— Спасибо, мама, — задыхаясь и чуть слышно постанывая, прошептал Миша, едва шевеля подрагивающими губами.

Голос звучал чужим, осипшим, с какими-то влажными нотками. Грудь подростка ходила ходуном, с таким надсадным хрипом поглощая жаркий воздух комнаты, словно бегом взбежал на десятый этаж. Огонь гулко шумел в камине, изредка потрескивая лопавшимися поленьями, как будто и не был свидетелем тайного, запретного действия между матерью и сыном. Или ему просто всё равно...

Ольга ничего не ответила. Она, не выпуская изящного жезла сына из ладони — пальцы всё ещё обхватывали горячий, постепенно опадающий ствол, словно не могли расстаться с добытым в схватке трофеем, только прикрыла глаза и лежала рядом. Тело распласталось на топчане, стало чужим, даже чуточку ватным. И в тоже время каждая клеточка пела, ждала, требовала продолжения. Меж её бёдер, под намокшими трусиками, пульсировала собственная, никем не утолённая жажда — влажно и настойчиво, в такт беспокойному сердцу, которое бешено колотилось, норовя выпрыгнуть наружу.

Подвигавшись извивающейся ящеркой, она сменила позу, припала к его груди. Старый диван издал жалобно скрип, словно протестуя непоседливым седокам. Ольга тяжело дышала, неохотно приходя в себя. Юбка задралась, сбилась возле талии широким кольцом, обнажая крепкие широкие бёдра зрелой женщины. В полумраке комнаты открытая кожа особенно выделялась светлым пятном, контрастируя с черным кружевом резинки чулок.

Грудная клетка Мишки вздымалась часто и сбивчиво, клокоча внутри. На лбу, на шее проступили частые мелкие капельки испарина. В них отражались блики от фонаря, живые и подвижные, и лицо проходило на маску юного демона. Красивого и притягательного демона.

Его пот пах молодостью, чем то терпким и возбуждающим — и этот запах ударял в ноздри, не позволяя думать. Волнистая прядь волос прилипла ко лбу, скрывая глаза от его взгляда, чему она была безмерно рада в эту минуту. Ольга просто не могла, не смела посмотреть сыну в глаза. Не сейчас...

«Что я наделала?!» — мысль пришла не сразу, а когда пришла — ударила под дых, как ледяная волна.

Ольга почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, смешанная с всепоглощающим жаром стыда. Шутка ли — ей, порядочной женщине, жене и матери, сделать минет не родному мужу, а... другому мужчине! Даже нет, не мужчине, а молоденькому юноше. Да ещё кому — собственному сыну! От такого любая её подруга застынет в ступоре или упадёт в обморок. А она?!

Она сидела, прижимаясь к жаркой груди сына и чувствовала, как его член медленно, неохотно обмякает в её ладони. И это ощущение почему-то не вызывало отвращения. Вызывало... что-то другое. Новое, непонятное...

— Мама, ты... как? — подал, наконец, голос Миша, поерзал бёдрами, шевельнул рукой приобнимая мать за плечи.

Прижал сильнее к себе, дотянулся до её макушки. Поцеловал горячими губами. И этот его жест принёс ей облегчение.

— Боже, какой позор... — прошептала она одними губами в его кожу так тихо, что и не разобрать. Голос дрожал. — Что скажет муж? Что я за женщина...

Но сын услышал. Хмыкнул.

— Папа ничего не скажет. Это его не касается... Кхм-хм-гм — прочистил горло, сглотнул слюну и голос зазвучал увереннее. — Это наш с тобой секрет, общий.

В тишине вечера голос сына прозвучал громко, с надтреснутой хрипотцой. Его губы повторно прижались к макушке, долго не отлипая. Она слышала, как он вдыхал её запах, чувствовала, как ласкал лицо о шёлк её волос. Эти его жесты были такими... детскими, так приятны и... почему-то успокаивали.

Член сына, всё ещё не опавший полностью, шевельнулся в её пальцах. Она посмотрела вниз, на свою руку. Из кулачка выглядывала розовая плоть, заканчивающаяся выпуклой багровой головкой. На самом кончике ярко и дерзко выделялась белая капля. Густая, переливающаяся жемчужным отсветом, она была размером с крупную горошину.

Ольга смотрела на неё и внутри, глубоко-глубоко, под слоями выученного стыда и правильных слов, на самых задворках сознания шевельнулось что-то тёмное, живое. Наглое.

И оно, как если бы стояло рядом, прошептало: «Тебе понравилось... Понравилось держать в руках этот юный, твёрдый, не знающий усталости член. Понравилось чувствовать его вкус, его дрожь, его власть над тобой. Понравилось ощутить свою власть над ним. Понравилось быть не матерью, а женщиной». Она опустила голову, прикрыв глаза длинными ресницами, словно соглашаясь с этим голосом.

— Мама... — Мишка снова подал голос возвращая мать из задумчивости. — У меня... на залупе... ещё остался... крем для тебя.

«На залупе... Слово то какое! — но уголки губ Ольги сами растянулись в полуулыбку. — А ведь и правда, у Мишки там не головка... а целая...»

— И что... сын... что ты мне... предлагаешь сделать?

Она не смогла, не нашла сил поднять голову и посмотреть ему в глаза. Но очень надеялась услышать его просьбу. Его приказ... боялась и надеялась услышать.

— Мама... хочу... я хочу... — он снова резко задышал.

Пенис сына дернулся, стал наливаться кровью. Ольга явно чувствовала пальцами, как она мощными толчками приливала в тело члена, заставляя его набухать, расти, становиться тверже. Она ждала и боялась его слов.

— Я хочу... Оближи его! Дочиста... чтобы блестел!

Мишка выплюнул слова, запинаясь, будто сам не верил, что это возможно.

Ольга закусила губу до боли, пытаясь заглушить голос в голове:

— Подчинись... Ты же сама хочешь... сделай как просит сын... твой сын... один раз, это не страшно...

Она была возбуждена так, как не была с мужем, наверное, годами. Каждый нерв был обнажён, каждая складочка внизу живота ныла, требовала заполнения. Она чувствовала, как трусики промокли насквозь, и от этого становилось ещё стыднее. И ещё жарче...

И она сдалась.

Голова её медленно наклонилась к паху сына. Пряди волос упали на лицо, щекоча щёки, но она не остановилась. Она смотрела, как неумолимо приближается набухшая багрово-красная головка с белой горошиной на самом верху. Капелька дрожала при каждом его прерывистом вздохе, готовая вот-вот сорваться, но всё ещё держалась — плотная, тягучая, похожая на жидкий шёлк.

Губы Ольги сами собой раскрылись. Язык, тяжёлый и горячий, выпростался наружу, лизнул собственные губы, смачивая их, прежде чем коснуться того, что ждало впереди.

Первый контакт — подушечкой языка, самым кончиком, там, где больше всего чувствительных сосочков. Она слизала белую капельку медленно, смакуя, елозя кончиком по уретре. Вкус оказался густым, сладковатым в начале и с миндальным оттенком в послевкусии. Он заполнил весь рот, смешиваясь с её собственной слюной, которая вдруг стала выделяться так обильно, что Ольге пришлось сглотнуть, чтобы не захлебнуться.

— О-о-о... — простонал Мишка сверху. Голос его дрожал, срывался на фальцет. — Да... ещё...

Мать не заставила себя просить дважды. Её язык принялся вылизывать головку широкими, неторопливыми движениями — снизу вверх, по спирали, захватывая каждый миллиметр этой багровой, налитой плоти. Влаги, что выделял сам Мишка, было уже достаточно, чтобы всё блестело, но Ольга добавляла свою — щедро, с каким-то остервенением, облизывая его так, словно от этого зависела её жизнь.

Кожа под языком оказалась нежной, бархатистой, с мелкой, едва заметной ребристостью у самого венчика. Каждое движение её языка заставляло Мишку вздрагивать — сильнее, чем тогда, когда она работала рукой. Он выгибался, упираясь затылком в подушку дивана, и его скрюченные пальцы вцепились в её волосы, но не направляли — просто лежали, тяжелые и сильные, признавая её власть над собой.

Ольга обводила языком венчик — этот тугой, чётко очерченный плотью ободок, который отделял головку от ствола. Слева направо, снова и снова, пока Мишка не начал мелко трястись, всхлипывая каждым выдохом.

— Чисто... уже чисто, мам... — прошептал он. — Блестит...

Но Ольга не остановилась. Она не могла. Вкус, запах, звук его прерывистого дыхания — всё это ударяло в голову, как наркотик. Она взяла головку глубже, впуская её в горячую влажную полость рта, обхватила губами у самого гребешка и начала сосать — мягко, ритмично, создавая щеками вакуум, от которого у Мишки подрагивали бёдра.

— Ма-а-а... — протянул он почти по-детски вытягивая ноги и это «ма» застряло где-то между рыданием и стоном.

Ольга чувствовала, как её собственное лоно сжимается в такт каждому её движению. Короткие, ритмичные спазмы проходили по низу живота, оставляя за собой горячую, жаждущую пустоту. Клитор, набухший и твёрдый от охватившего её возбуждения, тёрся о мокрую ткань трусиков при малейшем движении и каждое такое трение отдавалось молнией в позвоночнике. Ей хотелось застонать, закричать, зарыдать — но рот был занят.

Она оторвалась от жезла сына на секунду, только чтобы перевести дыхание. Тонкая ниточка слюны и его смазки потянулась от её нижней губы к головке, блестя на свету.

— Нравится? — прошептала она хрипло, глядя на него снизу вверх и смахивая пальцами чёлку со лба.

Мишка был прекрасен как юный бог и жалок как неопытный юнец одновременно — на лбу сверкают крупные бисеринки пота, глаза закатились, только белки блестят, губы приоткрыты, грудь ходит ходуном.

— Да... боже, да... — выдохнул он. — Прошу... Пожалуйста... Не останавливайся...

И она не остановилась. Провела языком по всей длине, рисуя непрерывную влажную дорожку. От корня, где свисала мошонка, тугая и подтянутая, до самого верха, где ждала головка, снова налитая до каменной твёрдости, багровая, готовая к финалу. Ольга почувствовала, как под языком перекатываются твёрдые жгуты сосудов, как бьётся главная жилка — быстро, часто, как у загнанного зверя.

Её пальцы, до сих пор сжимавшие основание члена, расслабились и начали гладить то, что не помещалось во рту — яички, тяжёлые, тугие, гладкие, покрытые редкими, жёсткими волосками. Она сжимала их осторожно, перекатывала в ладони, легонько царапая длинными ногтями кожу, чувствуя, как Мишка замирает и тут же начинает крупно, судорожно дрожать.

— Не могу... я сейчас... — прохрипел он, пытаясь оттянуть неизбежное.

Но Ольга не позволила. Наоборот — она сжала губы плотнее, усилила напор, задвигала головой быстрее, ещё быстрее, чувствуя, как член в её рту твердеет до каменной упругости, как головка набухает, каждой клеткой предчувствуя разрядку.

И она пришла — неожиданно для него, неожиданно для себя самой.

Сперма ударила в нёбо горячими, резкими, густыми толчками. Их было несколько, один сильнее другого. Ольга почувствовала вкус — теперь он был иной, солёнее, что ли... Она глотала не в силах остановиться, захлёбываясь, но не размыкала плотного кольца губ вокруг пульсирующей головки, пока последний спазм не прошёл по его телу и член не начал медленно, неохотно обмякать в её переполненном рту.

«Вкус твоего сына...» — прошептал внутренний голос и от этого лоно прошиб длинный сладостный спазм, похожий на оргазм.

***

Миша не верил сам себе. Этого не могло произойти с ним...

И тем не менее, вот! Голова матери рядом, лежит щекой на его обнаженном бедре, глаза закрыты. Горячие пальцы мягко держат его хулигана, то чуть сжимая, то разжимая. Будто доят или массируют. Ноготками другой руки чертит узоры на его животе, рисует спиральки вокруг пупка, расчесывает волоски на лобке.

«Чувак! Вот это... Мама мне... Два раза... подряд...Да разве такое возможно?!»

Все его тело было мягким, безвольным и это ему нравилось! Каждая клеточка наслаждалась удовольствием — сладким, чувственным, запретным. Заставляли почувствовать себя парящим как... как на седьмом небе!

«Блин!.. Вот это да! Это не суходрочка рукой, поглядывая глазом на фотки в телефоне. Не душить под одеялом головастого змея, постоянно оглядываясь на шум из других комнат! Мамин рот, губки, это... ни в какое сравнение!»

Переводя дыхание, Миша смотрел на мать и не мог налюбоваться. Какая же она у него красивая! Волнистые волосы, пухленькие губки, вон талия какая тонкая. А её грудь! Такая упругая и тугая в его ладонях... И почему он раньше не замечал этого?..

«Наверное, потому что дурак...» — понимание напрашивалось явным и однозначным.

Он повёл глазами правее, скользя взглядом по раскинувшемуся телу матери.

Узкая гибкая талия, как у девушек его возраста. Такая тонкая, что, казалось, её можно обхватить двумя ладонями, плавным, обещающим изгибом переходила в крутую, выпуклую попу, которую женщинам её лет дарят либо природа, либо годы упрямых тренировок.

Юбка, скрученная жгутом на поясе, сбилась и задралась, открывая Мишкиному взору крепкие бёдра — плотно сомкнутые, гладкие, с едва заметной сеточкой синих венок под тонкой кожей. Трусики, обычные белые, без всяких там рюшек и кружев больше открывали юношескому взору, чем скрывали. Ткань натянулась, врезалась тоненькой полоской в ложбинку между ягодиц, оставляя остальное пространство — две упругие, круглые полусферы — совершенно голым для его глаз.

«Это стринги... или танги? Прикольные, блин!»

Округлые ягодицы, золотистые, блестящие в свете живого огня от камина, казались вылепленными из тёплого мрамора, который дышал, вздрагивал при каждом её шевелении. Такие большие, что Мишкина ладонь — а он легко обхватывал волейбольный мяч — не смогла бы полностью накрыть их, только утонуть в этой плоти, как в подушке, чувствуя под пальцами податливость и упругость одновременно.

Дальше — внизу, почти на середине бедра, его взгляд уткнулся в резинки чёрных чулок. Бархатистые, широкие, с мелкими зубчиками силикона, они обхватывали её ноги выше колен, оставляя между краем трусиков и чулками полосу голой кожи — самую желанную полосу в мире!

«Никогда бы не подумал, что какие-то чулки... это так... волнует!»

Мишка сглотнул. Ему вдруг безумно, до дрожжи в затылке, захотелось провести по этой полосе подушечками пальцев — туда-сюда, от горячей влажной ложбинки на внутренней стороне бедра до шершавой резинки, которая наверняка оставит после себя красные следы. Ощутить тепло её кожи, гладкость, упругость живых мышц... Стиснуть так резко, так сильно, чтобы услышать томное «Аа-ах-х»...

Лицо матери — он с усилием заставил себя посмотреть на него — было расслаблено. Глаза полностью закрыты, длинные пушистые ресницы едва трепещут, тени от огня в камине рыжими всполохами падают на скулы, окрашивая их в огненно-черный цвет. Каштановая прядь волос прилипла к влажному лбу. На губах — блеск, то ли полустертые следы её помады, то ли следы того, что было только что во рту...

Она выглядела уставшей и беззащитной — и от этого безумно красивой. Не как мать, которая ругает за двойку или наливает суп. А как женщина, которую хочется укрыть пледом, поцеловать в висок и одновременно — сжать в объятиях так, чтобы она застонала, крикнула в полный голос, умоляя повторить это снова.

Мишка протянул дрожащую руку. Пальцы — он сам их не узнавал, такими неуверенными и дрожащими они были — коснулись её голого плеча, где блуза сползла вниз, открывая лямку лифа, а под ней — нежную, с остатками былого загара, кожу. Он провёл подушечками от плеча до локтя, чувствуя, как по его позвоночнику бегут мурашки.

Мать не открывала глаз, но её губы чуть дрогнули, растянулись в едва заметной полуулыбка. Это знак, что можно продолжить?..

Его ладонь скользнула ниже, на талию, туда, где ткань блузы казалась влажной от её жара. Он чувствовал рёбра — тонкие, по-настоящему девчачьи. И то, как под его рукой её живот втягивается и снова поднимается в глубоком, спокойном дыхании. От матери пахло цветами и чем-то терпким, женским, чего он не мог назвать, но от чего ноздри трепетали, а в паху снова становилось тесно.

— Мам... — прошептал он одними губами, не уверенный, хочет ли, чтобы она услышала. — Ты такая...

Он не нашёл слова. Слишком много их было: красивая, родная, желанная, невозможная. Его пальцы остановились на поясе юбки, которая упрямо лезла вверх, дразня и открывая блестящую кожу ягодиц. Он погладил то место, где бедро переходит в попу — гладкое, упругое, с мелким блеском отливов на свету.

— Ты такая красивая! — наконец выдохнул он и его голос дрогнул.

Миша громко сглотнул.

Ольга медленно, очень медленно открыла глаза. В них стояла влага — то ли от усталости, то ли от чего-то другого, запретного. Она посмотрела на него снизу вверх, не отнимая голову от его колен.

— Сын, так смотреть на мать нельзя, — вымолвила чуть слышно, но в голосе не было строгости, была только констатация факта и, кажется, скрытое любопытство. — Но ты всё равно смотришь...

— Не могу отвести глаз, — честно признался Мишка и покраснел до корней волос, потому что правда вышла наружу, голой и дрожащей, как его пальцы на её талии.

Мать ничего не ответила. Только выдохнула — громче, чем следовало, — и её грудь под блузой колыхнулась, приковывая его взгляд снова. И он смотрел. Он смотрел и не мог налюбоваться.

Его ладонь по-прежнему гуляла по бедру матери. Он гладил ягодицу, наслаждаясь живой упругостью тела зрелой женщины. Такой опыт у него был впервые. И получаемые ощущения кардинально отличались от того, что подсказывал прежний опыт с ровесницами.

В голове вдруг отчётливо всплыли другие прикосновения — неумелые, торопливые, которыми его награждали девчонки в тёмных подъездах или на укрытых от общего взора посетителей диванчика фудкорта торгового центра, единственного в его городе. Как они замирали, стоило ему потянуться к груди. Как хихикали и отводили глаза. Как сжимали бёдра, делая вид, что стесняются, хотя сами были мокрыми от желания.

А мама... мама вообще не стесняется. Не играет в недотрогу. Не спрашивает по десять раз «а ты точно хочешь?». Она просто сделала. Руками, губами, языком... Сделала так, что у него крышу снесло. И стыд куда-то улетучился, когда её горячий язык вылизывал его головку до блеска. Или когда её пальцы, такие ухоженные, с острыми ноготками, сжимали его яйца ровно настолько, чтобы было больно и приятно одновременно.

Миша сглотнул. Сравнение было не в пользу его сверстниц.

«С ними... — мысль ворочалась медленно, как жернова мельницы, — всё как-то понарошку, что ли... Им главное — показать, что они взрослые. Накрасились, накачали губы, труселя кружевные нацепили. А как до дела доходит — трясутся, как овечки, только и знают: «ой, не трогай», «ой, больно будет», «а ты презерватив взял?» А потом все одно соскакивают...

С ними он чувствовал себя неуклюжим, вечно боящимся сделать что-то не так. Вечно обязанным быть нежным, внимательным, чутким — и при этом дрожать от страха, что кончит слишком быстро, пока они ещё не разогрелись.

А с мамой... С мамой не надо ничего бояться. Надо только было проявить настойчивость, почти наглость! И не дрейфить, ну вот как тренер в клубе учит. А дальше...

Она сама вела его руку туда, куда надо. Сама находила его губы, когда терял ритм. Сама наклоняла голову, чтобы он целовал её шею, грудь, живот — и делала это так, словно знала его тело лучше, чем он сам. Её стоны не были фальшивыми. Её пальцы, вцепившиеся в его плечи, не отпускали, пока он не сделал всё правильно. Она не играла в скромницу и не притворялась, что ей всё равно, когда её соски твердели от его дыхания.

«Да они... девчонки эти... — продолжал он внутренний монолог, чувствуя, как в паху снова разливается тепло, — они даже не знают, чего хотят. А мама знает. И не стесняется показать!»

Он вдруг вспомнил, как пару месяцев назад пытался завалить Маринку из параллельного класса. Которая на той идиотской фотке была под Юрцом...

Как она лежала под ним с закрытыми глазами, раздвинув ноги, и командовала: «не сюда», «выше», «тише». А когда он наконец нашёл то самое заветное место, она мелко вздохнула и сказала так просто, обыденно: «Ну, давай уже быстрее, а то родители придут. Возишься, как телёнок неопытный. Ты первый раз чтоль?». Итак снисходительно посмотрела...

Тогда ему стало противно. И так противно, что он встал, не проронив ни слова, и ушёл застегивая одежду на ходу в подъезде, а потом ещё неделю не мог смотреть на одноклассниц.

А с мамой... Вышло совсем по-другому.

С мамой он почувствовал себя мужчиной. Настоящим. Не мальчиком, который должен доказать, что он чего-то стоит, а взрослым, чьё желание принимают с радостью и благодарностью. И это пьянило сильнее любого пива. Или даже самогона!

— Мама... — выдохнул он уже громче, но Ольга, кажется, задремала, положив голову ему на бедро.

Взгляд её глаз был скрыт за опущенными веками, только ресницы вздрагивали, будто ей что-то снилось.

Миша погладил её по волосам — мягко, почти благоговейно. Гладкие, шёлковые, пахнущие апельсинами и дымом камина, они приятно скользили под ладонью, легонько щекоча кожу. Он вдруг понял, что никогда — никогда! — раньше не рассматривал мать как женщину. Как объект желания. Как ту, которую... с кем было бы стыдно признаться даже друзьям.

— Какая же ты у меня... — он замолчал, не находя слов.

Красивая? Слишком просто. Сексуальная? Слишком пошло и... банально. Желанная? Слишком правдиво, особенно после того, что произошло.

Она — взрослая, настоящая. Не притворяется и не ломается.

И от этого осознания у него перехватило дыхание. Внизу живота снова заныло и его член, который только начал было затихать, снова шевельнулся, наливаясь кровью.

— Чёрт... — прошептал он, чувствуя, как возвращается возбуждение.

Таким с ним тоже ещё не бывало: отстрелялся два раза подряд и снова хочется. Обычно хотя бы часок, но отдыхал...

Миша взял руку матери, которая всё ещё лежала на его животе, и осторожно переложил на свой вставший член — пусть просто лежит, пусть чувствует.

— Какой у меня сын... ненасытный. — мать открыла веки, скосила глаза на Мишкино хозяйство, моргнула, перевела взгляд на него.

Почему-то эти слова доставили ему странное чувство. Внутри будто что-то шевельнулось — мощное, звериное. Грудь подалась вперед будто её что-то распирает изнутри, плечи сами собой раздвинулись, становясь шире, а губы осклабились в агрессивной ухмылке.

Ольга видела, как от её слов нижняя челюсть сына выпятилась, подбородок боднул воздух. Он даже сам стал как-бы... больше.

«Мужчины! Вы такие... предсказуемые... — она улыбалась собственным мыслям. — Стоит вас чуть-чуть похвалить и эго зашкаливает до небес!»

— Я вижу, тебе понравились... мои... как я... ласкала тебя...

— Ещё как! — глаза сына сверкнули. — Мне никогда так не было хорошо!

— Значит, у тебя ещё не было... с девушкой?

Мишка спохватился, замялся. Отвёл взгляд в сторону. Рука на её попе, только что уверенно наминавшая ягодицу, дрогнула. Ольга чуть улыбнулась, только лишь уголками губ, не дай бог увидит...

— Ну... э-э-э... конечно, было!

Голос, сорвавшийся на фальцет, выдал его с потрохами. Мишка и сам это понял — лицо быстро набирало цвет жгучего стыда.

— А твои друзья?

— Что, друзья?

— Они были с девушками? Хвасталась победами? Юрка твой... и этот, как его? Лохматушкой ходит частенько...

— Коляныч... — Миша отвернулся, не выдержав взгляда матери. — Ну... да. Говорили что-то.

Оба немного помолчал, слушая треск поленьев в камине.

— А... девушки? Оставались довольны? Ну, умениями парней.

— Не знаю, мам. Не спрашивал.

Миша наморщил лоб — а и вправду, а девкам как, было клево? Почему раньше не думал об этом...

— А вот это плохо! — Строгий голос матери выдернул из тумана воспоминаний и размышлений. — Это дурной тон, заботиться только о своём удовольствии...

Ольгу забавляла реакция сына. Он то смотрелся гоголем, ухватившим звезду с неба, то понуро опускал голову, не зная куда спрятать от неё глаза. Его член под её рукой подрагивал, будто жил собственной жизнью.

Миша рефлексировал.

Да, он девственник! Да, ещё ни разу не был девушкой... Да, только поцелуи. Зато уже с тремя! Маринка, Ленка и Анжела. И Танюха ещё, четвёртая... а у Танюхи сестра двоюродная ему глазки строит, между прочим! Не каждый его одноклассник может похвастаться таким...

Но секса, такого, чтобы прям в пизденку... это да, такого не было. Так, он девчонок мацал, они его через джинсы щупали, закатывая глаза и постанывая.

Только сегодня, хвала всем богам на свете, получил впервые за шестнадцать лет жизни минет. Зато какой! Зато от кого!.. От этой последней мысли снова засвирбело в мошонке.

«Черт?!»

В голову пришло, нет, вихрем ворвалось понимание! Миша аж вздрогнул, глаза широко распахнулись, став похожи на две серебряные монеты. Он понял, зачем мама подняла эту тему! Почему так расспрашивала о его друзьях, девушках. Какой же он, все-таки, тупица! А ещё — форменный эгоист!

Он то получил своё... Два раза спустил ей в сладкий ротик излишки своего молочного нектара. Заставил выпить прямо из горлышка любовного сосуда. А... ей? Что он подарил ей, взамен того удовольствия, что так нежданно получил?!

Перед глазами поплыли кадры ролика, который Мишка выудил на личном сайте Вудмана. Тот, вальяжно развалившись в арабском кожаном кресле, вот прям паша в гареме, выплёвывал слова, жеманно кривя ехидную рожу и потирая ладони. Тем не менее советы давал дельные! Они занозой впивались в юношеский мозг — Мишка тогда три раза прогнал видос от начала до конца, до седьмого пота. Перевода он не нашёл, но субтитры на русском вгрызлись в память вполне достаточно...

Режиссёр убойного порно выкладывал секреты своего мастерства, смачно и с примесями слюны, со своими дурацкими ужимками, но каждое его слово скребло по мальчишескому нерву. Мишка тогда впитывал его речь, разинув рот, и каждое откровение прошивало насквозь — от затылка до самых пяток.

Вудман убеждал не только языком — всем телом, примеряя на себя шкуру победителя. И показывал на своих подружках, на каждом проведенном кастинге: прежде чем отфакать партнёршу вдоль и поперёк, выжать из неё любую позу, сперва заставь её словить кайф. Вложись в неё, как в последний раз.

— Пусть «подружка» взорвётся, пусть зальёт соками всю постель или заднее сиденье твоего автомобиля, — важно надувал щёки бельгиец, облизываясь и роняя слюни на журналистику.

Та брала у него интервью и нервно сжимала блокнот, поминутно ерзая приятной глазу попой от его пристального оценивающего взгляда.

— Пусть! Выложишься сперва — всё вернётся тебе сторицей, мокрой и стонущей!

Эти слова въелись в юношескую память, как тавро въедается в шкуру бычка — навсегда, под кожу, что называется до дрожи в хвосте. А значит, сейчас его очередь — накормить маму сладким, заставить её тело выстрелить, прежде чем снова требовать своё.

«Что же я туплю сегодня! Давно надо было сообразить... И тогда... тогда с неё можно будет снять не просто минет, а всё, что я захочу! Глубже, дольше и... чаще!»

Мысль, обжигающе смелая и донельзя простая, судорогой прошла по тощему животу, сжала яйца, заставила дёрнуться член. Мишка вскинул голову, одаривая мать длинным понимающим взглядом с головы до самых пяточек обтянутых черными чулками. Теперь он знал, что делать и не собирался останавливаться.

— Мама, тебе ещё вина? — голос сына обрёл былую твёрдость.

Ладонь уверенно вернулась на законное место, с чувством наминая массивную упругую ягодицу. Ольга почувствовала интуитивно, как может только женщина — Миша неуловимо изменился. Вот только что он был растерянным юношей и... И теперь это другой человек.

«Хммм... интересно, куда это все приведет?..»

Ольга решила, что на сегодня она закрыла «гештальт» с лихвой. Даже с перевыполнением! Сделала то, от чего её подруги дружно схватились бы за сердце, а потом их мужья побежали бы за валидолом. Планов на минет сыну у неё не было даже в самом смелом или пьяном воображении.

А что там разгоряченное лоно гудит и просит продолжения банкета? Ну и пусть. Потерпит, не впервой. Антон скоро приедет за ними, а дома, в спальне, от неё уже не улизнёт — в миг за хоботок поймает. Перед глазами тут же запорхали образы: шёлк простыней, обнажённый муж, его мускулистые руки...

— Ма-а-ма!

Голос Мишки хлестнул по ушам, разгоняя грёзы, как ветер лёгкий дымок. Ольга моргнула, вернулась в реальность.

— Тебе ещё вина? Пить хочешь? — спросил он, будто ничего не случилось.

— Д-да... налей бокальчик.

Потянувшись всем телом, она уселась рядом с сыном, подобрав под себя ноги, одёрнула юбку, укрывая разгорячённые бёдра. Заметила, как Мишкин взгляд споткнулся о её округлые колени, задержался непозволительно долго, а кадык дёрнулся вверх-вниз.

Ольга мысленно пожала плечами с довольной усмешкой: приятно, конечно, когда на тебя так пялятся молодые. Значит, её красота ещё действует на мужчин, тем более таких молоденьких...

Миша метнулся с такой поспешностью, будто охотник, за которым ломится рассерженный медведь. От стола донесся хлопок — это пробка вылетела из бутылки, бульк-бульк — вино плеснулось о стенки бокала. Через мгновение сын с нарочитой манерностью величаво приплыл обратно: на тарелке красовался высокий фужер, а рядом примостился маленький шоколадный десерт — кусочек плитки. Мило, чёрт возьми!

— Мама, прошу...

Снова ушёл, скрипя половицами. В прихожей что-то загромыхало, ухнуло тяжёлое, сопровождаемое сдавленной руганью. Судя по звукам — мальчишеская возня с дровами. Так и есть... Вернулся с плетёной корзиной, доверху набитой поленьями, держа на вытянутых руках. Часть сразу швырнул в камин, стараясь пропихнуть подальше в очаг, пошерудил кочергой. Огонь довольно забурчал, вспыхнул с новой силой, облизывая сухие берёзовые бока, и комната наполнилась свежим, жарким дыханием.

Повернулся к матери, посмотрел долгим взглядом, перебирая глазами её женские прелести с головы до пят. Ольга почувствовала — по коже спины побежали мурашки, забежали на плоский животик, спустились ещё ниже.

«Это от... тепла или от чего-то другого...» — мысль заставила поступить взор, отвернуться от горящих глаз сына.

Она взяла бокал, повертела в руках, играя вином на свету, сделала глоток. По горлу пустилось густое, терпкое, с нотками вишни и перца. Согревающее и обещающее. Шоколадку отломила кончиками пальцев, отправила в рот. Сладкая горечь растеклась по языку, смешиваясь с винным послевкусием и... тем, что ещё осталось от Мишкиного «крема», под языком. Она сглотнула, зажмурилась на секунду. Сумасшедший коктейль вкусов!

Миша устроился рядом, почти вплотную. Его бедро прижалось к её бедру — сквозь ткань юбки она чувствовала его жар, как от камина, только живой и пульсирующий. Он молчал, но Ольга кожей ощущала: что-то задумал. Взгляд у него стал другой — не благодарно-щенячий, а... изучающий. Хитрющий.

Она молчала. Ждала пока он заговорит первым. Ведь у него точно что-то на уме!..

— Мам, — сказал Миша неожиданно тихо, чуть охрипшим голосом, — а слабо тебе сделать так, чтобы я... тебя уговорил? Без рук. Только губами и... словами.

Ольга поперхнулась вином. Закашлялась, вытерла губы тыльной стороной ладони.

«Вот это заход?!»

Посмотрела на сына, мило наморщила складочкой лоб.

— Ты о чём? — спросила она, хотя подспудно уже догадалась.

Сердце выдало короткий, предательский кульбит, подскочив до самого горла.

Мишка не ответил. Он аккуратно забрал у неё бокал, с тихим звоном поставил на пол, а сам скользнул с дивана вниз и оказался на коленях перед ней. Прямо на старом ворсистом ковре, его передала бабушка этим летом. Пламя камина облило его лицо сбоку, высвечивая неровными всполохами скулы, блеск в глазах, приоткрытые губы.

— Ты сейчас сделала мне такое... — начал он и каждое слово вылетало с влажным, горячим дыханием, опаляя её колени. — Такое!.. Чего никто никогда не делал. Я чувствую себя... как бог. Но один бог — это же скучно, мама. Даже ему нужна... Э-э-э... богиня!

Он положил ладони ей на бёдра — не сжал, просто положил, пальцами вверх, касаясь резинок чулок.

— Хочу, чтобы ты тоже взлетела, — прошептал он. — Хочу услышать, как ты стонешь не в мой... э-э-э... член, а просто... от меня. Дай мне один раз... Если не понравится — остановлюсь. Слово даю.

Замерев, Ольга смотрела на него сверху вниз. Переваривала услышанное.

«Так... Сын. На коленях. Между моих ног...»

Она крупно вздрогнула — в камине вдруг оглушительно треснуло полено, выбросило сноп искр.

— Ты... ты совсем очумел... — выдохнула она.

Она хотела выкрикнуть громко, даже со злостью, но голос сел, превратился в сиплый шёпот. Хотела отстраниться подальше, но... Руки не поднялись его оттолкнуть. Наоборот — пальцы сами вцепились в подлокотник дивана, побелели от напряжения.

— Может и очумел, — согласился Мишка, не отводя взгляда. — А ты? Ты же вся горишь. Я вижу. Чувствую запах.

Он боднул подбородком в её пах.

— Там, под юбкой — он ударил мне в нос, как только ты села рядом. Он такой у тебя. .. сладкий!

Он медленно положил голову ей на колено, чуть поерзал устраиваясь поудобнее. Губы — сухие, горячие — коснулись бедра чуть выше резинки. Не поцеловал, просто замер, дыша в ткань юбки.

— Сначала просто попробуй, — прошептал он в её кожу. — Я легонечко, кончиком языка. Через трусики... Обещаю, я буду тихим и ласковым. Как кот, который просит молока.

Ольга закрыла глаза. В голове шумело — то ли от вина, то ли от этой безумной сцены. Между ног пульсировало так сильно, что она чувствовала, как пульсирует в клиторе, как трусики становятся мокрыми на глазах.

«Он прав. Я горю... И он это знает...»

Она молча раздвинула бёдра. Шире, чем собиралась. Всего на пару сантиметров. Но Мишка эти сантиметры заметил — и улыбнулся. Не нагло, а почти робко, с облегчением.

— Спасибо, мама, — прошептал и начал медленно поднимать подол её юбки.

Ткань зашуршала, поползла вверх, открывая блестящую в свете огня кожу. Белые трусики — простые, хлопковые — уже промокли насквозь, прилипли к самым тайным складочкам и Мишка, глядя на это, шумно выдохнул, как ныряльщик перед погружением.

— Ты така-ая краси-ивая-я, — протянул почти певуче и это прозвучало не пошло. — Вся. Даже там...

Его губы осторожно, как будто прикасаясь к раскалённой плите, опустились на влажную ткань — просто поцелуй, долгий и тёплый, через преграду. Ольга вскинула голову не размыкая глаз, закусила губу до боли, чувствуя, как оргазм — неожиданный, маленький, но острый — уже подкрадывается, крадётся, сворачивается клубком где-то внизу живота.

— Глупый мой... — прошептала она, запуская пальцы в его волосы. — Ты же не знаешь... что делаешь.

— Научусь, — ответил Мишка, не отрываясь. — Ради тебя — научусь...

Он мягким движением раздвинул широкие бёдра матери открывая себе доступ к её трусикам. Лишь мгновение он почувствовал сопротивление... и она тут же сдалась, позволяя сыну совершать такое сладкое для обоих безумие.

Ольга уже не понимала, где заканчивается она и начинается его дыхание. Мишка не спешил — он словно читал книгу, которую боялся перевернуть слишком быстро. Сначала только губы — сухие, горячие, — давили на мокрую ткань трусиков, вжимали её в самые чувствительные складочки. Каждое их движение отзывалось внутри лона коротким, острым спазмом.

— Не торопись... — елу слышно выдохнула Ольга, хотя сердце требовало обратного.

Мишка подул горячей струёй воздуха, сквозь ткань, и Ольга дёрнулась, будто её ударило током. Пальцы сына вцепились в резинку стрингов, потянули вниз — медленно, сантиметр за сантиметром, обнажая сначала ухоженный треугольник лобковых волос, потом влажную, блестящую розовую щель, которая пульсировала у него перед глазами. Запах — терпкий, сладковатый, мускусный — ударил в ноздри, и Мишка замер, с шумом втягивая его, как наркотик.

— Боже... — прошептал он. — Мам, ты... ты пахнешь как... как самочка. Как красивая вкусная самочка!

И прежде чем она успела обидеться или шлепнуть ладонью его по затылку, он нырнул языком в самое сердце её влажности.

Первый контакт был удивительно нежным. Кончик языка, мягкий и горячий, пробежал неуверенной змейкой по всей длине от входа до набухшего бугорка клитора, едва касаясь, как мазок кисточки по девственному холсту. Мать выгнулась в пояснице, застонала сквозь зубы.

Вкус у неё оказался сложным — чуть кислый, со сладким послевкусие, но не противный, а живой, настоящий, и Мишка с жадностью слизал всё, что выступило наружу.

— Ещё... — услышал он собственный хрип.

Он вжался лицом в её промежность, языком накрыл клитор — тот самый горячий, твёрдый горошек, который выкатился из-под кожистого капюшона — и начал описывать на нём медленные круги. Сначала по часовой стрелке, потом против. Мать вцепилась пальцами в его волосы, притягивая ближе, тяжело дыша, всхлипывая каждым выдохом.

— Миша... Мишенька... — она стонала захлебываясь и всхлипывая, стискивая губы.

Тело её жило отдельной жизнью. Пухлые бёдра сами двигались в такт его языку, приподнимались, прижимались, тёрлись о его нос, о подбородок, о верхнюю губу. Трусики давно мешали, и Ольга сама скинула их прочь — ногой отбросила куда-то в темноту. Чулки, разлохмаченные от рук сына, сползли до колен, но она не замечала ничего, кроме его языка.

Мишка втянул клитор в рот — целиком, влажно, создавая вакуум, от которого у неё подкосились бёдра, — и начал сосать, чередуя с лёгкими укусами кожи вокруг. Ольга закричала — негромко, сдавленно, зажимая рот ладонью. Её матка сжалась в тугой, сладкий комок и по толчкам, пробежавшим от промежности до солнечного сплетения, она поняла: ещё немного — и она взорвётся.

— Не останавливайся... не останавливайся... — бормотала она, уже не контролируя себя.

Мишка задвигал языком быстрее — короткие, частые движения вверх-вниз, каждый раз задевая самую чувствительную точку.

Он чувствовал, как её лоно сжимается, как из глубины выливаются новые порции смазки — горячей, скользкой, сладковатой на вкус. Он пил её не отрываясь, как путник в пустыне, и каждое всхлипывание матери подстёгивало, заставляло работать сильнее.

— Мама... ты такая мокрая, — выдохнул он в промежность и вибрация голоса прошла по её коже, заставляя трепетать напряжённые до предела нервы.

Он опустил язык ниже, проник внутрь между розовых створок — насколько хватило длины языка — и начал вылизывать её изнутри широкими, медленными движениями. Ольга подалась бёдрами навстречу, обхватила затылок сильными пальцами карябая кожу длинными ноготками, вжала его лицо в себя. Мишку на секунду охватила паника, почудилось, что задохнётся — от её соков, от её запаха, от её стонов. Но отрываться не хотел.

А потом он сложил губы трубочкой и снова стал тянуть клитор — не ритмично, а длинно, тягуче, как леденец во рту. И эта смена темпа стала последней каплей.

Оргазм пришёл не взрывом — он соткался изнутри, медленно, заполнил собой всё тело от макушки до пяток, и только потом выстрелил. Ольга выгнулась дугой, отбросив руки в стороны, вцепившись пальцами в диванные подушки. Из груди вырвался звук — стон, не крик, а низкий, животный стон, который оборвался на полуслове, перешёл в частое, всхлипывающее дыхание.

Она чувствовала, как её лоно сжимается и разжимается, как из глубины вытекает горячая струйка — жидкий огонь наслаждения. Стенки влагалища непрерывно сокращались, терлись друг об друга, выплескивая содержимое сквозь приоткрытую розовую щель.

Мишка не открывался. Он продолжал ласкать языком вульву матери, уже медленнее, бережнее, помогая ей спуститься с того пика, на который только что сам и поднял. Язык без устали сновал по лепестками срамных губ, непрерывно смахивая в рот белесые капельки женской смазки. Губы громко чмокали, целуя кожистые складочки щелки.

Ольга лежала, раскинувшись, с закрытыми глазами. Тело её ещё сотрясала мелкая дрожь, между бёдер всё пульсировало. Мишка переполз выше, уткнулся лицом ей в живот, в мягкость над лобком, и поцеловал пупок.

Ольга медленно открыла глаза. В них стояла влага и тихое, огромное удивление самой себе.

— Откуда ты... этому научился? — спросила она охрипшим, чужим голосом.

— По телевизору, — чуть слышно усмехнулся Мишка и его усмешка утонула в нежном, как шёлк, поцелуе её живота.

— Ты серь... серьёзно? По тв? Разве... там такое показ... зывают? — в голосе матери слышались неподдельное изумление.

Она ещё задыхалась, переживая отголоски только что пережитого оргазма. Мишка поднял голову, посмотрел матери в лицо.

Её щёчки мило раскраснелись, губки призывно приоткрылись и влажно поблёскивали. Она громко и часто вдыхала воздух, полушария огромных грудей вздымались как волны, норовя порвать блузку.

Мишка, не долго думая, положил обе ладони на эти холмы, облапил на сколько смог, сжимая пальцы. Упругая плоть матери затрепетала, не желая сдаваться юному нахалу. Её было много, юношеской руки не хватило ухватить всю.

Однако мать выдала себя, громко застонав с первым его прикосновением. Ладони почувствовали напряжённые косточки сосков, уже знакомые по ласками ранее. Только сейчас они показались ещё тверже, как два больших кристаллика и это были приятные ощущения.

Пришлось чуть развернуться, улечься на мать полубоком, член был здорово напряжен и его болезненно согнуло в трениках.

«Надо бы поправить рукой...»

Но он тут же отбросил эту мысль — убрать руки сейчас с её сладкого вымени было равносильно самоубийству. Поерзал немного на теле матери, устроился поудобнее, разведя коленями её бёдра как можно шире. Мать лишь томно простонала, когда его бедро вжалось ей в лобок — тяжесть тела сына оказалась приятной.

— Мам... — Мишка потянулся губами к её лицу, коснулся сухими губами пульсирующей жилки на горле.

Она молчала, громко и часто дыша. Глаза были плотно зажмурены, лицо полностью расслаблено.

— Мам... — он позвал настойчивей, сильнее сжимая пальцами тугие полушария. — Я... хочу ещё...

Продолжение следует...

Друзья!

Продолжение истории опубликовано на моем Бусти, главы 3 и 4. Нужно скопировать в браузер адрес и перейти по нему https://boosty.to/shopping64 . Для простого поиска на страничке перейти на вкладку Витрина.

Онлайн-доступ к рассказу по силам любому ценителю эротики. Кроме этого там же опубликованы:

Сестра жены теперь моя любовница. Часть 1 по 8.2

Первые месяцы после замужества. Часть 1 по 7.2

Приятного чтения!

Не забывайте ставить 10-чки и писать комментарии! Это мотивирует писать больше и чаще!!!