Он поступил. Артём — 18 лет, высокий, крепкий, плечистый — приехал поступать в универ в Москву, и мать поехала за ним. Бросила родную Тверь, бросила работу в магазине женской одежды у Самвела, где была лучшим продавцом-консультантом, оставила пожилой соседке ключи, собрала чемоданы и сказала: «Умрёшь ты там один с голоду без меня». Он отнекивался, смеялся, а в глубине души понимал, что она его не отпустит.

Она же надеялась, что он не поступит в Москву, и она устроит его через жену Самвела в Тверской универ, где та работала проректором, но он поступил в Москву,  в Плешку. Что ж…

Конец августа, Москва встретила их серым небом и моросью. Артем тащил 2 серых чемодана по мокрому асфальту у Ленинградского вокзала, а Наталья шла рядом с ним. Она промокла и немного замёрзла, но старалась не показывать вида. Для себя. Для него. Сыну она хотела казаться сильной и уверенной, хотя внутри всё дрожало от страха перед огромным городом.

Они нырнули в метро, затем нашли нужный адрес на Автозаводской — трёхкомнатную квартиру в величественной Сталинке, с лепниной на фасаде, на 2 этаже, с высоченными потолками в 3.5 метра. 

Ольга Петровна, сухонькая пенсионерка с острым носом и цепкими глазами, встретила их на пороге и быстро провела экскурсию:

— Две комнаты я сдаю, — говорила она, звеня связкой ключей. — В одной вы будете жить, вторая — моя, но я сюда редко приезжаю. У меня у дочки дом в ближнем Подмосковье, всего час на электричке от Курской, так я в основном у неё, внуков нянчу, у меня их аж четверо. А сюда приезжаю только если что-то взять надо. Или когда дела в городе. Соседи у вас... — она махнула рукой в сторону дальней двери, — узбеки, молодая пара, но они пропадают на своих работах сутками. Вы их почти и не увидите - приходят поздно, уходят рано. Так что живите как у себя дома! 

Наталья расплатилась, кивнула, внося в комнату чемоданы. Артём стоял в дверях, оглядывая комнату — она была большой, с тяжёлыми шторами на окнах и старой, но добротной мебелью. Две кровати стояли по разные стороны комнаты. Посередине — небольшой стол, покрытый кружевной скатертью.

«Мда... одна комната на двоих», — подумал Артём, но не сказал вслух. Наталья, словно почувствовав его мысль, обернулась:

— Перебьёмся, сынок. Москва не Тверь, здесь всё дорого. Зато будем жить поближе к твоему университету. Тут тебе всего 15 минут на метро ехать. 

Она улыбнулась, но глаза её были усталыми, и в них затаилась тревога.

С работой в Москве было тяжко — в силу возраста продавцом в сетевые магазины её брали неохотно. Она целыми днями ходила на собеседования - пыталась устроиться - в магазины, в аптеки, администратором в салоны красоты, хоть куда угодно, - но ей всюду отказывали. Наталья возвращалась домой выжатой, но всё равно находила силы готовить ужин, разговаривать с сыном, интересоваться его делами.

Артём любил свою мать. Всегда любил. Но раньше, в Твери, она была для него просто мама — женщина, которая будила его в школу, готовила завтрак, ругала за плохие оценки. Он никогда не смотрел на неё по-другому. А теперь... Теперь он смотрел. Слишком часто. Слишком внимательно.

Наталья не была классической красавицей. В свои 47 она была полной, но мягкая полнота делала её невероятно женственной. Невысокий рост, 160 см, широкие бёдра, тяжёлая грудь, которая всегда притягивала взгляды мужчин. Короткие чёрные волосы - каре с прямой челкой - обрамляли круглое лицо с большими карими глазами, небольшим носиком и доброй улыбкой. Она всегда следила за собой — даже теперь, в Москве, когда денег едва хватало на еду, Наталья выглядела ухоженной. На губах - помада, брови аккуратно подведены, ноги — в тонких тёмных колготках, открывавших шикарный вид на пухлые ляжки под короткими юбками. Да, одевалась она весьма вызывающе, но там, дома, Артем воспринимал это как должное. Привык. Но здесь, в Москве… 

Артём ловил себя на том, что провожает её взглядом всякий раз, когда она проходила мимо. Слишком долго задерживался глазами на её полных ягодицах, обтянутых тканью мини-юбки или домашнего короткого халата, едва доходившего ей до середины бедра.

Однажды он зашёл в комнату, не постучавшись, и увидел мать, стоящую перед зеркалом, боком к нему. Она только что вышла из душа — на ней были только черный лифчик и трусы. Её тело, пахнущее гелем для душа, её влажные волосы, капли, блестевшие на её коже, - все это мгновенно взволновало Артема.

— Ой! — Наталья прижала руки к груди, смущённо улыбаясь. — Тём, отвернись, я оденусь.

Но Артём не отвернулся. Он просто стоял и смотрел, как мать судорожно надевает халат... Она чувствовала его взгляд — чувствовала, как он скользит по её коже. Что-то в ней протестовало, но и... что-то другое, тёмное и запретное, начинало шевелиться внизу живота.

— Извини, мам. — коротко бросил он и вышел.

Сердце колотилось где-то в горле. В штанах стало тесно. Артём застыл в коридоре, опираясь рукой о стену, и перевёл дыхание. Что это? Почему его бросает в жар от одной мысли о ней?

Со временем он перестал отворачиваться. А она перестала прятаться. Это стало их маленьким ритуалом — утром она в трусах и лифчике ходила по комнате, ища заколку, вечером — скидывала халат, чтобы надеть ночную рубашку. Артём смотрел на маму в белье. Наталья делала вид, что не замечает. Но она замечала. И её щёки заливал румянец каждый раз, когда она ловила его взгляд на своей груди или бёдрах.

С работой все никак не ладилось. Ей вежливо улыбались и говорили одно и то же: «Вы уже не молодая, Наталья Игоревна», «У нас без московской регистрации нельзя», «Позвоним, если что». И не звонили. Сбережения таяли. Артём видел, как Наталья по вечерам задумчиво курит в форточку, а потом долго смотрит на него, пока он делает домашку. Она ни за что не хотела, чтобы он почувствовал её страх.

Через месяц Наталья сказала, что к ним в гости придет её подруга детства Татьяна - они много лет не виделись, только дружили в соцсетях и поздравляли друг друга с праздниками, а тут вдруг столкнулись в метро, Татьяна узнала, что Наталья переехала в Москву, и они вновь начали близко общаться, как в далеком детстве.

Артём впервые увидел Татьяну, когда она пришла к ним домой, держа в руках 2 бутылки недорогого шампанского. На вид - чуть старше матери, ей было 50 лет, чуть выше Натальи, стройнее, породистая дама. Пышные светлые волосы, внимательные голубые глаза, аккуратный макияж. На ней был строгого покроя темно-серый костюм с юбкой чуть выше колена и тонкие черные колготки — не так вызывающе, как выглядело то, что носила его мать, но тоже весьма женственно.

Они с матерью весь вечер болтали на кухне обо всякой бытовухе. Мать жаловалась на свою жизнь, её подруга - на свою. Татьяна 5 лет как развелась с мужем-алкоголиком, когда её дочь вышла замуж и уехала со своим мужем, каким-то перспективным айтишником, в Штаты. Артем заскучал и ушел в комнату. Затем они стали шептаться. Он прислушался: «точка», «наши», «клиенты», «резина», «менты». Слова не складывались в единую картину, но от них тянуло еле уловимой тревогой.

Через несколько дней мать стала вести себя довольно странно. Под вечер она уходила в душ, подолгу там мылась, потом возвращалась в комнату. Она красилась, затем скидывала полотенце, уже не прося его отвернуться, оставалась в одном лифчике и трусах, только теперь трусы её были стрингами - тонкая полоска ткани терялась между её пухлых ягодиц, Наталья быстро натягивала колготки, затем короткое платье или мини-юбку с топом. «Я к Тане, — говорила она, не глядя на сына. — Не жди. Поужинай и ложись». И уходила, оставляя за собой запах знакомых духов и лёгкий стук каблуков. Она возвращалась поздней ночью, иногда под утро, измученная и какая-то странная. Один раз Артём услышал, как она плачет в ванной — тихо, чтобы он не услышал. В комнату Наталья вошла уже с улыбкой, чтобы он ничего не заметил. Но он замечал. Он замечал всё больше...

В конце октября одногруппнику Максу на день рождения отец подарил белую Тойоту Камри, немного подержанную, но ещё весьма крепкую, и они втроём — Макс за рулём, ещё один их одногруппник, весельчак Паша, - рядом, а Артём на заднем сидении, — поехали кататься по вечерней Москве. Примитивный рэп долбил из колонок, в салоне пахло кожей и сигаретами. Артем с огромным интересом разглядывал огни огромного города - для него, тверича, это все было в новинку, в то время как пацаны, давно привыкшие к этим видам, оживленно обсуждали девчонок с потока, и казалось, совсем не обращали внимания на окружающую красоту.

К первому часу собрались разъезжаться и вырулили на Люсиновскую улицу.

— Так, Паштета я докину, нам в Чертаново, а тебе, Тёмыч?

— Я на Автозаводской живу.

Пацаны переглянулись:

— Почти центр, давай Тёмыча закинем по пути? - предложил Пашка. - Ща после Тульской на Трёшку вырулишь, и считай, на месте.

Макс пожал плечами:

— Да можно...

Они остановились на красный сигнал светофора.

Из колонок заиграл густой, вязкий бит, затем тягучий, как будто произносящий мантру, голос: «Мокрый асфальт, серое лицо, ты найдёшь всё, что надо. Любовь или клад в глубине лесов, только стёрлась помада»… 

Прямо у остановки, после перехода, под холодным тусклым светом фонаря, стояли две женские фигуры.

— О, зацени, — Пашка толкнул Макса локтем. — Какие тёлки. Мож, цепанём?

— Да они старухи, — фыркнул Максим, но всё же притормозил у остановки.

Артём пригляледелся. Одна — полная, невысокая, в мини-юбке. Другая — повыше, стройнее, с пышными светлыми волосами. Сердце провалилось куда-то в живот.

Это были его мать и Татьяна.

Он не мог поверить. Не хотел верить. Но это ошибки быть не могло.

Артем отвернулся и вжался в сидение.

Татьяна игривой походкой подошла к машине, наклонилась к окну со стороны Пашки. Она улыбнулась, и её голос был наполнен игривой наглостью:

— Мальчики, мы работаем. Минет — тысяча, секс — полторы. Всё в резине, работаем на месте.

Макс присвистнул.

— А можешь прямо здесь, у остановки? — спросил Пашка.

— Могу и здесь, если не боитесь ментов. Тут остановка запрещена...

Пацаны заржали, Татьяна недовольно отошла, Пашка прикрыл окно, Макс тронулся с места.

Артем краем глаза смотрел на мать, так и оставшуюся безразлично стоять под козырьком остановки.

Она поправляя юбку. Ветер дёрнул подол, и Артём увидел — на ней были чулки. Тонкие, с тёмными резинками, которые отчетливо проступали на её пухлых ляжках.

— Старухи озабоченные, — хмыкнул Макс. — Ты видел эту белобрысую? Прикольная милфа.

Пашка заржал:

— А я бы ту, вторую, корову в мини, насадил на свой болт. Она б визжала от кайфа и просила ещё. 

А Артём... Артём молча смотрел в заднее стекло. В его груди бурлило тошнотворное чувство.

— Слушай, тормозни, — попросил он. — Дальше я сам. А то вам крутиться ещё. Спасибо, пацаны!

Максим лихо тормознул у тротуара через  квартал от той самой остановки. Артём скомкано попрощался с пацанами.

Он развернулся и быстрым шагом пошёл обратно.

Остановка уже была видна. Он спрятался за углом здания, метрах в 10 от неё, и смотрел.

Его мать стояла на остановке, курила и задумчиво смотрела в экран телефона. Татьяна стояла рядом, тоже курила. Они о чем-то говорили и засмеялись.

К остановке подъехала старенькая черная БМВ. Женщины оживились. Татьяна шагнула вперёд, наклонилась к открытому окну, поговорила с водителем. Потом позвала Наталью. Она открыла заднюю дверь и села в машину. Машина поехала в сторону тёмного сквера, который располагался чуть дальше, через дорогу.

Артём стоял, вцепившись пальцами в стену здания. В горле пересохло.

Он видел, как эта БМВ остановилась у сквера. Водитель погасил фары и пересел назад. Через 15 минут, сделав небольшой кружок, Бэха вернулась на остановку. Наталья вышла, одернула юбку, достала из кармана целлофановый пакет, в котором были использованные презерватив и салфетки, бросила в мусорку.

Потом она перекинулась парой фраз с Татьяной, отошла в темноту за остановку, задрала юбку, приспустила черные стринги, и присела на корточки. Артем отчетливо видел, как струйка льётся из её волосатой промежности на асфальт, как она поднимает задницу, поёживаясь от холода, чтобы не забрызгать туфли. Слишком близко. Слишком откровенно. Черные густые волосы блестели в тусклом свете. Закончив, она достала из сумки упаковку бумажных салфеток, вытащила одну и тщательно вытерла промежность, бросила салфетку в сторону, натянула трусы, подтянула резинки чулок, одернула юбку и вернулась к подруге на остановку. «Господи, мама, что же ты делаешь»? - подумал Артём.

Подъехала следующая машина, какой-то новенький китаец, Татьяна снова подошла. Где-то с минуту она беседовала с водителем через окно, весело смеясь, и запрыгнула в салон. Машина уехала.

Следом к остановке подъехал черный Дастер. Мать стояла и курила, и в отличие от Тани, не стала мгновенно подходить и наклоняться к открытому окну. Она нехотя подошла к краю тротуара, перекинулась с водителем парой фраз, и стала возвращаться к остановке. Но водитель посигналил. Она снова подошла. Снова пара фраз, она бросила сигарету на асфальт и забралась на заднее сидение.

Вернулась Татьяна. Она вышла из машины, но ещё с пол-минуты о чем-то весело болтала с водителем. Затем выкинула в мусорку пакет с презиком и салфетками, и отошла за остановку. Она привычным движением ловко задрала юбку до самого пояса, и Артём увидел, что она тоже в чулках, затем подруга матери просто сдвинула свои черные стринги с гладкой безволосой промежности и пустила короткую струйку, закончив, не подтираясь, вернула трусы на место, встала, одергивая юбку, и вернулась на остановку.

Вернулась и мать. Она была не очень довольна, и Таня пыталась её успокоить, приобняла. Через полчаса к остановке подъехало такси. Наталья с Таней сели на заднее сидение и уехали. Артём тоже вызвал машину. Он приехал домой раньше матери. Умылся ледяной водой, лёг лицом к стене. Наталья вошла в комнату на цыпочках, постояла немного над Артемом, затем сняла топ и юбку, краем глаза Артем заметил, что мать домой пришла уже в колготках, а не в чулках - видимо, переоделась у Тани, — сняла их, накинула ночнушку, затем снова подошла к его кровати, поправила одеяло на его плечах и легла в свою кровать. От неё пахло духами и усталостью. И чем-то чужим.

На следующий вечер мать снова ушла из дома. Артем злился, но ничего не мог с этим поделать.

Через несколько дней, на перемене, Макс собрал пацанов — Пашку, Артема и ещё 2 их однокурсников, таинственно, довольно. «Слышь, пацаны, я такое снял, упадёте». Он вытащил айфон и включил видео.

Тёмный салон машины. Его Тойоты. Женщина с чёрным каре, в короткой юбке, сидит на заднем сиденье. Она натягивает презерватив на его член, наклоняется, проводит языком по головке и берёт в рот. Наталья, мать Артема. В машине Макса. С чего членом во рту...

— О да, соси, мамуля, - голос Максима звучал нагло, - Шлюха старая!

— Да, сынок, еби свою мамочку в рот, — прошептала Наталья в ответ, глядя прямо в камеру, и в её глазах стояли слёзы. — Я твоя шлюха. Я твоя грязная пизда!

Потом она забирается сверху - юбка задрана до пояса, на бёдрах чулки на резинках, стринги сдвинуты в сторону. Она направляет рукой член Макса в свою волосатую пизду, начинает скакать на нем, выпячивая грудь и поглаживая клитор. Затем говорит - хриплым шепотом, словно для тех, кто будет это смотреть:

— Да, сынок, еби свою мамочку. Я твоя шлюха.

С её губ срываются стоны. Она ускоряется, ещё и ещё, пока не кончает, выкрикивая "да, да, да"!

— Она сама просила, — смеялся Макс, — видели б вы, как она, старая шлюха, жаловалась, что устала от минетов, что хочет нормального секса. Я заплатил по двойному тарифу и ещё не чай оставил. Или на гондоны, хаха.

Артём смотрел, не дыша. Её лицо. Её глаза. Её голос, который он знал с детства — голос, которым она читала ему сказки на ночь...

— Норм тёлка, да? — продолжил Макс, обращаясь к Тёме. — Старенькая, но заводная. Узнала, сколько мне лет, и стала называть сынок. Любит ролевые, короче.

Артём выдавил:

— Норм. - Потом попросил, - Перекинь мне, погоняю на досуге.

Макс заржал - Я к нам в пацанский чат уже скинул.

Дома Артём заперся в своей комнате. Вставил наушники, включил видео — раз, второй, третий, десятый. Смотрел, как мать берёт в рот чужой член. Как садится сверху, запрокидывает голову, трогает себя. Слушал её слова — «сынок», «мамочка», «шлюха» — и чувствовал, как мир ломается внутри него: на осколки стыда, ярости, нежности, желания. Он лёг на кровать, спустил штаны и дрочил, глядя в экран, до темноты в глазах.

Ближе к вечеру мать вернулась с очередного собеседования — в кожаной мини-юбке и чёрных колготках. Сняла туфли, положила сумку на стол, села на край кровати и долго молчала. Артём сидел напротив и тоже молчал.

— Ну? — спросил он наконец.

— Всё как всегда. «Вы немолодая уже, Наталья, а нам нужны девочки», — усмехнулась она, не поднимая глаз. — Я устала, Тёма. Правда... устала. Может, переведешься в Тверской универ, вернемся домой, заживем как раньше...

— Устала? — он не дал ей договорить, и в голосе его появились железные ноты, которых не было раньше никогда. — А по ночам ты не устаёшь?

Она замерла. Подняла на него глаза — большие, испуганные.

— Ты о чём?

— Я всё видел, — сказал он тихо. — Люсиновская. Ночь. Вы с Таней.

Лицо её покрылось красными пятнами. Губы беззвучно шевельнулись: «Тёма...»

— И видео видел. Которое Макс снял. Как ты ему делала минет, а потом села на него и говорила «я твоя шлюха». И пацаны в группе это видели. Хочешь, и тебе покажу?

Она закрыла лицо руками. Плечи затряслись. Он смотрел, как плачет его мать, — и внутри всё сжималось.

— Я не знала, что он снимает, — прошептала она. — Я думала, это будет... раз, и всё. Никто не узнает. И... Но он же не знает, что я твоя мать? О господи... Мы же с Танькой просто... нам ведь жить надо на что-то, Тёма. Ты не понимаешь, сколько в Москве денег нужно на жизнь. Я тебя ведь не брошу... Я тебя ни за что не брошу.

— Ты не бросишь, — сказал Артём. — Теперь и я тебя не брошу.

Он подошёл, сел напротив неё на корточки, взял её за запястья и разжал руки. Её лицо было мокрым от слёз, тушь потекла, губы дрожали.

— Ты больше туда не пойдёшь, — сказал он. — Слышишь?

— Тёма, не надо. Я взрослая женщина. Я сама решу...

— Нет, — оборвал он. — Теперь я решу.

Он повалил ее на кровать. Она попробовала вывернуться — слабо, вяло, со всхлипом:

— Не надо, не надо... я прошу тебя, Тёма, пусти...

Он задрал её кожаную юбку к поясу, стянул колготки вместе с белыми кружевными трусами до колен, затем расстегнул блузку и лифчик. Большая грудь качнулась, темные соски затвердели. Между ног — тёмный треугольник густых волос, который она пыталась прикрыть рукой. Артем разделся. Она кусала губы, отвернувшись к стене. Тогда он развёл ей колени, приставил головку члена к этой волосатой, мокрой, тёплой щели и вошёл — сразу, одним движением, глубоко, до конца.

Она всхлипнула, выгнулась, сжалась вокруг него — туго, жарко, как будто всё её большое мягкое тело само потянулось ему навстречу. Слёзы всё ещё катились из глаз, но бёдра сами приподнимались в такт его движений. Внутри у неё было жарко и влажно. Он двигался медленно, тяжело, наваливаясь, и смотрел ей в лицо.

— Теперь ты моя, — шептал он в такт движениям. — Не их. Моя. Поняла? Ты моя шлюха. Только моя.

— Тёма... — выдохнула она, уже не плача, а как-то безумно, широко глядя в потолок. — Зачем ты так... сынок...

— Затем, что я тебя люблю. — Он замер, насадив её на себя до конца, наклонился, прижался лбом к её лбу. — Слышишь, мама. Люблю. Так, что за тебя убью любого, кто к тебе прикоснётся. Ты меня родила, и ты теперь моя. Навсегда.

Она перестала сопротивляться. Тело её вздрогуло — она сжала его ногами, вцепилась короткими ногтями в его плечи и кончила с коротким вскриком, который она сама, кажется, не ждала от себя. Артём ощутил, как мышцы её влагалища сжимают его член, и больше не мог сдерживаться: кончил в неё — глубоко, спрятав лицо в её волосах, вдыхая её запах, тот самый запах, который он знал с детства.

Они долго лежали, прижавшись друг к другу. Она гладила его волосы, глядя в потолок.

— Господи... что же я наделала...

— Ничего ты не наделала, — ответил он. — Ты всё сделала правильно. Ты меня вырастила. Теперь я позабочусь о тебе. О нас. У нас ведь больше никого нет, только ты и я...

Она закрыла глаза и, кажется, впервые за долгие месяцы — уснула спокойно, не вздрагивая от каждого шороха.

Она решила больше не ходить на Люсиновскую. На следующий вечер позвонила Тане и сказала коротко: «Всё, Тань. Я не буду больше». Таня, которая сама уже давно хотела бросить, поняла ее без лишних слов - многие её «напарницы» и раньше бросали это дело, едва начав.

Еще через неделю поисков Наталья все же нашла работу администратором в салоне красоты на Павелецкой. Работа непыльная: встречать клиентов, записывать, варить кофе. Небольшая зарплата - зато чистые руки, совесть, приветливые посетители и смех с коллегами на перекурах, а не дежурная улыбка для ночных клиентов.

Артём тоже взял подработку: вечерами развозил заказы на самокате, по выходным делал домашку и писал рефераты для старшеклассников.

Они изменились оба. Она начала все чаще открыто смотреть на сына, как раньше. А по ночам — теперь уже сама — приходила к нему.

Первый раз она просто села на край его кровати в короткой ночной рубашке и взяла его руку в свою.

— Ты думаешь, я с тобой потому, что боюсь тебя? — тихо спросила она. — Нет. Я с тобой, потому что ты мой. Все эти мужики... я их не видела, не знала, не хотела. А ты у меня внутри. Ты был внутри меня, я тебя рожала. И ты навсегда мой самый близкий человек.

Она легла рядом и сама потянула его к себе. В ту ночь он любил её медленно, бережно, как учился любить женщину впервые, — а она, может быть, впервые в жизни почувствовала, что её любят. Под утро она лежала, уткнувшись ему в плечо, и гладила его грудь.

— У нас всё будет хорошо, — сказала она. — Я теперь не одна. Ты у меня есть.

К весне они сняли отдельную квартиру, уютную двушку в районе Домодедовской, у самой станции метро.

Солнце пробивалось сквозь тонкие шторы, ложилось золотыми полосами на пол, на стены. Маленькая кухня пахла кофе и яичницей. Наталья стояла у плиты, чуть пританцовывая под тихую мелодию из телевизора.

Артём сидел за столом в одних домашних штанах, смотрел на мать и не мог насмотреться.

Халатик — короткий, ситцевый, в мелкий цветочек — едва прикрывал её бедра. Ткань туго обтягивала её большую задницу, и когда она наклонялась за солью, подол задирался, открывая кружево трусов — белых, тонких, почти прозрачных.

— Ты смотришь на меня, — сказала она не оборачиваясь, но в голосе была не укоризна, а что-то тёплое и почти игривое.

— А ты не видишь, — ответил он, — но чувствуешь.

— Материнское чутьё, — усмехнулась она, и повернулась.

Мокрые после душа волосы лежали на плечах тёмными влажными прядями, завиваясь на концах. Лицо — без косметики, свежее, с мелкими морщинками у глаз и губ, которых она так стеснялась, — было сейчас удивительно молодым и беззащитным. Она перехватила его взгляд и отвела глаза первой.

— Тёма... — начала она, но он встал, подошёл и встал у неё за спиной, обхватив руками за талию.

Она замерла. Её тело вздрогнуло. Он прижался щекой к её мокрым волосам, вдыхая запах шампуня — недорогого, того самого, которым она мыла голову ещё в Твери, когда они жили вдвоём в своей квартире, и он был совсем ещё ребёнком.

— У нас есть немного времени, пока яичница не сгорела, — прошептал он ей в ухо.

— Я испачкаюсь, — игриво прошептала она, но не сопротивлялась, когда его руки скользнули под халат, по её нежной коже, вверх по животу, накрыли грудь.

Она откинула голову ему на плечо, закрыла глаза. Его пальцы сжали сосок — не больно, но властно, — и она выпустила из рук лопатку: та ударилась об пол, оставив масляное пятно на линолеуме.

— Тёма, Тёма, — шептала она, изгибаясь в его руках, подаваясь задом, чувствуя, как его член упирается ей между булок, через ее трусики, тонкий халат и его домашние штаны. — Я хочу тебя... я всегда хочу тебя...

Он развернул её к себе лицом, приподнял и посадил на край кухонного стола прямо среди чашек и хлебницы. Она ахнула и обхватила его ногами — толстыми, сильными. Он рванул резинку её трусов, стягивая их вниз, она чуть приподняла задницу, помогая ему — и только смотрела в его лицо, закусив губу, часто дыша.

Чёрная волосатая промежность блестела от влаги. Он нежно провёл пальцем по складке, и она вздрогнула, подалась навстречу и сжала его плечо.

— Войди в меня, — выдохнула она. — Пожалуйста.

Он вошёл.

Медленно, глубоко, глядя ей в глаза. Она тоже смотрела на него — её огромные карие глаза, влажные, родные, — и обхватила его шею руками, притянула к себе, целуя в губы нежно, робко, как в первый раз.

— Ты мой, — шептала она между поцелуями. — Только мой. Я так долго боялась, что ты меня осудишь... а ты меня полюбил. Господи, за что мне такое счастье...

— Ты меня родила, — ответил он, двигаясь в ней, чувствуя, как её влагалище сжимается, как её дыхание сбивается. — Ты меня вырастила. Ты для меня всё сделала. Как я могу тебя не любить?

Она заплакала — тихо, без всхлипов, крупные слёзы покатились по щекам, падая на халат, на его руки. Но в глазах её было не горе — свет.

— Я не заслуживаю...

— Молчи, — оборвал он, накрывая ей рот поцелуем.

Она кончила первой — мягко, глубоко, с долгим выдохом и содроганием, уткнувшись лицом в его плечо. Он почувствовал, как её мышцы пульсируют вокруг его члена, и не стал сдерживаться сам — кончил в неё бурно, горячо, прижимая к себе, замирая и чувствуя, как они оба становятся единым целым в этом маленьком тесном мире, где не было ни стыда, ни запретов, ни прошлого — только её тёплые руки и её шёпот.

Они привели себя в порядок молча, улыбаясь друг другу виновато и счастливо. Яичница, конечно, подгорела, но Наталья только махнула рукой, поставила сковороду в раковину и достала новую.

— Я тебя накормлю нормально, — сказала она, закутываясь в халат и затягивая пояс потуже.

— Давай я помогу, — предложил Артём, но она только шикнула на него и показала на стул.

— Сиди. Сынок. Твоя задача — учиться. А моя — чтобы у тебя суп был горячий, рубашки чистые и...

Она запнулась, покраснела, отвернулась к плите.

—.. .и всё остальное, — закончил он за неё тихо, с тёплой улыбкой.

Она не ответила, но уши её вспыхнули алым, и он понял, что сказал правильно.

За завтраком она рассказывала ему про салон: про постоянную клиентку с капризной мелкой собачкой, которую она всегда с собой таскает, про новую маникюршу, которая постоянно опаздывает, про хозяйку, которая обещала поднять зарплату со следующего месяца.

— Работа как работа, — пожимала она плечами. — Не особо пыльная. Люди приятные, платят вовремя.

Потом, когда тарелки были вымыты, а пол протёрт от масляного пятна, она села к нему на колени — тяжело, горячо, уютно. Халат разошёлся, обнажив грудь, — она не поправила. Он положил руку на её колено.

— Я боялась, что ты перестанешь меня уважать, — сказала она вдруг тихо. — После того, что я делала... на той улице. Я боялась, что ты... ты будешь меня презирать.

— Я никогда не презирал тебя, — твёрдо сказал он. — Я ненавидел тех мужиков, с которыми тебе приходилось... Я ненавидел себя за то, что я - вчерашний ребёнок, который не может тебя защитить. А ты... ты делала то, что должна была. Ради меня.

Она закрыла глаза, прижалась щекой к его голове.

— Я твоя мать. Я должна была тебя защищать, а не наоборот.

— Ты и защищала. Как могла. Теперь я защищаю тебя.

Они сидели так долго, в тишине воскресного утра, за маленьким столом в крошечной кухне — и обоим казалось, что их мир - самый уютный и самый счастливый.

После обеда они вышли погулять. Москва поздней весной — зелёная, свежая, с фонтанами в скверах. Наталья надела лёгкое платье — светлое, в горошек, чуть выше колена, и белые босоножки на небольшом каблуке. Волосы высохли и лежали мягкими волнами, она накрасила губы бледно-розовой помадой и выглядела так по-домашнему, по-уютному, что Артём не мог оторвать от неё глаз.

Они шли по аллее, держась за руки. Люди оборачивались — он высокий, широкоплечий, с уверенной осанкой, она - полная, плавная, невероятно женственная. Кто-то, наверное, думал, что они любовники. Кто-то — что мать с сыном. Правда же была их тайной, и эта тайна согревала их изнутри, делала ближе, дороже друг другу.

В парке они сели на лавочку. Артём обнял её за плечи, она прижалась к нему, положив голову ему на грудь. Солнце садилось, подсвечивая облака оранжевым, и город шумел где-то вдалеке.

— Тёма, — сказала она вдруг, — а ты не хочешь завести себе девушку? Однокурсницы у вас красивые...

— Нет, — ответил он сразу, твёрдо. — Мне никто не нужен, кроме тебя.

Она молчала, кусая губу.

— Я не вечная, — прошептала она. — Состарюсь, и ты потеряешь ко мне интерес...

— Не смей так говорить, — он сжал её плечи, приподнял её лицо, заглянул в глаза. — Слышишь? Никогда так не говори. Без тебя мне никто не нужен. Ты — моя женщина. Моя единственная.

У неё задрожали губы, но она улыбнулась сквозь слёзы.

— Глупый ты мой... мальчик мой любимый...

— Не мальчик, — поправил он. — Мужчина. Твой мужчина.

Она поцеловала его — вкладывая в этот поцелуй всю свою нежность и боль, и любовь, и счастье, и отчаяние от того, что этот поцелуй нельзя показывать миру.

Но в ту секунду, когда его губы касались её губ, а его рука сжимала её ладонь, мир для них переставал существовать. Был только он и она. Их странная, запретная, но такая бесконечно настоящая любовь.

Ночью, когда она уже лежала в постели — в короткой ночной рубашке, — он лёг рядом, обнял её со спины, прижался грудью, уткнулся носом в затылок.

— Спокойной ночи, мам, — шепнул он.

— Спокойной ночи, сынок, — ответила она, накрыв его руку своей.

Она чувствовала, как ровно бьётся его сердце, как спокойно дышит он за её спиной. И впервые за многие годы жизни она не боялась завтрашнего дня. Потому что завтра снова будет утро, и снова будет он — её мальчик, её мужчина, её жизнь.

И этого было более чем достаточно для одного счастья на двоих.