Пожалуй, это последний рассказ, который я опубликую на данном сайте.

Он автобиографичен от и до. Если честно - мне надоело придумывать персонажей, события, ситуации... Здесь же все детали взяты из реальной жизни. Это история нашей любви и страсти, которая тянется уже 20 лет. И надеюсь, это только начало. Я писал этот текст больше года. Долго сомневался, стоит ли его публиковать вообще. Стоит ли выносить наше счастье на публику. Но знаете - вокруг столько разбитых судеб, столько недопонимания в семьях. Может быть, кому-то это поможет выстроить гармоничные отношения. Просто мы часто стесняемся наших грязных желаний, не можем раскрыться перед партнером... Ой, не хочу скатываться в «домашнюю психологию». Сами всё поймёте, если дочитаете.

Показал любимой супруге, ей понравилось.

Можно сказать, это подарок ей на 20 лет наших отношений. А что ещё подарить женщине, у которой и так всё есть?

Что ж, самое время нажать на кнопку «отправить»... Волнуюсь дико, если честно.

А ценителям моего «творчества», с позволения сказать - я прошу вас оставить комментарии. Хотя бы пожелать счастья нам и нашим детишкам, которые уже выросли. Надеюсь, они не читают рассказы на этом сайте, а то могут сопоставить детали и понять, что речь идет о маме и папе. И об их истории. 

Ладно, хватит предисловий. Читайте. От и до. Не «по диагонали». 

Май 2006 года в Москве выдался невероятно тёплым, но на душе у Паши было холодно и пусто. Он сидел в своей трешке на Ленинском, смотрел на пустую детскую кроватку и пил виски. Периодически, пошатываясь, ходил в ближайший магазин за новой бутылкой. Так продолжалось уже 3 недели.

Жена уехала в Самару к своим родителям — тайком, собрав вещи, пока он, как всегда, задерживался на работе. Она оставила лишь записку в прихожей: «Я так больше не могу. Мне нужна помощь с ребёнком, а тебя вечно нет».

Полгода назад у них родилась дочь, и Паша, разрываясь между бизнесом и семьёй, чувствовал, что проёбывает всё. И сразу. Он был добытчиком в семье, единственным, а она заставляла его ещё и домашними делами заниматься, когда он, уставший, в 10-11 вечера, возвращался с работы.

Но он не ожидал, что она просто возьмет и исчезнет.

Он запил. Неделя тянулась за неделей, он выключился из жизни, из бизнеса, партнёры звонили, но он не отвечал. Телефон разрывался, но Паша лежал на диване, смотрел в потолок и не видел смысла жить дальше.

Всё изменилось в один вечер. Начинающий инвестбанкир Ермек, пашин близкий друг ещё со студенчества, позвал на свой день рождения, снял целиком рестик. Ну... Казах без понтов - беспонтовый казах. Паша не хотел ехать - настроения ноль, но Ермек настоял: «Вылезай из своей берлоги, проветришься... Да ты заибал ныть, че ты, жизнь не заканчивается же».

Паша приехал на такси - весь помятый, небритый, в джинсах, футболке и тёмном пиджаке, надетом наспех.

Он скучал. В руке — стакан вискаря.

Она стояла у окна с бокалом белого вина и смеялась, общаясь с подружкой. Её большие голубые глаза светились в полумраке, чёрные волосы падали на плечи густой волной. Она была не худенькая — пышная, с большой грудью, которую туго обтягивал простой черный джемпер, и шикарной попкой, обтянутой светлыми джинсами. Крепкие, сильные ляжки, и в ней чувствовалась какая-то особая стать.

— Кто это? — спросил Паша у Ермека, не сводя с неё глаз.

— А, да это Дана. Учится в ординатуре на пластического хирурга. Умница, красавица. 22 года. Но она тут с подругой, моей коллегой, — друг кивнул в сторону, но Паша уже не слушал.

Он подошёл к ней, представился. Она улыбнулась, и в её улыбке было что-то тёплое, домашнее, что обожгло его изнутри.

— Паша, — сказал он, протягивая руку.

— Дана, — ответила она, вкладывая свою ладонь в его. Пальцы у неё были длинные, тонкие, с аккуратным маникюром.

Они перекинулись парой фраз. Она сказала, что мечтает стать пластическим хирургом, что любит родную Осетию и скучает по ней в Москве. Он сказал, что у него бизнес — строительство загородных домов, что живёт один, и что у него есть дочь.

Она не стала спрашивать, почему он один, только посмотрела на него внимательно и сказала:

— Тяжело, наверное.

И в этих трёх словах было столько участия, что у Паши сжалось горло.

Он взял её номер телефона.

Он звонил ей ночами. Сначала робко, извиняясь за позднее время. Она отвечала всегда — сонным, но мягким голосом. Они говорили часами. Обо всём. О её мечтах, о его бизнесе, о детстве, о Кавказе, о Москве. Она рассказывала, как скучает по дому, по горам. Он слушал и чувствовал, как внутри него что-то оттаивает.

Потом он начал присылать ей букеты с курьером. Розы, пионы, тюльпаны — она любила все цветы. Он присылал ей подарки — духи, книги. Она смущалась, звонила или писала СМС с благодарностями, говорила, что он слишком щедрый.

— Я просто хочу тебя порадовать, — отвечал он.

И она молчала, но он чувствовал, как она улыбается.

Через месяц он позвонил и сказал просто:

— Приезжай ко мне.

Она не колебалась. Поймала такси в Видном, где жила, и через час была у него в квартире на Ленинском. В обтягивающих джинсах, простой белой футболке.

Он открыл дверь, и она вошла. В руках у неё был пакет с 4 банками пива — она купила по дороге, потому что он предупредил, что у него ничего нет.

— Ну, здравствуй, — сказал он, глядя на неё.

— Здравствуй, — ответила она, и её голубые глаза смотрели на него с доверием и лёгкой тревогой.

Они выпили пива, сидя на кухне, и говорили о пустяках.

Потом он сказал:

— Оставайся. Ложись со мной.

— Паш, я не знаю...

— Я ничего плохого не имел в виду. Просто ляжем и будем спать. Я хочу, чтобы ты была рядом со мной.

Она согласилась. Он снял спортивки, оставшись в одних боксерах, она попросила какую-нибудь его футболку, сходила в ванную, смыла макияж и сняла лифчик, вошла в спальню. Пашина футболка оказалась ей велика и смешно свисала с плеч. Они легли в его большую кровать. Она повернулась к нему спиной, и он обнял её, прижал к себе.

Всю ночь он гладил её тело. Её плечи, её талию, её большую мягкую попку. Он засыпал, просыпался и снова гладил, чувствуя, как она дышит, какая она теплая и гладкая.

Она не сопротивлялась, только иногда вздыхала во сне, прижимаясь к нему плотнее.

Секса не было. Но он понял, что хочет её. Всю. Навсегда.

Утром они долго валялись в обнимку. Солнце пробивалось сквозь шторы, и она лежала у него на груди, водя пальцем по его животу.

— Ты храпишь, — сказала она, улыбаясь.

— Неправда, — ответил он, целуя её в макушку.

— Правда. Но смешно. Как медведь.

Он засмеялся, и от этого смеха внутри разлилось тепло, которого он не чувствовал очень давно.

Они пошли гулять. Он повёл её в Парк Горького, они пили кофе из бумажных стаканчиков, сидели на лавочке, смотрели на Москву-реку. Она рассказывала о своей работе — о том, как ассистировала на первой пластической операции, как волновалась, как ей нравится видеть, что люди становятся счастливее после операций.

— Ты хочешь делать людей красивыми, — сказал он.

— Я хочу делать их счастливыми, — поправила она. — Красота — это просто мой инструмент.

Он смотрел на неё и думал, что она самая лучшая женщина, которую он видел. И внутри неё — такая глубина, что он готов был нырять в неё бесконечно.

Через несколько дней он предложил за ней заехать, она согласилась. Дана жила в Видном, в старой панельной девятиэтажке, снимала там однушку. Он подъехал на своей черной БМВ 525i — машина блестела, бежевый кожаный салон пах дорого и свежо.

Она вышла из подъезда, и у него перехватило дыхание. Дана была в голубых джинсах, которые обтягивали её крепкие бёдра, и в простой черной футболке, под которой угадывалась большая грудь. Чёрные волосы были распущены, и она улыбалась.

— Красивая у тебя машина, — сказала она, скромно проводя рукой по панели двери.

— Садись, красавица, — ответил он, и она засмеялась.

По пути он заехал в магазин, купил ей холодного пива — она любила тёмное. Она взяла банку, открыла, сделала глоток и откинулась на сиденье.

— Ну как, нравится? — спросил он.

— Очень. Ты умеешь угадывать, — ответила она, глядя на него.

Они ехали по трассе, она пила пиво, рассказывала о своей работе, о том, как сложно учиться, как она устаёт. Он слушал, кивал, а сам смотрел на её профиль и чувствовал, как внутри поднимается волна нежности.

Когда они уже подъезжали к его дому, она заёрзала. Сначала незаметно, потом всё сильнее. Она сжала бёдра, положила руку на живот и покраснела.

— Паш, — сказала она тихо, — я хочу пописать...

Он чуть не рассмеялся от того, как это прозвучало — по-детски, по-домашнему, неожиданно.

— Серьёзно? — спросил он, улыбаясь.

— Ну да, пиво же, — она смущённо улыбнулась. — Останови где-нибудь, пожалуйста.

— До дома уже 5 минут, дотерпишь?

— Наверное, нет... - ответила она.

Он свернул во дворы — тихие, старые, с большими деревьями. Остановился, заглушил мотор. Открыл переднюю и заднюю двери с её стороны, встал между дверьми, закрывая её от случайных прохожих.

— Давай, — сказал он. — Я никому не дам тебя увидеть.

Она колебалась секунду, потом выбралась из машины, спустила джинсы вместе с чёрными стрингами до середины бёдер, присела на корточки, высоко держа попку, и начала писать.

Струя ударила мощно, звонко, разбиваясь об асфальт. Паша стоял рядом, смотрел, и у него перехватило дыхание. Он видел её гладкую, идеально выбритую вульву — аккуратные половые губы, чуть раскрывшиеся.

Она писала долго, с облегчением, и когда закончила — просто встала, натянула стринги, джинсы, застегнула молнию, пуговицу и посмотрела на него.

— Так. Ты ничего не видел и не слышал, — сказала она, но в её голосе не было строгости, только смущение и лёгкая улыбка.

— Я ничего не видел и не слышал, — эхом повторил он, но в его голове уже запечатлелась каждая деталь.

Они сели в машину и поехали к нему.

Дома она приготовила ужин. Осетинские пироги с картошкой и сыром — она нашла в его кухне всё необходимое, и он смотрел, как она ловко месит тесто, как улыбается, когда он подходит и целует её в шею.

— Ты умеешь готовить? — спросил он, удивлённо.

— Я осетинка, — ответила она, как будто это всё объясняло. — У нас все женщины умеют готовить.

Ужин был восхитительным. Пироги буквально таяли во рту.

— Ты меня раскормишь, — сказал он, откидываясь на стуле.

— Тебе не помешает, — ответила она, убирая тарелки. — Ты слишком худой. Нервный.

Он взял её за руку, притянул к себе, посадил на колени.

— Я нервный, потому что тебя боюсь, — сказал он шёпотом.

— Меня? — удивилась она.

— Я боюсь, что ты исчезнешь. Как она...

Дана посмотрела на него, провела рукой по его небритой щеке.

— Я не исчезну, — сказала она. — Я здесь. Я с тобой.

Они пошли в спальню. Она попросила его сделать ей массаж — устала за день. Он уложил её на живот, и она осталась в одном чёрном белье — стринги и лифчик, которые подчёркивали каждую линию её тела.

Он массировал ей спину. Медленно, разминая напряжённые мышцы, проводя руками по лопаткам, по пояснице, по талии. Она мурлыкала от удовольствия, расслабляясь от его сильных рук.

Потом он осмелился и перешёл на ягодицы. Большие, упругие, мягкие — он мял их с огромным удовольствием.

— А теперь, — сказала она, поворачиваясь на спину и глядя на него своими голубыми глазами, — погладь мою писю.

Он сглотнул. Она медленно сняла стринги, отбросила их в сторону. Её киска была гладкой, идеально выбритой, губы чуть припухли, влажные, блестящие. Она раздвинула ноги, и он увидел, как открывается её розовая глубина, как клитор выглядывает из-под складочки, твёрдый, налившийся.

— Потрогай меня, — попросила она.

Он провёл пальцем по её щели, собирая влагу, и она выдохнула, закрывая глаза. Он массировал её клитор, чувствуя, как она выгибается, как напрягаются её бёдра, как она стонет, прикусывая губу.

— Войди в меня, — прошептала она.

Он снял боксёры, и его член, твёрдый, налившийся, упёрся в её влажный вход. Он входил в неё медленно, чувствуя, как сжимают её стенки, какая она горячая, влажная, тугая.

Она застонала, выгнулась, вцепившись в его плечи.

— Да, — прошептала она. — Да, Паш.

Он двигался внутри неё медленно, глубоко, чувствуя каждое её движение. Она подмахивала ему, приподнимая таз, и он видел, как набухают её соски, как она закусывает губу и закатывает глаза от удовольствия.

Он перевернул её на живот, вошёл сзади. Она встала на четвереньки, выгнув спину, и он видел, как её большая попка поднимается навстречу каждому его толчку, как влага стекает по её бёдрам, как она стонет, уткнувшись лицом в подушку.

— Я хочу тебя, — шептал он, вколачиваясь в неё. — Я хочу тебя всю.

— Я твоя, — отвечала она, и её голос дрожал от возбуждения.

Он перевернул её на спину, подложил подушку под её попку, и вошёл снова, глубоко, до упора. Она обхватила его ногами, притягивая ближе, и он чувствовал, как стенки её влагалища пульсируют, как она кончает — долго, судорожно, с криком, который он заглушил поцелуем.

Он вышел и кончил ей на живот, глядя ей прямо в глаза.

— Почему? — спросила она, тяжело дыша.

— Я хочу, чтобы ты была моей. По-настоящему.

Она улыбнулась, провела рукой по его щеке.

— Я уже твоя, — сказала она. - Вся...

Через несколько дней он забрал её с работы. Она вышла из больницы в юбке по колено — тёмно-синей, строгой, идеально обтягивающей её бёдра. Тонкие чёрные чулки блестели на солнце, и он видел, как она идёт, как покачиваются её бёдра, и чувствовал, как внутри него закипает желание.

Она села в машину, наклонилась, чтобы его нежно поцеловать, и он почувствовал запах её духов и немного - больничного антисептика.

— Я устала, — сказала она, откидываясь на сиденье. — Две операции за день.

— Я купил тебе пивка, — сказал он, протягивая ей банку.

— Ты меня балуешь, — улыбнулась она, открывая банку.

Они поехали, и примерно через полчаса она снова заёрзала.

— Паш, я хочу пис-пис, — сказала она, и на этот раз в её голосе уже не было смущения, только просьба.

Он свернул во дворы, остановился, открыл ей двери справа. Она вышла, огляделась, задрала юбку, приспустила черные стринги, чуть присела, высоко держа попку, и начала писать.

Но на этот раз он не выдержал. Когда она закончила писать и начала было натягивать стринги, он опустился на колени, прижался лицом к её промежности и слизал все капли.

Она ахнула, замерла, не веря в происходящее. Он тщательно собрал с промежности не только мочу, но и её выделения, запах и вкус которых сводил его с ума. Он чувствовал, как она дрожит, как её пальцы впиваются в его плечи, как она стонет, прикрывая рот ладонью.

— Паш, что ты делаешь? А вдруг люди... — прошептала она, когда он поднялся.

— Я хочу тебя всю, — ответил он, глядя ей в глаза. — Каждую частичку.

Дома у них был бурный секс. Она была сверху, скакала на нём, и её большие груди прыгали в такт, а он сжимал её ягодицы. Потом он поставил её раком, вошёл сзади, и она кончила дважды, прежде чем он позволил себе кончить на её попку.

После они лежали, мокрые, разгорячённые, и она прижималась к нему, водя пальцем по его груди.

— Со мной никто так нежно не обращался, — сказала она тихо.

— И никто больше не будет, — ответил он. — Только я.

Паша развёлся с женой. Быстро, без скандалов — отдал ей ту самую квартиру на Ленинском и одну машину - серый Прадик, себе же оставил черную БМВ и бизнес. Дочь осталась с матерью, они вернулись в Москву, и Паша виделся с ними каждые выходные.

Дана приняла его дочь как родную. Когда девочка чуть подросла, она называла Дану «тётя Дана», а потом — «мама Дана». Они подружились, и это было для Паши счастьем, которого он считал, что не заслуживал, но всё же получил.

Они полетели во Владикавказ к матери Даны. Её мать долго оценивающе смотрела на Пашу, а потом сказала: «Любишь её?» — «Люблю», — ответил он. — «Тогда береги».

Он пообещал, что будет беречь.

Поженились в Москве — скромно, в кругу близких. Дана была в белом платье, которое обтягивало её пышную фигуру, и Паша не мог отвести от неё глаз. Она была прекрасна.

В 2008 году у них родился первый сын. Паша был рядом с ней в операционной, держал её за руку, а когда ему дали в руки крошечный свёрток, то заплакал от счастья. В 2011 — второй.

Его бизнес процветал. Строительство, сделки с недвижимостью, инвестиции — он внезапно вновь стал получать удовольствие от работы, потому что знал, что работает для них. Он купил большой дом в Переделкино — со старыми деревьями на участке, с камином в гостиной, кабинетом, тремя детскими и огромной спальней.

Когда сыновья подросли - он открыл для неё клинику пластической хирургии.

Она оперировала, делала людей красивыми, и Паша гордился своей любимой.

Они ездили отдыхать по несколько раз в год - или всей большой и дружной семьей, или вдвоем — на Мальдивы, в Таиланд, в Эмираты, на Кавказ, на Алтай, на Камчатку.

Само собой - меняли и машины — в 2008 Паша купил себе БМВ Х5, а Дане - красный Лексус IS200, потом были Мерседесы, Порше, снова БМВ... А та самая черная пятёрка с бежевым салоном осталась в семейном гараже — как память.

Они до сих пор на ней изредка выезжают вдвоем покататься по ночной Москве, и он покупает ей холодненького пивка. 

Сейчас ему 54, а ей 42. Их дети уже выросли - а они всё те же. Его волосы тронула седина. Она стала старше, но не потеряла ни грамма своей привлекательности. Её большие голубые глаза всё так же смотрят на него с любовью. Её тело — большое, мягкое, тёплое — он любит каждую его складочку, каждую родинку.

И каждый раз, когда она идёт писать, он идёт с ней.

Она может шепнуть об этом ему, когда они сидят в компании друзей в ресторане, и они идут в туалет вдвоем. Часто это заканчивается сексом прям там, в тесной кабинке.

Да даже дома. Она встаёт рано утром, говорит ему, сонному: «Я хочу пис-пис», и идёт в туалет, соседствующий с их спальней. Он заходит, становится рядом, смотрит. Она присаживается на полусогнутых, высоко держа попку, и пускает струйку, глядя на него. А когда она заканчивает, он опускается на колени перед ней и языком подтирает мочу с её промежности.

Она любит это. Она ждёт этого. Это их ритуал, их тайна, их связь.

Если она в городе и хочет писать, а его нет рядом - она пишет ему сообщение: «Хочу пис-пис». Или записывает голосовое. А потом в красках описывает, как она еле доехала до торгового центра и сходила там в туалет, потом подтерлась бумажкой - жаль, что тебя не было рядом, ведь твой язык гораздо нежнее... И он знает, что дома их ждёт бурная ночь.

Он всё так же хочет её. Каждый раз, когда он просыпается раньше неё, видит её лицо на подушке рядом - желание накрывает его с головой. Он трогает её, гладит, целует, а она, сонная, улыбается, тянется к нему.

Их страсть не угасла. Она стала глубже, спокойнее, но всё же не менее жаркой. Они знают друг друга от и до, знают, что кому нравится, что кого возбуждает.

Он — лучший в мире мужчина для неё.

Она — лучшая в мире женщина для него.

И каждый раз, когда она говорит: «Я хочу пис-пис, Паш», — он готов идти за ней хоть на край света.

Это их любовь. Их жизнь. И она прекрасна.