней были светло-голубые джинсы, которые подчёркивали хрупкие, но не по-детски округлые бёдра, и белый свободный джемпер, открывающий одно плечо и ключицу. Она была самой маленькой из них, но самой сексуальной — с узкой талией и заметной, аккуратной грудью, которая угадывалась под трикотажем. Её светлые кудряшки падали на плечи, на щеках горел румянец. Она подняла на меня глаза, и я увидел в них страх и одновременно решимость.

— Здравствуйте, — сказала она тихо.

Юля встала рядом с ними, положила руки на плечи крайних девушек. Она была в чёрных джинсах и красном джемпере, который подчёркивал её тонкую талию и грудь. Её рыжие волосы были распущены, падали на плечи мягкими волнами. Она посмотрела на нас, и я увидел в её глазах то, что видел в кофейне: усталость, принятие, готовность.

Мы стояли — двое мужчин в форменных рубашках с сержантскими погонами, и четыре молодые, красивые девушки в обтягивающих джинсах и мягких джемперах.

— Ну что, — сказал я, разводя руки, — проходите.

Девушки, не стесняясь, шагнули в глубь гаража. Я закрыл ворота.

— Девушки, — сказал я, обводя их взглядом, — могу вас обрадовать. Ваше дело закрыли. Мы поговорили с потерпевшим, он забрал заявление. Со следователем тоже договорились. И Юля тоже подсуетилась. Так что проблему вашу решили.

Они переглянулись. Света выдохнула с облегчением, Ира чуть улыбнулась, Катя прижала руки к груди и часто заморгала, прогоняя слёзы. Юля опустила глаза, но я видел, как дрогнули её плечи.

Иван поднялся с верстака, громко поставил стопки на ящик.

— Не будем тянуть время, — сказал он, окидывая девушек тяжёлым, жадным взглядом. — Приступим. Сами знаете что. Но для начала мы хотим посмотреть, как вы танцуете. По очереди. Стриптиз.

Мы сели на наш диван, я взял стопку с недопитым коньяком, отпил, чувствуя, как тепло разливается по груди. Иван развалился, закинул ногу на ногу, расстегнул верхнюю пуговицу форменной рубашки.

Девушки переглянулись, сбились в кучку, зашептались. Юля выступила вперёд.

— Андрей, Иван, — сказала она, — а у вас ещё коньяк есть? Нам для храбрости.

Иван усмехнулся, поднялся, достал из шкафа вторую бутылку, поставил на столик рядом с диваном, открыл. Разлил по рюмкам. Девушки подошли, взяли, выпили. Света зажмурилась, провела языком по губам. Ира крякнула, тряхнула головой. Катя закашлялась, прикрывая рот ладонью, покраснела до корней волос. Юля опустошила рюмку залпом, поставила на стол, вытерла губы. По её щекам разлился румянец.

— Ну что, девочки, — сказала она, обводя взглядом подруг, — покажем нашим спасителям, что вы умеете?

Она шагнула в центр гаража, но остановилась, обернулась, подошла к столику, взяла свою пустую рюмку, повертела в пальцах.

— Слушайте, а давайте ещё по одной? Для храбрости. А то я ещё не совсем готова.

Света выдохнула, улыбнулась.

— Поддерживаю.

Ира кивнула, усмехнулась.

— И я.

Катя молча протянула свою рюмку. Иван усмехнулся, поднял бутылку, разлил по рюмкам — до самого края. Коньяк блеснул в жёлтом свете лампы.

— За нас, — сказала Юля.

Они выпили залпом. Света крякнула, вытерла губы тыльной стороной ладони. Ира поставила рюмку на столик твёрже, чем нужно, та звякнула. Катя закашлялась, прикрывая рот ладонью, покраснела до корней волос. Юля опустошила рюмку, поставила на столик, вытерла губы. По её щекам разлился румянец, глаза заблестели.

— А музыка есть? — спросила Света, переводя взгляд с меня на Ивана. — Плавная. Чтобы потанцевать нормально.

Я кивнул, подошёл к колонке, вставил диск с Гарри Мурром. Раздалась медленная, тягучая мелодия — глубокий бас, мягкие переливы гитары, томный саксофон, от которых в груди разливалось тепло. Юля отошла в сторону, присела на край дивана рядом со мной. Она положила руку мне на колено, чуть сжала пальцы, и я почувствовал тепло её ладони через ткань форменных брюк. От неё пахло коньяком и тем самым гелем для душа — манго и цитрус. Я бросил взгляд на её лицо, на то, как она смотрит на подруг, как её глаза блестят в жёлтом свете, и вдруг понял, что не хочу, чтобы она уходила. Хочу, чтобы она осталась здесь, рядом. Чтобы её рука лежала на моём колене и сжимала его чуть сильнее.

Там, где обычно стояла наша патрульная машина, была пустая площадка, залитая жёлтым светом лампы с потолка. Ира выдохнула, оттолкнулась от стены и вышла в центр. Она встала под лампой, подняла руки, запрокинула голову, прикрыла глаза. Её тело качнулось в такт музыке — медленно, текуче, будто она была частью этого баса и саксофона. Я смотрел на неё, и меня завораживала эта плавность, эта текучесть, с которой её тело перетекало из одного движения в другое. Она была как зверь — гибкая, сильная, опасная. Каждый мускул под кожей играл, перекатывался, и я понимал, почему она танцует в клубе. Это был не просто танец — это была демонстрация силы и красоты одновременно.

Краем глаза я видел Юлю, чувствовал её пальцы на своей ноге, её тепло, её дыхание рядом, но не мог оторвать взгляд от Иры. Она провела ладонями по бёдрам, скользнула пальцами под край тёмно-синего джемпера, приподняла его, открывая полоску загорелого живота. Ткань поползла вверх, открывая рельефный пресс, тонкую талию, выступающие рёбра, под которыми уже угадывался край кружевного бюстгальтера. Я смотрел на то, как её мышцы сокращаются при каждом движении, как кожа лоснится в жёлтом свете, и внутри нарастало напряжение. Она стянула джемпер через голову, отбросила его в сторону, и он упал на бетонный пол.

Теперь она стояла в одних джинсах и чёрном кружевном бюстгальтере. Её грудь была небольшой, аккуратной, но твёрдой и упругой, соски набухли и угадывались через тонкое кружево. Кожа на плечах и руках блестела, мышцы перекатывались под кожей при каждом движении. Она завела руки за спину, расстегнула бюстгальтер, сняла его и отбросила в сторону. Её грудь освободилась — небольшая, твёрдая, с торчащими сосками, которые уже затвердели от возбуждения и прохладного воздуха гаража. Она провела ладонями по груди, сжала её, чуть приподняла, и я видел, как её пальцы касаются сосков, как она чуть сжимает их, и от этого у меня перехватывает дыхание. Она расстегнула пуговицу на джинсах, повернулась к нам спиной, и я увидел, как перекатываются мышцы её спины, как блестят лопатки, как ягодицы, обтянутые денимом, напрягаются при каждом движении. Она провела ладонями по ягодицам, медленно стягивая ткань с бёдер. Джинсы упали к её ногам, и она осталась в одних кружевных трусиках. Её ноги были крепкими, с развитыми бёдрами и стройными икрами, ягодицы — круглые, упругие, подтянутые. Я почувствовал, как член напрягся, упёрся в ширинку, заныл от желания. Иван подался вперёд, указал на трусики пальцем и коротко махнул рукой.

Ира усмехнулась, заглянула ему в глаза, закусила губу. Она повернулась к нам лицом, поддела пальцами резинку трусиков, медленно потянула их вниз, открывая аккуратную тёмную полоску волос. Трусики упали к её ногам. Она ступила из них, откинула в сторону и замерла под лампой, глядя на нас. Вся — полностью обнажённая. В жёлтом свете её кожа блестела, грудь слегка покачивалась при дыхании, соски были твёрдыми и тёмными, между ног блестела влага, а в глазах горел вызов. Я смотрел на неё и чувствовал, как сердце бьётся быстрее, как воздух в гараже стал плотнее, тяжелее. Ира стояла неподвижно, но казалось, что она продолжает танцевать — каждое её дыхание, каждый взгляд были частью танца. У меня встал член. Я чувствовал, как он пульсирует в такт музыке, в такт тому, как рука Юли сжимает моё колено. И я не знал, что хочу больше — смотреть на Иру или повернуться к Юле и взять её лицо в ладони. Иван усмехнулся, перевёл взгляд на Свету.

— Теперь ты, — сказал он, указывая рукой в центр. — И без лишней скромности.

Ира усмехнулась, подмигнула нам и, покачивая бёдрами, отошла в сторону, подхватила свои вещи с пола и присела на корточки у стены, не одеваясь. Света выдохнула, поправила волосы, провела ладонями по бёдрам и шагнула в центр, туда, где всё ещё горела лампа, заливая площадку жёлтым светом. Она была высокой и статной, с длинными ногами и широкими бёдрами. Её бордовый джемпер с глубоким вырезом открывал ключицы и верхнюю часть груди. Она повернулась к колонке, встала вполоборота к нам, подняла руки и начала двигаться.

Её танец был мягче, чем у Иры, более плавным и текучим, как вода. Она скользила по бетонному полу, перетекая из одного движения в другое, и каждый её жест был наполнен женственностью и уверенностью. Я смотрел на неё, и у меня перехватывало дыхание. Она была высокой, гибкой, с длинными ногами, которые она демонстрировала, медленно проводя ладонями по бёдрам, по внешней стороне бёдер, по икрам. Она запрокинула голову, закрыла глаза, и её тело качнулось в такт музыке. Её грудь, крупная и упругая, колыхалась под тонким трикотажем, соски набухли и угадывались через ткань.

Она медленно расстегнула пуговицу на обтягивающих джинсах, повернулась к нам спиной, провела ладонями по ягодицам, обтянутым денимом, и, покачивая бёдрами в такт музыке, начала стягивать их. Ткань туго облегала её бёдра, и ей приходилось двигаться медленно, соблазнительно покачиваясь, чтобы справиться с узким денимом. Я смотрел, как её пальцы впиваются в ткань, как она тянет её вниз, открывая сначала поясницу, потом ягодицы, которые на мгновение задерживались в тесных джинсах, прежде чем ткань наконец поддалась. Джинсы стянулись, открывая длинные стройные ноги и идеально круглые, упругие ягодицы в белых кружевных трусиках.

Она перешагнула через джинсы, откинула их в сторону и медленно, соблазнительно, начала поворачиваться к нам, проводя ладонями по своим бёдрам, по талии, по груди, приподнимая её. Я сидел на диване и не мог отвести взгляд. Юлина рука всё ещё лежала на моём колене, но я почти не чувствовал её — всё моё внимание было приковано к Свете. Я смотрел на её длинные ноги, на то, как мышцы перекатываются под кожей при каждом движении, как блестит кожа в жёлтом свете лампы. Она была великолепна — высокая, статная, с широкими бёдрами и тонкой талией. Её тело двигалось плавно, как у кошки, и я не мог оторвать взгляда. Она остановилась лицом к нам, завела руки за спину, расстегнула бюстгальтер, сняла его и отбросила в сторону. Её грудь освободилась — большая, тяжёлая, с крупными тёмными сосками, которые уже затвердели.

Я почувствовал, как член дёрнулся в штанах, как кровь прилила к паху. Она провела ладонями по груди, сжала её, приподняла, и я видел, как её пальцы касаются сосков, как она чуть сжимает их. Я смотрел на это и чувствовал, как дыхание становится глубже, как внутри нарастает желание. Иван подался вперёд, указал на трусики пальцем и коротко махнул рукой. Света усмехнулась, заглянула ему в глаза, закусила губу. Она повернулась к нам спиной, прогнулась, провела ладонями по ягодицам, поддела пальцами резинку трусиков и медленно потянула их вниз, открывая аккуратную светлую полоску волос. Трусики упали к её ногам. Она ступила из них, откинула в сторону и медленно повернулась к нам. Полностью обнажённая.

Её кожа блестела в жёлтом свете, большая грудь тяжело покачивалась при дыхании, соски были твёрдыми и тёмными, между ног блестела влага. Она стояла, не двигаясь, позволяя нам рассматривать себя, и в глазах её горел вызов. Я смотрел на неё, и всё внутри меня кричало от желания. Я хотел подойти к ней, провести руками по её телу, сжать её грудь, чувствовать её кожу под пальцами. Юлина рука чуть сжалась на моём колене, и я на мгновение опомнился. Повернулся к ней, встретил её взгляд. Она смотрела на меня с лёгкой, понимающей улыбкой. И я не знал, что делать — смотреть на Свету или повернуться к Юле. Иван довольно усмехнулся.

Иван довольно усмехнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Следующая!

Катя стояла у стены, прижав руки к груди, и смотрела на нас широко раскрытыми глазами. Она была самой маленькой из них, хрупкой, с узкой талией и светлыми кудряшками, падающими на плечи. Её белый свободный джемпер открывал одно плечо и ключицу, на щеках горел румянец. Она переминалась с ноги на ногу, кусала губы, и я видел, как она боится. Юля поднялась с дивана, подошла к ней, взяла за руку.

— Кать, иди, — сказала она тихо. — Не бойся. Ты справишься.

Катя глубоко вздохнула, сжала кулаки, потом разжала. Сделала шаг вперёд, и её тело качнулось в такт музыке. Она начала танцевать робко, неуверенно, но в этом было что-то невероятно возбуждающее. Её движения были лёгкими, почти детскими, но в них чувствовалась внутренняя сила, которая пробивалась сквозь страх. Она опустила руки, провела ладонями по бёдрам, по животу, подняла их над головой и медленно кружилась, как балерина. Светлые волосы разлетались вокруг её лица, джемпер скользил по плечу, открывая его всё больше.

Она подошла к нам ближе, остановилась прямо перед Иваном, посмотрела на него снизу вверх. И медленно, глядя ему в глаза, начала расстёгивать пуговицы на джемпере. Пальцы её дрожали, но она справилась. Расстегнула все. Стянула его через голову, отбросила в сторону. Под ним оказался белый кружевной бюстгальтер, который едва прикрывал её небольшую, аккуратную грудь. Катя замерла на мгновение, прикрыла глаза. Её грудь тяжело вздымалась под кружевом, соски уже затвердели и угадывались через тонкую ткань. Она медленно провела ладонями по своим плечам, по ключицам, по груди, чуть сжимая её через кружево. Потом открыла глаза, и в них уже не было страха — только решимость. Она завела руки за спину, расстегнула бюстгальтер, сняла его и отбросила в сторону.

Её грудь освободилась — небольшая, но упругая, с твёрдыми сосками, которые уже затвердели от возбуждения и прохладного воздуха. Она провела ладонями по груди, сжала её, чуть приподняла, и я видел, как она касается пальцами сосков, как они темнеют и набухают от её прикосновений. Потом она опустила руки, расстегнула пуговицу на светло-голубых джинсах, повернулась к нам спиной и начала медленно стягивать их с бёдер.

Джинсы упали к её ногам, открывая хрупкие, но не по-детски округлые бёдра в белых кружевных трусиках. Она перешагнула через джинсы, откинула их в сторону и осталась стоять в одних трусиках, глядя на нас. В жёлтом свете её кожа блестела, мышцы на спине перекатывались при каждом дыхании. Иван усмехнулся, указал пальцем. Катя сглотнула, провела ладонями по бёдрам, поддела пальцами резинку трусиков и медленно, дрожащими пальцами, потянула их вниз. Трусики упали к её ногам. Она ступила из них, откинула в сторону и замерла, подняв на нас глаза. Полностью обнажённая.

Её кожа была бледной, почти фарфоровой, небольшая грудь слегка покачивалась при дыхании, соски были твёрдыми и розовыми, между ног — аккуратная светлая полоска волос, и влажный блеск, который я не мог не заметить. Она стояла под лампой, дрожа от холода или от волнения, но не пряталась. Её руки слегка прикрывали низ живота, но она медленно убрала их, открывая себя полностью. И в этом жесте была её сила. Я смотрел на неё, и у меня перехватывало дыхание. Она была прекрасна. Хрупкая, нежная, но бесконечно сексуальная в своей уязвимости. Юля снова села рядом со мной, положила руку на колено. И я почувствовал, как внутри нарастает желание — не только к Кате, не только к Свете, не только к Ире, а ко всем им сразу.

***

Иван откинулся на спинку дивана, провёл ладонью по лицу, усмехнулся. В глазах его горел нетерпеливый, почти голодный огонь. Он переводил взгляд с одной обнажённой девушки на другую, и я видел, как он сжимает кулаки, сдерживая себя.

— Девушки, — сказал он, и голос его стал хриплым, низким, — давайте быстро в душ. Полотенца в душевой, всё приготовлено.

Девушки переглянулись. Света усмехнулась, подмигнула. Катя снова прикусила губу, но уже без прежнего страха. Ира поднялась с корточек, потянулась, не скрываясь, и я снова увидел её стройное, гибкое тело.

— Вчетвером там не поместиться, — сказала Юля, глядя на Ивана. — Тесно.

Иван пожал плечами, развёл руками.

— Значит, по очереди. Ты и Ира — вы первые. Света, Катя — пока посидите с нами, выпейте ещё коньяка.

Юля поднялась с дивана, чуть задержала ладонь на моём плече, скользнула пальцами по шее. Я поднял на неё глаза — она смотрела на меня с лёгкой улыбкой, в которой читалось: «Я скоро вернусь, не скучай». Ира, покачивая бёдрами, направилась к душевой. Юля пошла следом. Ира зашла первой, и я услышал, как зашумела вода. Юля обернулась у двери, посмотрела на меня через плечо, улыбнулась и скрылась за перегородкой.

Иван перевёл взгляд на Свету и Катю, которые остались стоять в центре гаража. Света — высокая, статная, всё ещё полностью обнажённая, с большой грудью и широкими бёдрами. Катя — хрупкая, бледная, с лёгким румянцем на щеках, прикрывающаяся ладонями, но уже не так сильно.

— Садитесь, — сказал он, похлопывая по дивану рядом с собой. — Отдохните. Выпейте.

Он налил им коньяка — до края, золотистая жидкость блеснула в свете лампы. Света усмехнулась, подошла, взяла рюмку, села на диван рядом с Иваном, положив ногу на ногу, не скрываясь. Катя нерешительно подошла, взяла рюмку обеими руками, присела на край дивана, стараясь прикрыться. Иван откинулся на спинку, смотрел на них, на то, как Света медленно потягивает коньяк, как она облизывает губы, как её большая грудь колышется при каждом движении. Катя пила мелкими глотками, и я видел, как от коньяка её щёки становятся ещё розовее, как расслабляются плечи.

Мы сидели вчетвером — я, Иван, Света и Катя. Света сидела рядом с Иваном, я — на другом конце дивана. Катя — между нами. Из душевой доносился шум воды, смех, плеск. Пар клубился за матовым стеклом, и я видел сквозь него два женских силуэта, трущихся друг о друга под струями воды. Я смотрел на них, потом переводил взгляд на Свету и Катю рядом. Коньяк тёплой волной разливался по телу, в голове становилось легко и пусто. Я чувствовал, как пальцы сами тянутся к Катиному колену, как она не отстраняется, как её кожа под моими пальцами становится горячей. Иван гладил Свету по бедру, и она улыбалась, запрокидывая голову.

За перегородкой всё ещё шумела вода. Пар клубился за матовым стеклом, и я видел сквозь него два женских силуэта — они тёрлись друг о друга под струями воды, их руки скользили по мокрой коже, касались плеч, груди, бёдер. Потом шум стих, дверь открылась, и из душа вышли Юля и Ира, закутанные в белые махровые полотенца. Их волосы были мокрыми, на плечах блестели капли, кожа раскраснелась от горячей воды и пара. Юля улыбнулась, вытирая волосы полотенцем.

— Идите теперь вы, — сказала она Свете и Кате, кивая в сторону душевой.

Света усмехнулась, поднялась, отставив пустую рюмку.

— Идём, Кать.

Она взяла Катю за руку, и они, обнажённые, направились к душевой. Катя обернулась на мгновение, посмотрела на меня, и я видел, как она уже улыбается, без прежнего страха. Дверь за ними закрылась, снова зашумела вода, и через матовое стекло я видел, как они становятся под струи, как их руки касаются друг друга, как они трутся мокрыми телами, смеясь и играя. Иван налил коньяка Юле и Ире, поставил бутылку на столик.

— Садитесь, отдохните.

Юля опустилась на диван рядом со мной, прямо на полотенце, которое она держала на себе. Она убрала полотенце в сторону, и я увидел её тело — влажное, разгорячённое, с капельками воды на груди, на животе, на бёдрах. От неё пахло влажной кожей, коньяком и тем самым манго-цитрусом. Она пригубила коньяк, поставила рюмку на столик. Ира села на край дивана рядом с Иваном, поправила полотенце, но не завязывала его. Она откинулась назад, опёрлась на руки, чуть раздвинула ноги, и полотенце разошлось, открывая её бёдра и едва прикрывая промежность. Иван смотрел на неё, отпил коньяк, поставил рюмку. Потом сам расстегнул брюки, выпустил член наружу. Он был уже твёрдым, пульсировал, и я видел, как Ира смотрит на него, как облизывает губы. Она отставила пустую рюмку в сторону, опустилась перед ним на колени на коврик. Её руки легли ему на бёдра, она медленно наклонилась, взяла его член в рот, прикрыв глаза. Иван откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза, выдохнул. Его рука легла на голову Иры, пальцы сжали её мокрые волосы.

Юля повернулась ко мне, улыбнулась. Её пальцы скользнули по моей руке, поднялись к груди, потом опустились вниз, к поясу брюк. Она расстегнула пуговицу, медленно стянула молнию. Я смотрел на неё — мокрые волосы прилипли к вискам, глаза блестели в жёлтом свете, на губах играла улыбка. Она опустилась передо мной на колени, прямо на коврик, и я чувствовал тепло её тела, исходящее от неё после душа. Её пальцы обхватили мой член, уже твёрдый, пульсирующий в ожидании. Она провела большим пальцем по головке, собирая выступившую каплю смазки, посмотрела на меня снизу вверх, закусила губу. Я видел, как её глаза блестят в жёлтом свете лампы, как она улыбается — той самой улыбкой, которую я знал по гаражу, по кофейне, по всем нашим встречам. Потом её губы коснулись головки — мягко, почти невесомо, как поцелуй. Она провела языком по кругу, облизнула, словно пробуя на вкус.

Я выдохнул, чувствуя, как напряжение нарастает внизу живота. Она взяла меня глубже, и я почувствовал, как её рот обхватывает мою плоть, как язык скользит по нижней стороне члена, как она создаёт вакуум, от которого перехватывает дыхание. Она двигалась медленно, ритмично, то ускоряясь, то замедляясь, и каждый раз, когда она брала глубже, я чувствовал, как её горло сжимается вокруг головки. Её рука лежала на моих яйцах, массировала их, перебирала пальцами, и я не мог сдержать стона, который вырвался из груди. Она поднимала на меня глаза, смотрела сквозь полуприкрытые ресницы, улыбалась, не отрываясь. Я чувствовал, как внутри нарастает волна, как мышцы напрягаются, как дыхание становится прерывистым. Она брала меня так, как будто хотела запомнить вкус, как будто это был её прощальный танец, её последняя благодарность.

Я сжал её волосы, чувствуя, как мокрые пряди скользят между пальцами. Она застонала — тихо, с наслаждением, — и я почувствовал, как вибрация от её голоса проходит сквозь мою плоть. Рядом, на коврике, Ира сосала Ивана — я слышал её тихие стоны, его тяжёлое дыхание, слышал, как он тихо ругается сквозь зубы от удовольствия. Вода за перегородкой шумела, пар клубился, смешиваясь с запахом коньяка, духов и разгорячённых тел.

Я откинул голову на спинку дивана, чувствуя, как Юля ускоряется, как её голова двигается быстрее, как она сжимает губы вокруг меня. Но она остановилась, отпустила мой член, облизала губы, улыбнулась. Потом медленно поднялась, села рядом со мной, положила голову мне на плечо, и я чувствовал её дыхание, её тепло, её запах. Я смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова. Полбутылки коньяка сделали меня весьма сдержанным. В голове было тепло и пусто, мысли текли медленно, как патока. Я чувствовал, как её дыхание касается моей шеи, как её пальцы лежат на моей руке, как её тепло проникает сквозь ткань форменной рубашки. Я хотел сказать ей что-то важное, но слова не находились. Просто сидел, чувствуя её рядом, слыша, как за перегородкой шумит вода, и как рядом, на коврике, Ира всё ещё сосёт Ивана, издавая тихие, мокрые звуки. Юля подняла голову, посмотрела на меня. Её глаза были влажными, блестящими, в них читалась та самая усталость и принятие, которые я видел в кофейне. Но теперь к ним добавилось что-то ещё — тепло, доверие, или, может быть, просто коньяк. Она улыбнулась и тихо сказала:

— Ты как?

Я сглотнул, провёл ладонью по лицу.

— Хорошо. Очень хорошо.

Она усмехнулась, провела пальцем по моей груди.

— Сдержанный ты сегодня, Андрей.

Я усмехнулся в ответ.

— Коньяк. Полбутылки. Поэтому я ещё не близко.

Она рассмеялась тихо, прижалась щекой к моему плечу, и я чувствовал, как её дыхание становится ровнее. Я обнял её, притянул ближе, провёл ладонью по её влажной спине, чувствуя, как её кожа горяча под моими пальцами. За перегородкой всё ещё шумела вода. Рядом сопела Ира, тяжело дышал Иван. А я сидел, держа голову Юли в своих руках, чувствуя её тепло, и не хотел, чтобы это заканчивалось.

Вода за перегородкой стихла, дверь открылась, и из душа вышли Света и Катя, закутанные в белые махровые полотенца, мокрые, разгорячённые. Их кожа блестела, волосы прилипли к плечам, пар поднимался от тел. Они переглянулись, улыбнулись, и, не снимая полотенец, подошли ближе. Иван, не открывая глаз, просто показал рукой, указывая вниз, приглашая присоединиться.

Света усмехнулась, скинула полотенце на пол и, покачивая бёдрами, опустилась на колени рядом с Ирой. Её большая грудь качнулась, когда она наклонилась, и она взяла член Ивана в рот, поверх языка Иры, облизывая его с другой стороны. Ира застонала, чувствуя, как язык подруги касается её губ, скользит по члену рядом с ней. Они работали вдвоём — языки переплетались, губы касались друг друга, член скользил из одного рта в другой, мокрый, блестящий в жёлтом свете. Иван выгнулся на диване, сжал пальцами волосы обеих девушек, направляя их, заставляя их языки встречаться на его плоти.

Катя подошла к нам, застенчиво улыбаясь. Я посмотрел на неё — мокрую, с капельками воды на груди, на ключицах, на сосках, которые затвердели от прохладного воздуха гаража. Она прикусила губу, поднесла руки к узлу на полотенце, завязанному у груди, и медленно, глядя мне в глаза, развязала его. Ткань соскользнула, открывая её небольшую, упругую грудь с твёрдыми розовыми сосками, и упала к её ногам. Она осталась полностью обнажённой, и я видел, как её грудь слегка покачивается при дыхании, как её соски напряжены от прохладного воздуха и возбуждения. Юля и Ира уже сбросили свои полотенца раньше — они сидели голые, мокрые, разгорячённые, и теперь все четыре девушки были обнажены перед нами. Катя опустилась на колени рядом с Юлей. Её руки легли на мои бёдра, пальцы чуть сжали мышцы, она наклонилась, и её губы коснулись моего члена, который уже снова был твёрдым, пульсировал в ожидании. Юля засмеялась, посмотрела на меня, не отрываясь, и тоже наклонилась.

Я чувствовал, как их языки встречаются на моей коже, как они ласкают меня вдвоём — одна облизывает головку, другая проводит языком по всей длине, одна берёт глубоко в рот, другая касается губами яиц, целует их, вбирает в рот. Их руки касаются друг друга, переплетаются, гладят мои бёдра, мой живот, мои яйца. Юля смотрит на меня снизу вверх, улыбаясь, не отрывая губ. Катя прикрывает глаза, сосредоточенно работая языком, её дыхание становится глубже, она стонет, чувствуя, как член пульсирует у неё во рту.

Они меняются — Катя берёт глубже, Юля отстраняется, облизывает член по всей длине, потом снова берёт в рот, сталкиваясь языком с Катей. Я смотрю на них, на то, как их головы двигаются в такт, как светлые и рыжие волосы касаются моих бёдер, как их руки переплетаются под моим членом. Чувствую, как два языка скользят по моей плоти, как два рта сжимаются вокруг меня, как их губы касаются друг друга через мою кожу.

Коньяк делал своё дело — я был ещё сдержан, но внутри меня нарастала тягучая, горячая волна, которая с каждой секундой становилась всё сильнее. Я чувствовал, как их языки работают синхронно, как они подстраиваются друг под друга, словно делали это сотни раз. Юля брала глубоко, почти до основания, позволяя горлу расслабиться и принять меня целиком, и я чувствовал, как её горло сжимается вокруг головки, как она сглатывает, создавая вакуум, от которого у меня перехватывало дыхание. Катя в это время ласкала языком яйца, вбирала их в рот, поглаживала пальцами промежность, гладила внутреннюю поверхность бёдер, поднимаясь выше, касаясь пальцами моей кожи, оставляя на ней влажные дорожки.

Они менялись ритмом — то медленно, почти невесомо, то быстро, жадно, заставляя меня сжимать край дивана пальцами. Я смотрел на них сверху вниз, и у меня перехватывало дыхание. Юля поднимала на меня глаза, и я видел в них ту самую искру, которую знал по гаражу, по кофейне, по всем нашим встречам. Но теперь в ней было что-то новое — доверие, тепло, или, может быть, просто коньяк. Катя, робкая Катя, работала с такой отдачей, словно хотела доказать себе, что она может, что она не просто испуганная девочка, а женщина, способная доставлять удовольствие.

Я сжимал пальцами их волосы, чувствуя, как мокрые пряди скользят между пальцами, как их головы двигаются в такт, как их стоны вибрируют сквозь мою плоть. Мои пальцы гладили затылки, спускались к шеям, касались влажной кожи, чувствовали, как бьётся пульс под пальцами. Всё внутри меня сжималось, напряжение росло, коньяк уже не мог сдерживать того, что нарастало во мне с каждой секундой.

Рядом, на коврике, Света и Ира работали с Иваном — я слышал его тяжёлое дыхание, его хриплые стоны, вижу, как он сжимает край дивана, как его пальцы впиваются в волосы девушек. Шум влажных губ, тихие стоны, тяжёлое дыхание смешиваются в воздухе гаража. Пахнет коньяком, мокрой кожей, духами и гелем для душа с запахом манго и цитруса.

Я открываю глаза, смотрю вниз — две головы двигаются в такт, два рта работают, две пары глаз смотрят на меня. Юля — с улыбкой и теплотой, Катя — с лёгким испугом и восторгом. Я чувствую, как внутри нарастает волна, как коньяк отступает, уступая место чистому, животному желанию. Я уже не сдержан. Я хочу их. Я хочу Катю. Я хочу Юлю. И я знаю, что сейчас остановлю их и возьму то, что они мне предлагают.

Но коньяк уже не спасал. Внутри меня всё сжалось, напряжение достигло предела, и я почувствовал, как волна накрывает меня с головой. Я кончил. Прямо в их рты, в их языки, в их губы, которые продолжали ласкать меня даже в тот момент, когда я изливался в них. Я слышал, как Юля застонала, принимая мою сперму, как она сглатывала, не отрываясь. Я чувствовал, как Катя вздрогнула, но не отстранилась — её язык продолжал скользить по головке, вбирая всё до последней капли, её губы сжимались вокруг меня, высасывая каждый толчок, каждую пульсацию. Мои пальцы вцепились в их волосы, сжимая мокрые пряди, притягивая их ближе, чувствуя, как их языки переплетаются на моей коже, как они делят моё семя, облизывая друг друга, мою плоть, мои яйца, не оставляя ни капли.

Всё моё тело выгнулось, я зарычал сквозь зубы, чувствуя, как напряжение, копившееся неделями, выплёскивается наружу — горячо, сильно, долго. Каждая пульсация отдавалась в моём теле, и я чувствовал, как их языки работают, принимая, вбирая, сглатывая. Я смотрел на них сверху — на Юлю, на Катю, на их влажные губы, на блеск в их глазах, на то, как они касаются друг друга, деля моё семя, как их языки встречаются на моей плоти, как они облизывают друг друга, мою кожу, мои яйца. И я чувствовал, как внутри меня разливается что-то большее, чем просто удовлетворение. Юля медленно отстранилась, облизала губы, улыбнулась, глядя мне в глаза. Она провела пальцем по нижней губе, собирая остатки, и облизала его, не отрывая взгляда. Катя рядом с ней тоже отстранилась, сглотнула, облизала губы и посмотрела на меня — в её глазах уже не было страха, только удивление и лёгкий восторг. Я чувствовал, как их дыхание касается моей кожи, как тепло их тел передаётся мне, и я не хотел, чтобы это заканчивалось.

Рядом, на коврике, Ира и Света всё ещё работали с Иваном, и я слышал его хриплый стон, который перерос в низкий, гортанный рык. Я повернул голову и увидел, как его тело выгнулось, как его пальцы впились в волосы девушек, притягивая их ближе, как он кончает — сильно, долго, изливаясь в их рты, в их языки, которые продолжали ласкать его даже в последний момент. Ира и Света не отстранились, принимая его семя, облизывая, высасывая до конца, не давая уйти ни одной капле. Ира застонала, сглатывая, и её язык скользнул по головке, собирая последние капли. Света облизала губы, провела пальцем по своей нижней губе, облизала его, улыбнулась Ивану снизу вверх. Девушки медленно отстранились, садясь на пятки, вытирая губы. Иван откинулся на спинку дивана, тяжело дыша, прикрыв глаза, его рука всё ещё лежала на голове Светы, перебирая мокрые волосы.

Тишина повисла в гараже, нарушаемая только тяжёлым дыханием и влажным звуком отстраняющихся губ. Пахло коньяком, мокрой кожей, духами, гелем для душа с запахом манго и цитруса, и чем-то ещё — запахом секса, который заполнил каждую щель этого старого гаража, смешиваясь с потом и влажным воздухом. Я смотрел на Юлю, которая сидела на коленях, глядя на меня снизу вверх, с улыбкой, с блеском в глазах, с остатками моей спермы на губах, которые она медленно облизывала, не отрывая взгляда. Катя рядом с ней, такая же мокрая, сбитая с толку, но улыбающаяся, провела ладонью по лицу, вытирая влагу.

Света и Ира поднялись с колен, потянулись, обнажённые, мокрые, и сели на диван рядом с Иваном, прижимаясь к нему, кладя головы ему на плечи. Света хмельно засмеялась, провела ладонью по груди, собирая капли спермы, и посмотрела на нас с пьяной улыбкой.

— Опять мыться, — сказала она, усмехнувшись. — С ума сойти.

Она подняла с пола полотенце, накинула на плечо и, блестя спермой на лице и груди, направилась в душевую. Её бёдра покачивались при каждом шаге, на коже блестели капли воды и остатки нашего семени. За ней потянулись и другие. Ира поднялась, усмехнулась, подмигнула Ивану и пошла следом, не скрываясь. Катя засмеялась, легко коснулась моей руки и направилась за ними. Юля задержалась на мгновение, посмотрела на меня, улыбнулась, провела пальцем по моей груди, и тоже пошла в душевую, покачивая бёдрами. Четыре обнажённые женские фигуры скрылись за перегородкой, и через мгновение оттуда донёсся шум воды, смех, визг, плеск — они мылись, играли, терлись друг о друга под струями воды. Мы с Иваном переглянулись. Он усмехнулся, провёл ладонью по лицу, откинулся на спинку дивана.

— Ну что, Андрюх, — сказал он хрипло, — неплохой вечер. Я усмехнулся в ответ. — Неплохой.

***

Мы поднялись, сняли форму — рубашки, брюки, всё, что осталось на нас. Я стянул через голову форменную рубашку, расстегнул брюки, скинул их, и мы остались голыми, стоя у столика. Я чувствовал, как прохладный воздух гаража касается моей кожи, как коньяк разливается по телу тёплой волной. Иван разлил коньяк — снова, до краёв, золотистая жидкость блеснула в жёлтом свете лампы. За перегородкой всё ещё шумела вода, и я слышал женский смех, плеск, шутки, визг — они мылись, играли, терлись друг о друга под струями воды.

Первой вышла Света. Она шагнула из душевой, мокрая, разгорячённая, с блестящей кожей, на которой ещё дрожали капли воды. Она улыбалась, провела ладонями по мокрым волосам, откинула их назад, и я видел, как её большая грудь слегка покачивается при каждом движении. Она подошла к столику, взяла рюмку, чокнулась с Иваном, выпила залпом, облизнула губы и села на диван, откинувшись на спинку, вытянув ноги. За ней вышла Ира. Она была ниже Светы, но более плотная, сбитая, с крепкими мышцами, перекатывающимися под мокрой кожей.

Она усмехнулась, подмигнула Ивану, взяла рюмку, выпила, поставила на столик, и, не садясь, прислонилась к стене, скрестив руки на груди, глядя на нас с лёгким вызовом. Третьей вышла Катя. Она появилась из душа застенчиво, прикрываясь ладонями, но уже не так сильно. Её кожа была бледной, почти фарфоровой, с капельками воды на плечах и груди, которая покачивалась при каждом шаге. Она улыбнулась, взяла рюмку, пригубила, облизнула губы и подошла ко мне, прижавшись мокрым телом, положила голову мне на плечо, и я чувствовал, как её тело расслаблено, как она доверяет мне.

Последней вышла Юля. Она задержалась в душевой дольше всех, и когда вода за перегородкой стихла, дверь открылась, и она вышла. Я замер. Она была мокрой, с блестящей кожей, с капельками воды на груди и на сосках, которые затвердели от прохладного воздуха. Её рыжие волосы прилипли к плечам, глаза блестели, на губах играла улыбка. Она подошла к столику, взяла рюмку, чокнулась со мной, выпила, поставила на столик и, не говоря ни слова, встала рядом, глядя на меня.

Мы стояли голые у столика — я и Иван. Они — мокрые, обнажённые, с капельками воды на теле, с блестящей кожей. Коньяк тёплой волной разливался по телу, в голове становилось легко и пусто. Девушки уже не стеснялись — смеялись, шутили, касались друг друга, касались нас. Ира потянулась к Ивану, провела пальцами по его груди, по его животу, ниже, и он выдохнул, прикрыв глаза. Света сидела на диване, запрокинув голову, вытянув ноги, и я видел, как она гладит себя по бёдрам, сжимая их, чуть раздвигая. Катя стояла рядом со мной, прижимаясь, и я чувствовал, как её рука скользит по моей спине, по ягодицам, как её пальцы касаются моей кожи, оставляя влажные дорожки. Юля стояла напротив меня, улыбалась, глядя мне в глаза. Она протянула руку, провела пальцами по моей груди, по животу, ниже, чуть коснулась моего члена, который уже снова начинал подниматься.

Иван переглянулся со мной — в его глазах горел тот же огонь, что и во мне. Он протянул руку к Юле, взял её за талию, притянул к себе, и она не сопротивлялась — она подалась ему, улыбнулась, её пальцы уже скользили по его члену, чувствуя его твёрдость. Я повернулся к Свете и Ире, и они смотрели на меня с ожиданием, их глаза блестели в полумраке, их тела были открыты, готовы. Иван уже тянул Юлю и Катю к себе, к дивану, и я слышал, как они смеются, как их голоса становятся тише, глубже, как они опускаются на колени перед ним.

Я шагнул к Свете, взял её за руку, и её пальцы сжались вокруг моих — тёплые, влажные, уверенные. Я чувствовал, как её кожа скользит по моей, как она придвигается ближе, как её тело уже напряжено в ожидании. Ира последовала за нами, и я ощутил, как её ладонь скользнула по моей спине, касаясь позвоночника, спускаясь к пояснице, задерживаясь чуть выше ягодиц. Её прикосновение было мягким, почти невесомым, но в нём чувствовалась та же решимость, что и в её взгляде. Она прижалась ко мне сзади, и я чувствовал тепло её груди через кожу, её дыхание на своей шее — прерывистое, горячее, как будто она дышала уже не воздухом, а самим желанием. Её пальцы скользнули по моему животу, вниз, касаясь моего члена, который уже начинал подниматься, и я слышал, как она выдохнула, чувствуя его твёрдость.

Света смотрела на меня снизу вверх, и её глаза блестели в полумраке гаража, отражая свет единственной лампы. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая обещала всё, что я мог захотеть, и медленно, не торопясь, опустилась на колени. Ира последовала за ней, и я слышал, как их колени касаются мягкого ковра, как они устраиваются поудобнее, как их пальцы уже касаются моих бёдер. Я стоял на ногах у столика, чувствуя, как Света и Ира опускаются на колени передо мной, их тела были открыты, их взгляды устремлены на мой член, который уже пульсировал в предвкушении. А Иван уже откинулся на спинку дивана, широко раздвинув ноги, и я видел, как Юля и Катя, стоя на коленях перед ним, берут его члены в рот, как их головы двигаются синхронно, как они соревнуются, кто глубже. Его лицо было расслабленным, глаза закрыты, пальцы вплетены в их волосы, и я слышал его низкий, протяжный стон, когда Катя взяла его глубоко, почти до горла.

Света взяла мой член в руку, провела пальцами по нему, чувствуя его твёрдость, его пульс, и я видел, как она улыбнулась, наклонилась, и её язык коснулся моей головки — влажный, горячий, живой. Она провела им по кругу, касаясь уздечки, дразня, заставляя меня задержать дыхание. Ира приникла к моим яйцам, целуя их, облизывая, и я чувствовал, как их языки работают синхронно, как они делят меня между собой, как они дарят мне это двойное наслаждение. Я слышал, как они дышат, как их дыхание смешивается с влажными звуками их ртов, как они стонут, вибрируя вокруг меня.

Света подняла на меня взгляд, и я видел, как её глаза смеются, как она дразнит меня, замедляясь, касаясь языком только головки, а потом снова беря глубоко, и я слышал, как она стонет, вибрируя вокруг моего члена, и этот звук проникает в меня, усиливая каждое ощущение. Ира не отставала — она взяла мои яйца в рот, по очереди, нежно, почти невесомо, и я чувствовал, как её язык касается их, как она осторожно массирует их губами, добавляя остроты каждому движению Светы. Я стоял, держась одной рукой за край стола, другой — сжимая волосы Светы, чувствуя, как её голова двигается вверх-вниз, как её губы скользят по моему стволу, как она втягивает щёки, создавая вакуум, от которого по позвоночнику пробегает дрожь. Ира не отставала — её язык касался моих яиц, её пальцы скользили по моим бёдрам, сжимали их, и я чувствовал, как её прикосновения смешиваются с движениями Светы, создавая ту самую симфонию, от которой у меня подкашивались ноги.

Я чувствовал, как внутри нарастает волна, тёплая, плотная, почти невыносимая. Я зарычал сквозь зубы, чувствуя, как их языки встречаются у основания моего члена, как они обмениваются моим вкусом, как они играют друг с другом через меня. Света засмеялась, не отрываясь от меня, и этот смех вибрировал по моей коже, смешиваясь с влажными звуками их ртов, и я знал, что эта ночь станет одной из тех, что я запомню навсегда.

Я смотрел через комнату на Ивана. Он сидел на диване, откинувшись на спинку, его глаза были закрыты, его пальцы вплетались в волосы Юли и Кати, которые стояли перед ним на коленях. Юля взяла его член глубоко, почти до горла, и я видел, как он застонал, как его голова запрокинулась, как его пальцы сжались в их волосах. Катя не отставала — она вылизывала его яйца, её язык скользил по его коже, и я слышал, как он тихо рычит от удовольствия. Они двигались синхронно, как будто репетировали это бесконечно, и я чувствовал, как воздух в гараже становится всё более плотным, наполненным их дыханием, их стонами, влажными звуками их ртов.

Света ускорилась, её голова двигалась быстрее, её рука сжимала основание моего члена, и я чувствовал, как внутри нарастает волна. Её язык обвивал мою головку, она засасывала, создавая вакуум, и я слышал, как влажные звуки её рта смешиваются с её дыханием. Я уже разрядился недавно, и коньяк делал своё дело — я был твёрд, спокоен, сдержан, и я хотел чувствовать её по-другому. Я хотел видеть её лицо, её глаза, её тело, которое двигалось бы надо мной. Я хотел, чтобы она смотрела на меня, когда я буду внутри неё, чтобы она знала, что это я, что я даю ей это наслаждение.

Я мягко, но настойчиво взял Свету за плечи, чувствуя, как её кожа вздрагивает от моего прикосновения. Она подняла на меня удивлённый, влажный взгляд, её губы были приоткрыты, на них блестела слюна, и я видел, как она хочет спросить, почему я остановил её. Но я не дал ей времени — я взял её за руку, чувствуя, как её пальцы сжимают мои, и повёл к дивану.

Я сел на край дивана, рядом с Иваном, который уже трахал Катю. Она сидела на нём лицом к лицу, её руки обвивали его шею, её бёдра двигались в ритме, который он задавал, и я слышал, как она стонет, как её голос становится всё громче, как он сжимает её ягодицы, помогая ей двигаться. Я похлопал ладонью по своему колену, приглашая Свету, и она поняла. Она закинула ногу через мои бёдра, и я чувствовал, как её влажная промежность касается моего члена, как она приподнимается, нацеливаясь, и медленно, с наслаждением, опускается на меня. Я вошёл в неё до самого основания, и её тело выгнулось, она застонала — глубоко, протяжно, и я чувствовал, как её влажные, горячие мышцы обхватывают меня, принимая, сжимая, пульсируя вокруг моего ствола.

Её глаза встретились с моими, и я видел в них не просто желание — я видел, как она смотрит на меня, как она хочет меня. Её руки обхватили мою шею, и она начала двигаться — сначала медленно, плавно, как будто она пробовала меня, привыкала к моей глубине, к моему ритму. Я чувствовал, как её груди касаются моей груди, как её соски скользят по моей коже, как её дыхание смешивается с моим. Рядом Иван двигался в Кате, и я видел, как он держит её за бёдра, как она скачет на нём, как их тела сталкиваются в одном ритме с нами — почти синхронно, почти как одно целое. Я слышал их стоны, влажные звуки их тел, и они смешивались с нашими, создавая ту самую симфонию, от которой у меня подкашивались ноги. Ира села рядом со мной на диван, и я чувствовал, как её рука скользит по моей груди, по животу, как она касается грудей Светы, которые бились в такт нашим движениям. Её пальцы сжимали их, гладили соски, и я слышал, как Света стонет громче, чувствуя её прикосновения, как её тело выгибается навстречу её рукам.

Руки Юли скользнули вниз, к паху Ивана, коснулись его бёдер и исчезли в том месте, где его тело соединялось с Катей. Что именно она там делала — я не видел, только её плечи, напряжённую спину, ритм, в котором двигались её пальцы. Она наклонялась, подавалась вперёд, её руки двигались синхронно с его толчками — помогая, направляя, усиливая. Тело Ивана напряглось, его стоны стали глубже, Катя выгнулась, принимая его, и этого было достаточно, чтобы понять: Юля ласкает его яйца, её пальцы скользят по его стволу, она помогает ему входить глубже, дышит в такт их движениям. Я не видел этого — но знал это так же отчётливо, как если бы смотрел прямо. Её дыхание, влажные звуки, его стоны — всё это говорило больше, чем любой взгляд. Её плечи двигались в ритме, голова слегка наклонялась — она была там, участвовала, делала всё, чтобы продлить это наслаждение. Я смотрел на них, и внутри поднималась новая волна, тёплая, плотная, почти невыносимая, но я держал её под контролем, позволяя себе наслаждаться каждым мгновением.

Света кончила, и я чувствовал, как её тело содрогнулось надо мной, как её внутренние мышцы сжались вокруг моего члена, пульсируя, высасывая, требуя ещё. Её голова запрокинулась, крик замер в горле, и она обмякла, тяжело дыша, упав грудью на мою грудь. Я держал её за бёдра, чувствуя, как её пульс постепенно успокаивается, как её дыхание выравнивается, как она тает в моих руках. Её кожа была горячей, влажной от пота, и я чувствовал, как её сердце бьётся где-то рядом с моим. Я поцеловал её в шею, провёл рукой по её спине, и она тихо засмеялась, прижимаясь ко мне, её пальцы скользнули по моей груди, оставляя влажные дорожки.

Я мягко приподнял её, помогая слезть с меня, и Света, всё ещё дрожащая, соскользнула на диван рядом. Она откинулась на спинку, закрыла глаза, и я видел, как её грудь всё ещё тяжело вздымается, как её пальцы сжимают край дивана, как она пытается прийти в себя. Её место заняла Ира. Она уже ждала — я видел это по её взгляду, по тому, как она закинула ногу через мои бёдра, как её влажная промежность коснулась моего члена, как она медленно, с наслаждением, опустилась на меня. Я чувствовал, как она принимает меня, как её внутренние мышцы обхватывают мой член, горячие, плотные, живые. Она застонала, когда я вошёл в неё до самого основания, и я видел, как её глаза закрылись от удовольствия, как её голова откинулась назад, как её пальцы впились в мои плечи. Она смотрела мне в глаза, и я видел, как она хочет меня, как она готова двигаться в моём ритме.

Рядом Иван продолжал двигаться в Кате. Я слышал, как её стоны становятся всё громче, всё более прерывистыми, как её пальцы впиваются в его плечи, как её тело выгибается навстречу его толчкам. Она кончила — её тело сотрясла дрожь, она вцепилась в него, её внутренние мышцы сжались вокруг его члена, и он замер на мгновение, давая ей время, чувствуя, как её пульс успокаивается. Катя обмякла, упав на его грудь, тяжело дыша, и я видел, как её лицо расслабилось, как её губы приоткрылись, как она прижимается к нему, чувствуя его тепло.

Иван не стал ждать. Он помог Кате слезть с него, и его взгляд уже искал Юлю. Она стояла на коленях рядом, её глаза блестели в полумраке, и я видел, как она улыбнулась, когда он взял её за плечи. Он развернул её, наклонил, и она сама поднялась на диван, встав на четвереньки на его широком сиденье. Её спина выгнулась, и я видел, как её лопатки выступают под кожей, как позвоночник тянется вниз, к её попке, которая поднялась, открывая ему свой влажный вход. Она опустила голову на руки, и я слышал, как она выдохнула, когда его пальцы коснулись её бёдер, раздвигая их шире. Я видел, как он приставил член к её промежности и медленно, с наслаждением, вошёл в неё сзади. Юля застонала, и я слышал, как он начал двигаться в ней — медленно, глубоко, задавая ритм, и каждый его толчок отдавался в её теле, в её дыхании, в её пальцах, которые сжимали край дивана. Её спина выгибалась навстречу ему, её попка подавалась назад, принимая его глубже, и я слышал, как её стоны становятся всё громче, всё более прерывистыми.

Её лицо оказалось рядом со мной. Я сидел на краю дивана, Ира на мне, двигаясь в ритме, а Юля стояла на четвереньках рядом, её голова почти касалась моего колена. Я видел её лицо — её губы приоткрылись от каждого толчка Ивана, её глаза были полузакрыты, ресницы дрожали, а по щеке скатилась капля пота. Я слышал её дыхание, прерывистое, горячее, и я знал, что она чувствует каждое его движение. Я не выдержал. Я наклонился, взял её лицо в ладони — её кожа была горячей, влажной, и она вздрогнула от моего прикосновения — и поцеловал.

Её губы были мягкими, влажными, она ответила сразу, и я чувствовал, как её дыхание смешивается с моим. В этом поцелуе я чувствовал всё — каждое движение Ивана, каждый его толчок, каждый его стон. Я чувствовал, как его член входит в неё, как он заполняет её, как её тело вздрагивает от каждого его движения. Эти ощущения передавались через её губы, через её язык, через её дыхание. Я слышал, как она стонет в поцелуй, как её пальцы сжимают край дивана, как её тело подаётся навстречу его толчкам. Я целовал её, и я знал — я чувствую его через неё. Я чувствую, как он трахает её, как он наполняет её, и этот поцелуй становился частью их движений, частью этого общего ритма, который связывал всех нас. Я слышал, как Ира стонет, двигаясь на мне, как Света тяжело дышит рядом, как Катя обнимает Ивана сзади, и я чувствовал, как всё это сливается в одно — в этот момент, в это дыхание, в этот поцелуй, в это тело, которое я чувствовал через её губы.

Юля кончила — я чувствовал это по тому, как её тело содрогнулось подо мной в поцелуе, как её губы задрожали, как её дыхание стало прерывистым, как её пальцы впились в край дивана. Её крик замер у меня во рту, и я чувствовал, как её тело вздрагивает от каждого толчка Ивана, который продолжал двигаться в ней, продлевая её наслаждение. Я видел, как её спина выгнулась, как её пальцы сжались, как она обмякла, упав грудью на диван. Иван замер на мгновение, давая ей время, и я слышал, как её дыхание постепенно выравнивается.

На мне двигалась Ира. Её тело было горячим, податливым, и я чувствовал, как она берёт меня глубоко, как её внутренние мышцы обхватывают мой член, пульсируя в такт её движениям. Её стоны становились всё громче, её пальцы впивались в мои плечи, её голова запрокидывалась, и я видел, как её глаза закрываются от удовольствия. Она кончила — её тело выгнулось, её внутренние мышцы сжались вокруг моего члена, сжимая, высасывая, пульсируя. Её крик был тихим, хриплым, она вцепилась в меня, и я чувствовал, как её тело сотрясает дрожь, как она обмякает, тяжело дыша, упав грудью на мою грудь. Её пульс бился где-то рядом с моим, и я чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается, как её пальцы расслабляются, гладя мою кожу.

Иван вышел из Юли, и его взгляд скользнул по дивану. Он усмехнулся, и я знал, о чём он думает. Я почувствовал, как Ира поднимается с меня, как она садится на диван рядом, её тело всё ещё дрожит, и я услышал голос Ивана: «На колени. Все. Рачком. Слева направо — Катя, Юля, Света, Ира». Его голос был низким, твёрдым, не терпящим возражений.

Девушки подчинились без слов. Они поднялись на диван, встали на четвереньки, выстроившись в ровный ряд — их спины были выгнуты, их попки подняты, открытые, влажные, готовые. Я смотрел на них, и внутри меня всё сжималось от этого зрелища: четыре девушки, четыре пары глаз, которые смотрели на нас через плечо, четыре тела, которые ждали нашего прикосновения. Катя была слева — её тело было стройным, с тонкой талией и округлыми ягодицами, её кожа блестела в полумраке. Рядом с ней Юля — её спина была изогнута, её попка поднята высоко, открытая и влажная. Дальше Света — её тело было более пышным, с мягкими изгибами, с глубокой ложбинкой между ягодиц. И справа Ира — её попка была круглой, упругой, её кожа была покрыта лёгким блеском пота. Они стояли в ряд, их дыхание было синхронным, их тела были напряжены в ожидании.

Я смотрел на них, чувствуя, как внутри меня поднимается новая волна, тёплая, плотная, почти невыносимая. Иван шагнул слева, к Кате. Его руки легли на её бёдра, и я видел, как он приставил член к её влажному входу, как он медленно, с наслаждением, вошёл в неё сзади. Она застонала, опустив голову на руки, и я слышал, как он начал двигаться в ней — глубоко, ритмично, задавая темп. Я шагнул к Юле, встал позади неё, и её тело подалась назад, приглашая меня. Я вошёл в неё, чувствуя, как её влажные мышцы обхватывают меня, как она принимает меня, как её тело подстраивается под мой ритм. Мы двигались в такт, я и Иван — он в Кате, я в Юле. Я слышал их стоны, влажные звуки их тел, и они смешивались с нашими, создавая ту самую симфонию, которая наполняла гараж.

Потом Иван вышел из Кати. Я почувствовал, как его присутствие приближается, и я вышел из Юли, освобождая её для него, и переместился к Свете. Она ждала меня, её тело было напряжено, и я вошёл в неё, чувствуя, как её внутренние мышцы обхватывают мой член. Иван вошёл в Юлю, и я слышал, как она застонала, принимая его, как её тело выгнулось навстречу. Я двигался в Свете, чувствуя, как её тело подстраивается под меня, как её дыхание становится всё более прерывистым, как её стоны становятся всё громче. Потом я перешёл к Ире, и Иван — к Свете, и мы двигались дальше, сменяя друг друга, чувствуя каждую из них, чувствуя их тепло, их влажность, их дыхание.

Я чувствовал разницу между ними. Катя была тугой, её мышцы сжимались вокруг меня с каждым толчком, создавая плотное, горячее кольцо, и я слышал, как она стонала, прикусывая губу. Юля была более влажной, более податливой, и я чувствовал, как она принимает меня, как её тело открывается мне, как она хочет, чтобы я оставался в ней дольше. Света была более пышной, её мышцы обхватывали меня мягко, но глубоко, и я чувствовал, как её тело подстраивается под мой ритм, как она встречает каждый мой толчок. Ира была горячей, её внутренние мышцы пульсировали вокруг меня, и я чувствовал, как она сжимается, как она хочет, чтобы я кончил в неё. Я чувствовал, как каждое их тело было разным, и я наслаждался этим разнообразием, этой сменой ощущений, этим ритмом, который мы задавали.

Мы двигались по ряду, я и Иван, сменяя партнёрш, и я чувствовал, как наши тела синхронизируются, как мы становимся частью одного механизма, который двигается в едином ритме. Я слышал их стоны, их дыхание, влажные звуки их тел, и я чувствовал, как внутри меня нарастает волна, но я держал её под контролем, позволяя себе наслаждаться каждым мгновением, каждым переходом, каждой сменой тел под моими руками. Я смотрел на них, на их выгнутые спины, на их поднятые попки, на их влажные промежности, и я знал, что эта ночь останется со мной навсегда.

Иван подмигнул мне. В полумраке гаража его глаза блеснули знакомым, хищным огнём, и я сразу понял, что он задумал. Он отошёл от ряда выставленных попок, шагнул к столику — туда, где среди пустых бутылок из-под коньяка, забытых зажигалок и мятых салфеток лежал тюбик со смазкой и два серебристых квадратика презервативов. Я смотрел, как он берёт их в руки — тюбик зажат в ладони, презервативы перекатываются между пальцев, — и в его движениях была та же уверенность, с которой он брал в руки оружие или рацию. Он вернулся ко мне и протянул один из презервативов, чуть наклонив голову, как бы спрашивая: «Ну что, напарник, готов?» Я взял его, чувствуя, как гладкая обёртка касается моих пальцев, и кивнул. Я знал, что он фанат анального секса — это было его любимое занятие.

Он повернулся к ряду девушек, стоящих на коленях на широком диване. Четыре обнажённых тела, четыре выгнутые спины, четыре поднятые попки, блестящие в мягком свете лампы. Его рука легла на попку Кати, которая была слева, и я видел, как его пальцы скользнули по её влажной, разгорячённой коже, как он нанёс немного смазки на её анальное отверстие, но она пискнула, дёрнувшись в сторону, её голос был высоким, испуганным: «Ой, нет, только не туда!» Я видел, как она сжалась, как её тело напряглось, как она замотала головой, и в её голосе слышался настоящий страх. Иван усмехнулся, но убрал руку, не настаивая, и перешёл к Юле, стоящей рядом. Юля ничего не сказала — она только чуть приподняла попку, чуть шире раздвинула бёдра, давая понять, что готова. Я видел, как её спина выгнулась ещё сильнее, как она опустила голову на руки, как её пальцы сжались, готовясь принять его.

Света, стоявшая рядом с Ирой, увидела нашу подготовку и поняла, к чему всё идёт. Она улыбнулась — лениво, с лёгкой усмешкой, — и, покачивая бёдрами, сказала: «Я не буду туда. Не моё». А потом махнула рукой в сторону Иры, которая стояла справа: «А вот Ирка любит это дело». Ира подняла голову, и я видел, как её глаза блеснули в полумраке, как она улыбнулась, подтверждая слова подруги, её улыбка была уверенной, почти вызывающей. Иван переглянулся со мной, усмехнулся, и я видел, как его пальцы сжали тюбик со смазкой. Он шагнул к Юле, его руки легли на её бёдра, и я видел, как он выдавил немного прозрачной жидкости на пальцы, как она блеснула в свете лампы, как он медленно, с наслаждением, нанёс её на её анальное отверстие, массируя, подготавливая, растягивая круговыми движениями. Она вздохнула, когда его пальцы проникли внутрь, и я слышал, как она прошептала: «Да... аккуратно...». Её тело расслабилось, принимая его пальцы, и я видел, как она прикусила губу, привыкая к ощущению.

Я взял презерватив, который держал в руке, поднёс к зубам и разорвал упаковку. Край обёртки зацепился за кожу, и я почувствовал лёгкий привкус фольги на языке. Я вытащил резиновое кольцо, натянул его на свой член, чувствуя, как резина плотно обхватывает мою кожу, как она скользит по стволу, как она сжимается у основания. Я шагнул к Ире, которая уже ждала меня, её тело было расслаблено, её попка поднята высоко, и я видел, как она подалась назад, открывая мне свой вход. Её кожа была горячей, влажной от пота, и я видел, как она улыбнулась через плечо, её глаза блестели. Я нанёс немного смазки на её анус, чувствуя, как мои пальцы касаются её мышц, как они напрягаются, а затем расслабляются, принимая мои пальцы. Она вздохнула, когда я коснулся её, и я слышал, как она прошептала: «Да... я хочу этого...».

Я приставил головку к её подготовленному отверстию и медленно начал входить, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг меня, как они сопротивляются, а затем сдаются, принимая меня. Я слышал, как она застонала, когда я вошёл глубже, как её пальцы впились в край дивана, как её дыхание стало прерывистым. Рядом Иван уже входил в Юлю — я слышал, как она застонала, как её тело напряглось, а затем расслабилось, принимая его, как его руки сжали её бёдра, как он начал двигаться в ней, задавая ритм. Я начал двигаться в Ире, чувствуя, как её тело подстраивается под меня, как она открывается мне, как она дышит в такт моим движениям. Мы двигались синхронно, я и Иван, почти как одно целое, чувствуя их тепло, их тесноту, их доверие. Я слышал их стоны, их дыхание, влажные звуки наших тел, и я чувствовал, как внутри меня поднимается волна, тёплая, плотная, почти невыносимая, но я держал её под контролем, позволяя себе наслаждаться каждым мгновением.

Через пару минут я почувствовал, как рука Ивана коснулась моего плеча — тёплая, влажная, с лёгким, уверенным нажимом. Я повернул голову и встретил его взгляд. В полумраке гаража его глаза блеснули, и он усмехнулся — той самой усмешкой, которую я знал много лет. Он покрутил пальцем — тот самый жест, который мы знали оба. Жест, который не требовал слов. Жест, который означал: «Меняемся». Я кивнул, и в этом кивке было всё: понимание, согласие, готовность. Я знал, что он хотел попробовать Иру, и я знал, что он хочет, чтобы я почувствовал Юлю.

Я медленно вышел из Иры, чувствуя, как её мышцы сжимаются в последний раз, провожая меня, как они пульсируют вокруг моего члена, прощаясь с ним. Она выдохнула, когда я покинул её тепло, и я слышал, как она тихо застонала, потеряв меня, как будто я забирал с собой часть её наслаждения. Я чувствовал, как воздух касается моего члена, влажного от её смазки, и как её тело расслабляется, освобождая меня. Я шагнул в сторону, освобождая место для Ивана, и он уже ждал этого — его руки легли на бёдра Иры, его тело наклонилось вперёд, и я слышал, как он вошёл в неё, как она застонала, принимая его, как её тело напряглось, а затем расслабилось, подстраиваясь под его толщину. Я видел, как его пальцы впились в её кожу, как он начал двигаться в ней, задавая ритм.

Я встал позади Юли, чувствуя, как её тело подаётся назад, открываясь мне. Она уже ждала — я видел это по тому, как её спина выгнулась, как она опустила голову ещё ниже, как её попка приподнялась чуть выше. Я приставил головку к её подготовленному отверстию и медленно, с наслаждением, вошёл в неё. Она вздохнула, когда я заполнил её, и я чувствовал, как её мышцы обхватывают меня, горячие, живые, пульсирующие, как они принимают меня, привыкая к моей глубине. Я замер на мгновение, чувствуя, как её тело подстраивается под меня, как она дышит, как её пульс бьётся вокруг моего члена. Я начал двигаться, и она застонала, её пальцы впились в край дивана, её тело подавалось навстречу каждому моему толчку.

Я чувствовал, как Юля отличается от Иры. Её мышцы сжимались вокруг меня туже, горячее, и я чувствовал, как она принимает меня, как её тело открывается мне, как она доверяет мне полностью. Её стоны были глубже, более наполненными, и я слышал, как её дыхание становится всё более прерывистым. Рядом Иван двигался в Ире — я слышал, как она стонет, как их тела сталкиваются в одном ритме с нами, почти синхронно. Я смотрел на них, на их выгнутые спины, на их поднятые попки, и чувствовал, как внутри меня поднимается волна, тёплая, плотная, почти невыносимая. Я держал её под контролем, позволяя себе наслаждаться каждым мгновением, каждым толчком, каждым стоном Юли, которая отдавалась мне полностью, доверяла мне, позволяла мне чувствовать её тело.

Выдержка — она когда-нибудь заканчивается. Я чувствовал это по тому, как напряглись мышцы, как дыхание стало глубже, как внутри поднималась та самая, знакомая волна, которую я сдерживал уже слишком долго. Но я знал, что не один. Первым был Иван.

Я увидел, как его тело напряглось, как его пальцы впились в бёдра Иры, как он замер на мгновение, а затем медленно, с явным усилием, вышел из неё. Он выпрямился, и я слышал, как он тяжело дышит, как его дыхание становится более прерывистым, как он сдерживает себя, давая себе секунду, чтобы не кончить сразу. Он сдёрнул с себя презерватив — резинка отскочила, упала на пол с глухим, влажным звуком, и он отшвырнул её ногой в сторону, не глядя. Его член был напряжённым, влажным, пульсирующим, и я видел, как он сжимает его в кулаке, как его пальцы обхватывают ствол, как он сдерживает себя, давая себе секунду, чтобы не кончить сразу. Он перевёл дыхание, провёл рукой по лицу, вытирая пот, и посмотрел на девушек — четыре пары глаз, устремлённых на него, четыре тела, стоящих на коленях на диване, их попки всё ещё подняты, их дыхание прерывисто.

— Все на колени передо мной, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, не терпящим возражений. Он звучал как команда, как приказ, который не обсуждается.

Девушки не заставили себя ждать. Они соскользнули с дивана, их движения были плавными, но быстрыми, и я слышал, как их колени касаются мягкого ковра, как они опускаются на пол, выстраиваясь полукругом перед ним. Их лица были обращены к его члену, их глаза блестели в полумраке, их губы были приоткрыты в ожидании, их дыхание было синхронным, как будто они дышали в одном ритме. Я стоял чуть позади, сжимая свой член, слегка поглаживая его, чувствуя, как он пульсирует, как каждая клетка моего тела требует выхода.

Иван шагнул к ним, и его член оказался прямо перед их лицами — напряжённый, влажный, пульсирующий, с каплей смазки, блестящей на головке. Я видел, как его рука легла на голову Кати, как его пальцы вплелись в её волосы, как он направил её лицо к своему члену, и она послушно открыла рот, принимая его в себя, её губы обхватили его головку, и я слышал, как он застонал, когда она начала двигаться, её голова двигалась вверх-вниз, её язык скользил по стволу, по венам, по уздечке. Юля потянулась к его яйцам, взяла их в рот, её язык скользил по ним, и я слышал, как он выдохнул, чувствуя двойную стимуляцию. Его пальцы сжались в их волосах, и я видел, как его тело напряглось, как он закрыл глаза, отдаваясь их ласкам.

Света и Ира не отставали — они облизывали его ствол, касались языками основания, передавали друг другу его член, их головы двигались синхронно, как будто они делали это уже сотню раз. Я слышал влажные звуки их ртов, их дыхание, их тихие стоны, смешивающиеся с его прерывистым дыханием. Я смотрел на них, на его лицо, которое было расслабленным, на его глаза, которые были закрыты, на его пальцы, вплетённые в их волосы, и я чувствовал, как внутри меня нарастает волна. Я сжимал свой член, поглаживая его, чувствуя, как он пульсирует в моей руке, как я приближаюсь к грани, но я держал себя, позволяя ему идти первым.

Я слышал, как его дыхание становится всё более прерывистым, как его стоны становятся всё громче, как его пальцы сжимаются в их волосах, как он приближается к финалу. Я видел, как его тело напряглось, как его бёдра дрогнули, как он замер на мгновение, а затем кончил. Его тело выгнулось, его пальцы впились в волосы девушек, и я видел, как его член пульсирует, как густая, горячая струя ударила в лицо Кате, заливая её щёку, её губы, её закрытый глаз. Она не отворачивалась — она принимала это, открывая рот, ловя капли языком. Он кончал снова и снова, и его сперма попадала на их лица — на щёки Юли, на губы Светы, на закрытые глаза Иры. Они не отворачивались, они принимали это, открывая рты, ловя капли языками, их лица были покрыты белыми, липкими дорожками, стекающими по их щекам, по подбородкам, смешиваясь с их слюной и потом.

Я слышал, как они дышат, как они стонут, как их языки скользят по его члену, собирая остатки. Я смотрел на них, на его финал, и чувствовал, как внутри меня всё сжимается. Когда он опустошил себя до последней капли, девушки вылизывали его член, собирая остатки, их языки скользили по стволу, по головке, по яйцам, и я слышал, как он тяжело дышит, как его тело расслабляется, как он опускает руки, отпуская их. Я смотрел на них, чувствуя, как моя собственная выдержка подходит к концу. Я знал, что мой черёд скоро наступит. Выдержка — она когда-нибудь заканчивается. Я чувствовал это по тому, как напряглись мышцы, как дыхание стало глубже, как внутри поднималась та самая, знакомая волна, которую я сдерживал уже слишком долго. Но я знал, что не один. Первым был Иван.

Я увидел, как его тело напряглось, как его пальцы впились в бёдра Иры, как он замер на мгновение, а затем медленно, с явным усилием, вышел из неё. Он выпрямился, и я слышал, как он тяжело дышит, как его дыхание становится более прерывистым, как он сдерживает себя, давая себе секунду, чтобы не кончить сразу. Он сдёрнул с себя презерватив — резинка отскочила, упала на пол с глухим, влажным звуком, и он отшвырнул её ногой в сторону, не глядя. Его член был напряжённым, влажным, пульсирующим, и я видел, как он сжимает его в кулаке, как его пальцы обхватывают ствол, как он сдерживает себя, давая себе секунду, чтобы не кончить сразу. Он перевёл дыхание, провёл рукой по лицу, вытирая пот, и посмотрел на девушек — четыре пары глаз, устремлённых на него, четыре тела, стоящих на коленях на диване, их попки всё ещё подняты, их дыхание прерывисто.

— Все на колени передо мной, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, не терпящим возражений. Он звучал как команда, как приказ, который не обсуждается.

Девушки не заставили себя ждать. Они соскользнули с дивана, их движения были плавными, но быстрыми, и я слышал, как их колени касаются мягкого ковра, как они опускаются на пол, выстраиваясь полукругом перед ним. Их лица были обращены к его члену, их глаза блестели в полумраке, их губы были приоткрыты в ожидании, их дыхание было синхронным, как будто они дышали в одном ритме. Я стоял чуть позади, сжимая свой член, слегка поглаживая его, чувствуя, как он пульсирует, как каждая клетка моего тела требует выхода. Я смотрел на Ивана, наблюдая за ним, зная, что его выдержка тоже на исходе, и я хотел запомнить этот момент — его финал, его контроль, его власть.

Он шагнул к ним, и его член оказался прямо перед их лицами — напряжённый, влажный, пульсирующий, с каплей смазки, блестящей на головке. Я видел, как его рука легла на голову Кати, как его пальцы вплелись в её волосы, как он направил её лицо к своему члену, и она послушно открыла рот, принимая его в себя, её губы обхватили его головку, и я слышал, как он застонал, когда она начала двигаться, её голова двигалась вверх-вниз, её язык скользил по стволу, по венам, по уздечке. Юля потянулась к его яйцам, взяла их в рот, её язык скользил по ним, и я слышал, как он выдохнул, чувствуя двойную стимуляцию. Его пальцы сжались в их волосах, и я видел, как его тело напряглось, как он закрыл глаза, отдаваясь их ласкам.

Света и Ира не отставали — они облизывали его ствол, касались языками основания, передавали друг другу его член, их головы двигались синхронно, как будто они делали это уже сотню раз. Я слышал влажные звуки их ртов, их дыхание, их тихие стоны, смешивающиеся с его прерывистым дыханием. Я смотрел на них, на его лицо, которое было расслабленным, на его глаза, которые были закрыты, на его пальцы, вплетённые в их волосы, и я чувствовал, как внутри меня нарастает волна. Я сжимал свой член, поглаживая его, чувствуя, как он пульсирует в моей руке, как я приближаюсь к грани, но я держал себя, позволяя ему идти первым.

Я слышал, как его дыхание становится всё более прерывистым, как его стоны становятся всё громче, как его пальцы сжимаются в их волосах, как он приближается к финалу. Я видел, как его тело напряглось, как его бёдра дрогнули, как он замер на мгновение, а затем кончил. Его тело выгнулось, его пальцы впились в волосы девушек, и я видел, как его член пульсирует, как густая, горячая струя ударила в лицо Кате, заливая её щёку, её губы, её закрытый глаз. Она не отворачивалась — она принимала это, открывая рот, ловя капли языком. Он кончал снова и снова, и его сперма попадала на их лица — на щёки Юли, на губы Светы, на закрытые глаза Иры. Они не отворачивались, они принимали это, открывая рты, ловя капли языками, их лица были покрыты белыми, липкими дорожками, стекающими по их щекам, по подбородкам, смешиваясь с их слюной и потом. Я слышал, как они дышат, как они стонут, как их языки скользят по его члену, собирая остатки. Я смотрел на них, на его финал, и чувствовал, как внутри меня всё сжимается. Когда он опустошил себя до последней капли, девушки вылизывали его член, собирая остатки, их языки скользили по стволу, по головке, по яйцам, и я слышал, как он тяжело дышит, как его тело расслабляется, как он опускает руки, отпуская их. Я смотрел на них, чувствуя, как моя собственная выдержка подходит к концу. Я знал, что мой черёд скоро наступит.

Наступил мой черёд. Иван отошёл в сторону, тяжело дыша, и я видел, как он вытирает рукой влажный лоб, как его плечи опускаются, отпуская напряжение. Он отступил, уступая мне место, и я шагнул вперёд, чувствуя, как воздух становится плотным, горячим, наполненным запахом секса, пота и их дыхания.

Я встал на его место — прямо перед ними, перед четырьмя девушками, стоящими на коленях на ковре. Их лица были залиты спермой Ивана — белые, густые дорожки стекали по щекам, по подбородкам, смешиваясь с их слюной, с потом, с их возбуждением.

Катя провела языком по верхней губе, собирая белую каплю, которая повисла на уголке рта, и проглотила её, не отрывая от меня взгляда. Её пальцы коснулись щеки, стирая липкую дорожку, но небрежно, без спешки — как будто она не хотела избавляться от неё до конца, как будто этот запах, этот вкус был частью происходящего. Она улыбнулась, и в её улыбке была та же ленивая, довольная покорность, которая появляется у кошки, когда она сыта. Юля облизнула губы, и я видел, как её язык скользит по нижней губе, собирая остатки, как она медленно проглатывает, не отводя глаз. Света сидела, слегка запрокинув голову, и я видел, как капля спермы медленно стекает по её шее, исчезая в ложбинке между грудей. Ира улыбнулась, и её улыбка была липкой, влажной, с белыми разводами на зубах, с каплей на нижней губе, которая дрожала при каждом её вдохе. Они смотрели на меня, их лица были испачканы, их волосы влажными прядями прилипли к вискам, их дыхание было прерывистым, но в их глазах горел тот же огонь, который не давал им остановиться.

Я стоял перед ними, сжимая свой член в руке, чувствуя, как он пульсирует, как каждая клетка моего тела требует выхода. Я смотрел на их лица, на их губы, на их языки, которые уже были готовы принять меня, на их руки, которые уже тянулись ко мне. Я шагнул ближе, и их пальцы коснулись моих бёдер — тёплые, влажные, с лёгким дрожанием. Они скользнули по моей коже, поднимаясь выше, сжимая мои ягодицы, гладя мои бёдра, пока их губы и языки начали свою работу. Я чувствовал, как их языки скользят по моей коже, как их губы касаются моего члена, как они облизывают его, целуют, сосут, делят между собой. Их головы двигались синхронно, передавая друг другу мою головку, и я слышал влажные звуки их ртов, их дыхание, их тихие стоны, смешивающиеся с моим прерывистым дыханием. Их языки встречались у основания моего члена, их пальцы касались моих яиц, массируя их, сжимая, и я чувствовал, как их прикосновения усиливают каждое ощущение. Я смотрел на них, на их сосредоточенные лица, на их блестящие глаза, и я знал, что мой финал будет таким же ярким, как у Ивана.

Я чувствовал, как волна поднимается, как она становится всё более плотной, почти невыносимой, как моё дыхание становится прерывистым, как каждый вздох отдаётся в груди тяжелым, горячим толчком. Я сжимал пальцы в их волосах, чувствуя, как их головы двигаются в ритме, который я задавал, как их языки скользят по моему члену, как они облизывают, сосут, делят его между собой, передавая друг другу, как драгоценность. Я смотрел на них — на их лица, испачканные спермой Ивана, на их губы, влажные и красные, на их глаза, устремлённые на меня, — и знал, что мой финал будет таким же ярким, как у него.

Катя взяла меня глубоко, почти до горла, и я чувствовал, как её горло сжимается вокруг моей головки, как она заглатывает, создавая вакуум, от которого по позвоночнику пробегает дрожь. Юля в это время вылизывала мой ствол, проводя языком по венам, касаясь основания, и я слышал, как она стонет, чувствуя мой вкус, смешанный с её слюной и потом. Света и Ира не отставали — их пальцы касались моих яиц, массируя их, сжимая, перебирая, и я чувствовал, как их прикосновения добавляют остроты каждому ощущению. Я смотрел на их головы, двигающиеся синхронно, на их языки, встречающиеся у основания моего члена, и я чувствовал, как всё это — их тепло, их дыхание, их ритм — сливается в единую волну, которая поднимается всё выше.

Волна поднялась, и я перестал сдерживаться. Моё тело напряглось, пальцы впились в волосы Кати, и я зарычал сквозь зубы, чувствуя, как напряжение достигает предела, как каждая клетка сжимается, как мышцы сокращаются, как воздух выходит из лёгких с глухим, хриплым звуком.

Я кончил — горячо, мощно, и первая же струя ударила Кате прямо в рот, заливая её язык, её нёбо, и она не отстранилась, она приняла это, её горло работало, проглатывая, вбирая, её язык обвил мою головку, собирая каждую каплю. Я перевёл член к Юле, и следующая порция залила её щёку, её губы, её закрытый глаз, и я видел, как она вздрогнула, когда горячая жидкость коснулась её кожи, как она облизнулась, собирая её губами, как её язык скользнул по щеке, не давая ни капле пропасть. Я повернулся к Свете — струя ударила ей в подбородок, стекла по шее, и она открыла рот, ловя капли, её язык скользил по губам, и я видел, как она улыбнулась, чувствуя мой вкус. Я кончал снова и снова, и последняя, самая густая струя ударила Ире в подбородок, стекла по шее, смешиваясь с её потом, с её слюной, с их общим дыханием. Я кончал долго, обильно, чувствуя, как опустошаюсь до последней капли, как моя сперма покрывает их лица, их шеи, их губы, смешиваясь с тем, что осталось от Ивана. Я смотрел на них, на их лица, испачканные нашим семенем, на их языки, которые двигались, собирая остатки, и чувствовал, как внутри меня воцаряется долгожданная пустота.

Кончал долго, обильно, чувствуя, как опустошаюсь до последней капли, как мои ноги подкашиваются, как я опускаюсь на колени перед ними, тяжело дыша. Я чувствовал, как моё тело ослабевает, как пульс постепенно замедляется, как внутри меня воцаряется долгожданная пустота.

Я опустился на колени перед ними, чувствуя, как ковёр мягко касается моих коленей. Мои руки легли на бёдра, и я смотрел на них, на четыре девушки, стоящие на коленях вокруг меня, их лица всё ещё влажные, покрытые нашим семенем. Катя облизнула губы, стирая белую каплю с уголка рта. Юля провела пальцами по щеке, собирая остатки, и посмотрела на них, потом на меня. Света улыбнулась, её язык скользнул по верхней губе. Ира заправила влажную прядь за ухо, и я видел, как её взгляд скользит по моему лицу. Иван сидел на диване, откинувшись на спинку, и смотрел на нас. Он кивнул мне, и я кивнул в ответ.

Потом Света встала, потянулась, и я слышал, как хрустнули её позвонки. Я смотрел на её тело в тусклом свете, на её руки, которые скользнули по бёдрам. Она посмотрела на меня сверху вниз и улыбнулась: — Я в душ.

Остальные поднялись следом за ней. Я слышал, как их шаги касаются пола, как они шёпотом переговариваются, как вода начинает шуметь где-то в душевой. Я остался сидеть на коленях на ковре, чувствуя, как его ворс касается моих коленей, как кожа остывает, как уходит влага. Иван поднялся, хлопнул меня по плечу и пошёл к столу. Я услышал, как звякнула бутылка.

Перевёл дыхание, поставил руки на пол, чувствуя, как мышцы потихоньку расслабляются. Я смотрел на пятна на ковре, на брошенные презервативы, на разбросанную одежду. В гараже было тихо — только шум воды и редкие смешки оттуда, из тесной душевой...

Я всё ещё сидел на коленях на ковре, чувствуя, как его ворс касается моих коленей, как кожа остывает, как уходит влага. Вода в душевой шумела и смеялась. Я слышал плеск, слышал их голоса, и смотрел на пятна на ковре, на презерватив, который Иван отшвырнул ногой.

Поднялся, ноги слегка затекли, и перебрался на диван. Кожа дивана была прохладной, приятно контрастируя с жаром тела. Я взял со столика стакан с коньяком, который Иван налил мне, и пригубил — тёплый, терпкий, с лёгким горьковатым послевкусием. Иван стоял у стола, наливал себе что-то в стакан. Он повернулся ко мне, усмехнулся и поднял стакан, будто чокаясь со мной на расстоянии.

Вода перестала шуметь. Через пару минут они начали выходить из душевой — мокрые, с влажными волосами, в одежде, которая была наспех накинута. Катя обувала кроссовки, придерживаясь за стену. Ира вытирала волосы краем футболки. Света уже стояла у выхода, поправляя лямку сумки на плече, и смотрела на меня.

— Мы в расчёте? — спросила она, и в её голосе не было ни вызова, ни страха — только усталое спокойствие.

Иван подошёл ближе, опёрся плечом о стену и ответил, чуть усмехнувшись:

— Сполна. Если что — обращайтесь.

Света кивнула, развернулась и шагнула к выходу. Катя и Ира пошли за ней, их шаги зазвучали по бетонному полу. Юля задержалась в проёме ворот. Она обернулась, поправила влажную прядь, упавшую на лицо, и посмотрела на нас — на меня, на Ивана. Её глаза блеснули в полумраке.

— До свидания, дяденьки полицейские, — сказала она, и в её голосе проскользнула та самая, знакомая интонация — та, которой говорила Полина. Не насмешливая, не вызывающая, а тёплая и чуть печальная.

Она улыбнулась, развернулась и вышла следом за остальными. Ворота со скрежетом начали закрываться, отсекая свет с улицы, и я остался сидеть на диване, чувствуя, как тишина медленно заполняет гараж. Я смотрел на закрывающиеся ворота, на пустоту, которая осталась после них, и слышал только, как затихают их шаги в переулке. Иван молча стоял у стола, сжимая стакан в руке. Он сделал глоток, поставил стакан на стол и сказал:

— Круто оторвались. Неизвестно, когда так ещё получится.

Я не ответил. Только смотрел на ворота, чувствуя, как коньяк разливается по телу, согревая, но не прогоняя приятную усталость...

Эпилог

Прошла неделя. Мы с Иваном почти не говорили о той ночи — она осталась где-то между нами, тёплая, тягучая, как тот коньяк, который мы допивали уже молча, слушая, как затихают шаги девушек в переулке. Смена сменой, вызовы, патрули, редкие разговоры в гараже — всё вернулось на круги своя. Только иногда, когда мы сидели на диване, я ловил себя на том, что прислушиваюсь к тишине за воротами, будто жду, что сейчас раздастся знакомый стук.

Телефон зазвонил, когда мы решили выпить по последней — перед тем как разойтись по домам, оставив эту ночь позади. Иван уже налил два стакана, и я взял свой, когда экран засветился незнакомым номером. Я поставил стакан, взял трубку, и в динамике раздался бодрый, знакомый голос:

— Здравствуйте, дяденьки полицейские!

Я замер. Внутри что-то ёкнуло, но голос был слишком весёлым, слишком лёгким, чтобы в нём была беда.

— Юля? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У тебя проблемы?

Она рассмеялась — звонко, с той же интонацией, с которой сказала «до свидания» в воротах гаража.

— Нет, дяденьки полицейские, нет проблем, — сказала она. — Мы вчера с Катей пообщались и... подумали. Хотим встретиться. Вдвоём. Если вы не против. Завтра в шесть.

Перевёл дыхание. Посмотрел на Ивана, который сидел на диване и смотрел на меня с любопытством. Я встретился с ним взглядом, прикрыл микрофон рукой и тихо сказал: «Юля. Говорит, хотят встретиться. Вдвоём. Завтра в шесть». Иван поднял бровь, потом усмехнулся и кивнул.

Я убрал руку от микрофона и ответил:

— Мы не против. Приходите. К шести.

— Отлично! — голос Юли стал ещё живее. — Тогда до завтра, дяденьки полицейские!

Она сбросила звонок, а я ещё несколько секунд смотрел на погасший экран. Иван поднял свой стакан, я взял свой, и мы чокнулись в тишине гаража.

— Жизнь продолжается, — сказал он, и в его голосе не было сомнений.

Я сделал глоток, поставил стакан на стол и посмотрел на закрытые ворота. Где-то там, за ними, нас ждала новая встреча. Новый звонок. Новый голос, который сказал «дяденьки полицейские» так же тепло, как когда-то говорила Полина...

2022 – 2026

Александр Пронин