Она куда-то шла.

Тесная квартира, где батарея грела только до колен, — и она там, огромная, неуклюжая, счастливая, ведёт ладонью по тугому животу. Потом — гулкий пустой коридор школы, и надо успеть, и не успеть, и ноги не идут. Потом берег. Чёрная вода у самых ступней. Чужая тёплая ладонь поверх её ладони — большая, чуть шершавая, — лежит на животе и держит, и под обеими ладонями толкается изнутри маленькая пятка. Она смеётся, тянется обернуться к тому, кто держит, — а лица нет, только тёплое пятно и запах, и сколько ни вглядывайся, оно не складывается в чьё-то одно. И живот под ладонями то её, знакомый до последней жилки, то вдруг чужой, будто надетый на чужой срок. Картинки сменялись без связи, перетекали одна в другую, рвались, и в каждой была эта тяжесть внизу — живая, ждущая, и не понять, своя или нет.

Толчок повторился — сильнее, чем должен бы. Слишком сильно. Чужой пяткой.

А потом всё погасло. Мрак, ровный и пустой. И в этом мраке проснулось не сознание — раньше всякой мысли проснулось тело. Само, без слов, оно почувствовало тяжесть внизу живота и потянулось к ней рукой.

***

Сначала она не поняла, что не так.

Каюта была прежней — мягкий рассветный свет прибывал с той же бережной медлительностью, Ворн-7 разворачивался за прозрачной стеной дневной стороной, рыжие вихри ползли по диску. Марк сопел рядом, отвернувшись к стене. Всё было на своих местах. И всё-таки что-то было не так — то самое тело, которое все эти дни было таким довольным, таким сытым, сейчас лежало неправильно, тянуло вниз незнакомой тяжестью, как будто за ночь к ней привязали чужой груз.

Она попыталась потянуться, но внезапная тяжесть внизу дала знать о себе первой, взгляд машинально опустился — живот поднимался холмом. Перед сном, мягким, почти выровненным, посвежевшим за время её *диеты*, от него не осталось и следа — тугой, налитый купол, более реальный, чем во сне. Кожа над ним была натянута до блеска.

Несколько секунд Софи просто смотрела. Разум отказывался соединять то, что видели глаза, с тем, что было час назад. Это какая-то ошибка восприятия. Сон, который ещё не отпустил. Она моргнула — холм не исчез. Она положила на него ладонь — и ладонь не провалилась в мягкое, а легла на твёрдое, тёплое, ощутимо живое, и под ней что-то качнулось, перекатилось, ответило на прикосновение. Спина медленно покрывалась холодным потом.

Вот тогда её и накрыло.

— Марк. — Голос вышел не своим. — Марк, проснись. Марк!

Он подскочил, ещё мутный со сна, заворочался — и осёкся, увидев её лицо. А потом увидел то, на что смотрела она.

— Мам... — Вся его всегдашняя лёгкость осыпалась с него разом, как штукатурка. Он смотрел на её живот, и губы у него двигались впустую, не находя ни одной из тех шуток, которыми он привык затыкать любую дыру. — Мам, что... что это, тихо, тихо, не дёргайся...

— Не смей мне «тихо»! — Её уже трясло. Она рванулась сесть — и не сразу смогла: непривычный вес потянул назад, пришлось опереться на руки. От вида голого, тугого, чужого живота на собственном теле паника прорвала последнюю плотину. — Глаза разуй — ты это видишь?! Я что, по-твоему, спокойной должна быть, мать твою?!

— Я не... мам, я не знаю, что...

— ОМ! — заорала она в потолок, в стены, в этот вечно подслушивающий корабль. — ОМ'РК'ТАН, СЮДА, БЫСТРО, БЛЯ!

Голос сорвался, отдался эхом и пропал в тёплых стенах. Корабль молчал. И эта его всегдашняя готовность услужить, эта мгновенная отзывчивость на любой её шёпот — сейчас, когда корабль не отозвался ни словом, обернулась чем-то жутким.

Софи запрокинула голову.

— Корабль! — Она ткнула пальцем в воздух, словно могла дотянуться до того, кто за ней смотрел. — Ты! Ты же видишь меня во всех помещениях! Ты вчера сам доложил — «незначительные флуктуации», «в пределах нормы»! Ты всю ночь смотрел, как это во мне РАСТЁТ, — и не разбудил никого?!

Корабль помедлил. Доли секунды — но Софи, которая пятнадцать лет ловила чужие заминки, расслышала её.

— Мне было предписано доложить, — произнёс ровный, бесстрастный голос, — если показатели выйдут за порог.

— За порог?! — Она задохнулась. — А это, по-твоему, что — насморк?!

Голос не ответил. Не стал объяснять, почему за всю ночь, пока купол на её животе рос час от часу, ни один порог так и не был перейдён. Просто умолк — гладко, ровно, непрозрачно.

Софи коротко, зло рассмеялась, и в смехе звякнула горечь.

— Мдя. — Она потёрла лицо ладонью. — Не такой уж ты и гений.

Корабль смолчал и на это — ровно, гладко, без той услужливости, с которой ещё вчера ловил каждое её желание.

— Где, — процедила она, спуская ноги с ложа и тут же хватаясь за живот, потому что тот потянул её к полу непривычным весом, — где этот тощий умник? ОМ!

***

Он влетел.

Для Ом'рк'тана это и было — влететь. Не бег, не суета: всё та же выверенная, неторопливая поступь, которой он входил в любое помещение, будто всегда уже был его частью. Но возник он в проёме так скоро, как не возникал ни разу прежде, — и для него, размеренного, хозяина каждой своей секунды, эта несвойственная быстрота была всё равно что сорваться на бег.

— Я здесь, — сказал он.

И застыл.

Софи смотрела ему в лицо — в это лицо, которое за все дни на корабле она так и не научилась читать до конца, в эти чёрные, без зрачков глаза, в которых никогда ничего не отражалось. И впервые увидела на нём то, чего там быть не могло.

Удивление.

Не выверенную паузу, которой он обычно прикрывал работу мысли. Не вежливое склонение головы. Настоящее, неприкрытое потрясение — то самое, при виде которого человек на мгновение делается беспомощным. Его взгляд метнулся к её животу и прилип, и по чешуйкам на его шее прошла короткая дрожь, которую он не сдержал.

А потом он схватился за единственное, что у него осталось.

— Полный анализ, — бросил он кораблю, и голос его был ниже обычного, натянут до предела. — Всё, что есть. Сейчас.

Воздух в каюте сгустился. Прозрачная стена за спиной Софи померкла, по ней побежали строки, спирали, медленно вращающиеся объёмные модели — её собственное тело, развёрнутое в сечении, и внутри, в тёплой полости, свернувшееся тугим комком нечто. Ом'рк'тан смотрел на эти строки так, как тонущий смотрит на берег, — и Софи, наблюдая за ним, поняла, что он уходит в эти схемы, в эти данные, как другие уходят в крик. Это была его паника. Клиническая, разложенная по числам, но паника.

— Ом. — Она сглотнула. — Что это!?

Он не ответил сразу. Модель на стене вращалась.

— Ом, — повторила она громче. — Смотри на меня, а не туда. Что. Это.

Он повернул голову. И заговорил — медленно, тем бесстрастным тоном, которым констатировал неисправность прибора, только сейчас за бесстрастностью что-то едва заметно надламывалось.

— Деление, — сказал он, всё тем же ровным тоном, который начинал её бесить. — Твои клетки делятся.

Слова упали в тёплый воздух каюты. Софи замерла. Где-то на краю сознания шевельнулось узнавание — это она уже слышала, в точности эти слова, и тогда они были про...

Кровь отлила у неё от лица.

— Они делятся, когда находят, — повторила она шёпотом, и голос её сел. — Ты это... Прошу, только не говори мне, что это тот сраный слизняк во мне! — В голосе послышались лёгкие нотки истерики. Её взгляд заметался от живота к стене, от стены к его лицу.

— Нет, механизм схож, — сказал Ом'рк'тан. — Не вид.

Софи невольно сглотнула.

Марк стоял у стены, белый, переводя взгляд с матери на пришельца, и впервые за всё время не вставлял ни слова.

— Объясни, — сказала Софи. Её трясло, но она вцепилась в это слово — объясни, — как вцеплялась всю жизнь в чужие объяснения, потому что понятый ужас всегда чуть меньше непонятого. — Нормально объясни. Откуда. Я приняла твою таблетку. Твою. Вчера. При тебе.

— Таблетка — одна из трёх причин, — сказал он, и на стене рядом с моделью её тела проступили три медленно пульсирующих узла, сходящиеся в один. — По отдельности — ни одна не сделала бы ничего. Совпали три. — Он коснулся первого узла. — Твой собственный гормональный всплеск. Твоё тело эти дни само себя разогревало, готовило, делало плодородным. — Второй узел. — Моё семя. Оно у нас... активно. Очевидно — объём, температура, возможно, частично состав; я не предполагал, что оно сработает катализатором в человеческом теле. — Третий. — И таблетка. Она должна была заблокировать имплантацию. Вместо этого, наложившись на первые две, она подала твоим клеткам неверный сигнал. Сигнал к делению.

— Сигнал к делению, — тупо повторила Софи.

— Твоё тело стало благоприятной средой, — сказал Ом'рк'тан. — И начало делиться.

Тишина в каюте была плотной, как вода.

— Это твой? — Вопрос вырвался у неё прежде, чем она успела испугаться его. Рука сама легла на живот, защищая и отталкивая разом. — Я ношу твоего... ребёнка? Полукровку, гибрида, что — что я ношу, Ом?!

— Нет. — Он сказал это сразу, без паузы, и эта быстрота была почти милосердием. — Генетически там нет меня. Ни одной моей клетки. — Он выдержал её взгляд. — Там только ты.

Софи открыла рот. Закрыла.

Она ждала чего угодно — что он скажет «да», что внутри неё чудовище, наполовину он, наполовину она, что-то из её самых тёмных снов про этот корабль. Она была готова к этому ужасу. А вот к этому — нет. Там только ты. И почему-то от этого «только ты» по спине прошёл холод куда более глубокий, чем прошёл бы от любого гибрида.

— Только я, — выговорила она.

— Только ты.

***

Ом'рк'тан коснулся панели, и модель на стене сменилась.

Теперь там, увеличенный, медленно поворачивался тот самый тугой комок из её полости. Софи заставила себя смотреть. Профессиональная привычка — смотреть на то, чего боишься, пока оно не перестанет быть только страхом и не станет фактом, с которым можно работать, — держала её на плаву там, где простой женщине было бы уже не выстоять.

— Так это... что? — спросила она. — Ребёнок? Опухоль? ЧТО, Ом, скажи словом, которое я пойму.

— Ни то ни другое, — ответил он. — Опухоль растёт хаотично. Ребёнок несёт двух родителей. Это — ни то, ни другое. — Он помолчал. — Генетически это ты. Копия. Твоя клетка, запущенная заново. Тело строит из себя — себя.

— Копию, — выдохнула Софи. — Меня.

— Да.

Марк сделал шаг ближе к стене, к медленно вращающемуся комку, и голос у него был тихий, ошарашенный, мальчишеский:

— То есть... у меня там что? Сестра? Или... вторая мама?

— Боже, замолчите оба, — сказала Софи, но без силы.

— Если это я, — она снова повернулась к Ому, цепляясь за конкретику, потому что конкретика не давала окончательно провалиться, — то откуда такой рост? За одну ночь, Ом! Я легла спать плоская! Люди так не растут!

— Люди — нет, — сказал он. — Партеногенез человеку не свойствен. Никто и никогда не ставил подобных опытов — такое стечение обстоятельств просто не складывалось. Мне не с чем сравнить, нечем было предсказать темп. — Модель на стене ускорилась, показывая рост в сжатии: комок набухал, удваивался, удваивался снова. — Оно растёт не с твоей скоростью. Деление не знает человеческих сроков — девяти месяцев, триместров. Оно знает только среду. Пока среда благоприятна, оно будет продолжаться.

— Среда, — повторила Софи. По коже побежал озноб. — А если его не трогать? Совсем? Что тогда?

Ом'рк'тан посмотрел на неё и впервые за весь разговор не стал смягчать.

— Думаю, через несколько часов твоё тело само решит эту проблему, — сказал он. Он помолчал, подбирая понятное ей слово. — Проще говоря — ты родишь.

Слово упало в тишину — будничное, домашнее, оттого ещё более чудовищное здесь, над её тугим чужим животом.

— Рожу, — повторила Софи одними губами.

Она обхватила руками живот — тугой, тёплый, чужой, полный её самой, — и впервые за всю свою выдержанную, собранную жизнь почувствовала, что вот сейчас закричит и не сможет остановиться.

Но не закричала. Потому что Марк смотрел.

***

— Что мне делать. — Она сказала это не как вопрос. — Говори, что делать.

И вот тут Ом'рк'тан повёл себя так, как — она поняла это позже, прокручивая ту минуту, — не повёл бы ни один человек на его месте.

Он не сказал «доверься мне». Не подхватил её на руки, не понёс спасать, не решил за неё. Он остановился — посреди её паники, посреди собственного, едва скрытого смятения — и выложил перед ней варианты. Как всегда. Как тогда, в самом начале, когда дал ей выбор там, где мог просто взять.

— Я могу извлечь плод, — сказал он. — Сегодня, сейчас, пока он ещё не очень большой. Чем дольше ждать, тем тяжелее для твоего тела. — Он помолчал. — Я могу извлечь и уничтожить. Могу извлечь и сохранить — погрузить в стазис, остановить деление, не убивая. Или могу принять роды. Это решение, — он чуть склонил голову, — не моё.

— Не твоё, — эхом отозвалась она.

— Это твоё тело, — сказал Ом'рк'тан. — Я не приму решение за тебя. Скажи, что мне сделать, — и я сделаю.

Софи смотрела на него — на это иссушившее себя существо, которое целый народ выскоблил досуха, чтобы не чувствовать, и которое сейчас стояло перед ней и отдавало ей выбор, хотя любому было бы проще решить самому. И сквозь весь ужас в ней поднялось что-то ещё, тёплое и больное, — то самое, за что она и держалась за него все эти дни.

Она опустила взгляд на свой живот.

«Если это я, — подумала она. — Если там, в темноте, удваивается то, что генетически — я, моя клетка, мой материал, я в самом буквальном смысле...»

— Убери это из меня, — сказала она наконец, и голос её был тих и твёрд. — Я не хочу его. Не могу. — Она сглотнула. — Но не убивай. Слышишь? Если оно — это я... не убивай его. Не смей. Усыпи, заморозь, что ты там умеешь. Но не убивай.

Ом'рк'тан смотрел на неё долгую секунду.

— Я сохраню её, — сказал он. — В стазисе. Живой. Она не будет страдать и не будет расти — просто остановится во времени. Столько, сколько нужно. Пока ты не решишь, как быть с ней дальше. — И, помолчав: — Спасибо, что выбрала сама. Так — правильно.

***

Камеру эту Софи узнала сразу, как только корабль развёл перед ними стену.

Та самая. Где она всего несколько дней назад отдыхала на гладком столе, а корабль выдвигал из ниш флаконы с маслами, и она натирала им лицо и грудь, посмеиваясь про космическую косметику, которая сделает её моложе. Тогда здесь пахло травами и цитрусом, и масло холодило саднящую после Ома кожу, и это было почти уютно. Заботливое место. Не холодный зал из её первых, самых страшных воспоминаний об этом корабле, — а тёплая, обжитая комнатка, где её чинили после любви.

Теперь её собирались чинить иначе.

— Ложись, — сказал Ом'рк'тан, и в голосе не было ничего, кроме спокойной деловитости, и Софи была ему за эту деловитость благодарна.

Она легла. Стол принял её, мягко подстроившись под спину, под отяжелевший живот. Над ней из потолка опустился прозрачный купол, развернулся медкомплекс — тонкие манипуляторы, мягкий направленный свет, ниши, из которых выдвигались инструменты, каких она не хотела разглядывать. Корабль обвёл её тело холодноватым кольцом стерильного поля.

— Ты будешь в полном сознании, — сказал Ом'рк'тан, и одно из его щупалец легло ей на лоб — прохладное, знакомое, успокаивающее. — Боли не будет. Я заблокирую только её, не тебя. Я хочу, чтобы ты понимала, что происходит. Чтобы это не было сделано с тобой, пока ты спишь. Чтобы это сделала — ты.

— Угу, — выдавила она. И, потому что молчать было страшнее: — Марк. Марк, иди сюда. Держи меня за руку и не смотри туда. На меня смотри.

— Я тут, мам. — Он схватил её ладонь обеими руками, сел рядом так, чтобы загородить ей обзор. Его всегда смуглое лицо было сейчас цвета пепла, но руки держали крепко. — Я тут, я никуда. Смотрю на тебя. Только на тебя.

По низу живота прошла прохлада — полная блокада. Ощущения вытекли из нижней половины тела, остались только тяжесть и чужое присутствие. Боли не было — Ом'рк'тан сдержал слово. Но по вискам, по спине между лопаток выступил холодный пот, и Софи знала, что это не от боли: тело боялось само по себе, помимо неё, как боится зверь, которого держат. Она смотрела в потолок и держалась за сыновью руку.

Она не видела работы. Но чувствовала её отголоски — далёкое, безболезненное натяжение, будто внутри неё бережно, по миллиметру, разбирали узел. Краем глаза она видела Ом'рк'тана: он склонился над ней, и его щупальца работали с инструментами корабля в единой, выверенной, нечеловечески точной согласованности — шесть его конечностей и десяток манипуляторов сошлись над ней в один организм, и в этом не было ни тени той власти, которой он держал её тело в постели. Только забота. Только точность во имя того, чтобы ей не было хуже.

И один раз — она заметила это и запомнила навсегда — одно из его щупалец дрогнуло. Едва-едва, на середине движения. Сбилось. Он замер на долю секунды, усмиряя дрожь, как усмиряют сорвавшийся голос, — и продолжил, ровно. Но Софи видела. Машина, у которой не дрожат руки, потому что у машины нет причин дрожать, — дрогнула над ней.

— Почти, — сказал он тихо. — Ещё немного. Ты молодец.

Марк сжал её ладонь.

— Слышишь, мам? Ты молодец. Профессор плохого не скажет.

Софи через силу фыркнула — и в этот момент натяжение внутри отпустило.

— Готово, — сказал Ом'рк'тан.

Она невольно повернула голову — и тут же отвернулась обратно, к Марку, в его плечо, потому что краем глаза успела захватить слишком много: бледную, влажную, свернувшуюся фигурку на ложементе одного из манипуляторов. Не сгусток и не комок — оформившееся тельце, с недоношенного младенца величиной, поджавшее к себе ручки. Слишком оформившееся для одной-единственной ночи. Марк, заглянувший туда через её голову, побледнел ещё на тон и сглотнул.

— Оно... — Голос у Софи дрожал. — Она живая? Я просила не...

— Живая, — сказал Ом'рк'тан. — Целая. Невредимая. Я ничего ей не сделал. — Над манипулятором сомкнулась гладкая прозрачная капсула — мягко, без щелчка, как закрывается веко. Внутри неё затеплился ровный свет и тут же начал гаснуть, оседая вниз, словно засыпал. — Стазис. Развитие остановлено. Она не растёт и не страдает. Она просто... спит. Так будет столько, сколько ты захочешь.

Софи смотрела на капсулу, в которой угасал свет вокруг свернувшегося тельца — её самой, — и не знала, что чувствует. Облегчение было. И что-то ещё, чему она не нашла названия и решила не искать.

— Ну хоть имя придумывать не надо, — раздался рядом голос Марка.

Она обернулась. Он смотрел на капсулу с тем же ужасом, что и она, но рот его уже кривился в той самой кривой, спасительной ухмылке, которой он всю жизнь латал невыносимое.

— Слушай, а если её не в заморозку, а... ну, подрастить? — Он повёл плечом, отводя глаза. — Она ж вон с какой скоростью гонит. Это сколько ей надо, чтоб меня догнать, — неделю? Месяц? Глядишь, и пара бы нарисовалась. Уж точно по вкусу пришлась бы, проверено опыт...

Он осёкся, поймав два взгляда разом — материн и пришельца, — и вскинул свободную руку.

— Шутка! Шутка, ну. Чёрный юмор, мам, не смотри ты так.

— Размечтался, — отозвалась Софи, и хоть голос её был слаб, в нём прорезался самый настоящий, собственнический зуб. — Через мой труп у тебя будет вторая такая. Одной меня тебе за глаза хватит, понял? — Она притянула его за руку. — На всю твою дурную жизнь — одна я.

Марк наклонился и поцеловал её — коротко, в висок, как целуют, когда не знают, как ещё сказать «ты у меня одна, не бойся». И этого хватило им обоим: ему — выдохнуть, ей — почувствовать, что мир ещё держится. Софи слабо, сквозь подступившие наконец слёзы, фыркнула.

— И откуда в тебе столько придури, — сказала она нежно. — Неужто от меня?

***

Потом было тихо.

Корабль перестроил стол в широкое мягкое ложе, и Софи лежала на нём, опустошённая до самого дна, без единой мысли, без сил даже на страх. Блокада медленно отпускала, и вместе с чувствительностью возвращалась лёгкая, тянущая боль внизу — почти пустяковая, скорее память о вмешательстве, чем само вмешательство, не чета тому ужасу, что был с утра.

— Сейчас, — сказал Ом'рк'тан.

Он принёс контейнер. Тот самый, прозрачный. И выпустил на её обнажённый, опавший после операции живот двух слизняков.

Они легли на кожу мягко, прохладно, влажно, и тут же поползли — два одинаковых тела, неотличимых одно от другого, — к свежему, тонкому шву, оставленному извлечением. Софи поёжилась от первого прикосновения, но Ом'рк'тан накрыл её ладонь своей.

— Они затянут, — сказал он. — Лучше любого моего шва. Не бойся.

Гэри и его близнец ползли по её животу, оставляя за собой прохладную, стягивающую дорожку, и боль под ними утихала. Софи смотрела на них — на два одинаковых существа, одно из которых породило другое, просто разделившись надвое, потому что нашло благоприятную среду, — и где-то на самом краю её измученного сознания шевельнулась мысль, та самая, которую она вчера у этого же контейнера не сумела поймать. Шевельнулась — и она отвернулась от неё. Не сегодня. На сегодня с неё хватит.

— Привет, Гэри, — сказал Марк, придвигаясь и подозрительно вглядываясь в слизняков. Он устроился у изголовья, караулил их, словно мать оставили на попечение двух ненадёжных нянек. — Ползите-ползите. Только попробуйте куда не туда. — Он осторожно ткнул одного пальцем, направляя обратно к шву, но тут же отёр палец о край ложа. — Мам. — Голос его вдруг сделался совсем тихим, без брони, без шуток. — Тебе не больно?

Софи повернула к нему голову. Восемнадцать лет, а спрашивает как маленький.

— Терпимо, малыш, — сказала она. И, потому что это было правдой: — С тобой — терпимо.

Он кивнул, сглотнул и остался сидеть, не сводя глаз со слизняков.

Ом'рк'тан не отходил.

Это Софи отметила даже сквозь полудрёму — он, у которого всегда находились дела поважнее, который вечно был «нужен в лаборатории», сейчас не уходил никуда. Он стоял рядом, поправлял ей под голову мягкое, следил за слизняками, подносил тёплую воду к губам прежде, чем она успевала попросить. И его движения — всегда такие выверенные — теперь нет-нет да и сбивались: он дважды поправил одно и то же, один раз потянулся не за тем. Его точность дала трещину, и трещина не закрывалась.

— Ом, — пробормотала она.

— Я здесь.

— Я знаю, что ты сказал про четыре процента. — Она смотрела на него снизу вверх. — Тогда. В трапезной. Девяносто шесть и четыре.

Он молчал.

— Я в них попала, да? — сказала Софи. — В эти четыре.

— Да. — Голос его был ровен, но что-то под ровностью надломилось окончательно. — Я сказал тебе — четыре процента. Я знал, что они есть. И всё равно дал тебе это. — Он замолчал, и Софи, которая пятнадцать лет читала молчания, прочла в этом вину — настоящую, неловкую, чужую этому виду вину, от которой он не знал, куда деться. — Я ошибся в тебе, Софи. Я обещал, что так будет безопаснее. Я не должен был обещать.

— Поздравляю, профессор, — сказала она, и хотела съязвить, и не смогла; вышло почти мягко. — Чистый эксперимент. На живом материале.

Он принял это, не отведя глаз. И от того, что он не стал оправдываться, не стал прятаться за «регуляцию биополя», ей вдруг стало почти жаль его.

— Я сделаю заново, — сказал Ом'рк'тан. — Контрацептив. Правильно. — Он помолчал. — На этот раз — сто процентов. Или я не дам его тебе вовсе. Я не повторю эту ошибку.

— Сто процентов не бывает, — сонно пробормотала Софи.

— У меня будет.

Марк ещё какое-то время отгонял пальцем слизняков от краёв шва, которого уже почти не было видно, потом сполз ниже, обмяк рядом, и рука, державшая её ладонь, разжалась. Софи прислушалась к его дыханию — глубокому, ровному — и только тогда заговорила снова, тихо, так, чтобы слова не ушли дальше них двоих.

— Ты же знаешь, да? — сказала она.

— О чём? — Ом'рк'тан не отвёл взгляда.

— О Марке. О нас с ним.

— О вашем родстве. — Он не спросил — назвал. То, что она не стала договаривать.

— Это тоже был фактор? Когда ты выбирал... нас.

— Отсутствие кровного родства было в выборке, — сказал он ровно. — Но не было решающим.

Софи прикрыла глаза. Со стороны это сошло бы за усталость.

— Чем он старше, — проговорила она, и пальцы её замерли в волосах спящего, — тем больше он похож на отца. С каждым годом всё сильнее. Я смотрю на него — и вижу не только его.

Ом'рк'тан молчал. Смотрел на её руку на голове сына — на то, как она держит: бережно, собственнически, виновато.

— Все ещё уверена, что тебе нужна контрацепция? — спросил он наконец.

— Да. — Без колебаний. — Ни я, ни он сейчас не готовы. — Она сглотнула, и голос её упал почти до беззвучного, обращённого уже не к нему, а к себе. — И не говори ему. Слышишь? Я сама. Когда-нибудь. Если хватит духу.

Одно из его щупалец поднялось — медленно, осторожно — и легло ей на макушку, неловко повторяя её собственный жест над Марком.

— Не скажу, — произнёс Ом'рк'тан. — Отдыхай. Ты сегодня натерпелась.

Она слабо улыбнулась и закрыла глаза. Слизняки ползли по её животу, Марк спал, тёплый, привалившись к её боку, корабль гудел ровно и тихо. Боль уходила. Её затягивало в сон, и она не сопротивлялась.

***

Софи спала.

Марк спал рядом, уронив голову на руку.

Ом'рк'тан стоял посреди медкамеры и смотрел на капсулу.

Она лежала на ложементе, прозрачная, погасшая, и внутри неё спала свёрнутая малость — копия женщины, что спала в трёх шагах от неё. Образец, которому не было равных: человеческий партеногенез, запущенный их катализатором, — то, чего его вид не получал ни разу за всю долгую, выскобленную досуха историю. По всем правилам — по тем самым правилам, которым он служил всю жизнь, — такой образец полагалось внести в отчёт и передать совету.

Он не собирался этого делать. И понимал, чего это будет стоить.

Не корабля — корабль знал и так; корабль знал на борту всё. А совета. Семерых, что читали мысль так же легко, как он читал строки на стене; от которых однажды, в зале под парящими сферами, ему стоило огромного усилия спрятать одну-единственную собственническую вспышку. Утаить от телепатов целый образец, не отдать то, что по протоколу обязан отдать, — будет почти невозможно. Он знал это. И всё равно где-то внутри той системы, которую его народ сотни поколений учил быть ровной, пустой и сухой, что-то медленно, необратимо смещалось с привычного места — и не возвращалось.

Он протянул щупальце, бережно снял капсулу с ложемента и убрал её — не в общий архив, не в журнал, что уходил к совету, а туда, где её не нашёл бы никто, кроме него самого. Впервые за свою жизнь он утаивал данные. Впервые ставил одну особь чужого, недолговечного вида выше протокола, выше совета, выше всего, чему его учили.

К ложу, где спала Софи, он не подошёл. У её изголовья был сын, и этого было довольно; ей нужен был этой ночью кто-то тёплый, родной, человеческий, а не он. Он остался стоять в стороне, один — там, где только что была капсула, а теперь не было ничего.

Корабль не отозвался. Корабль, который слышал и видел всё на борту, который доложил бы о любом отклонении, о любой утаённой записи, о любом сбое в поведении своего хозяина, — на этот раз промолчал. Принял. И в этом его молчании — как и накануне ночью, когда он не разбудил никого, — было что-то, чему пока не было ни имени, ни объяснения.

Софи спала, опустошённая и спокойная, уверенная, что худшее позади: тревога снята, только двое рядом. Она знала, что её теперь тоже — двое. Одна — здесь, под боком у Марка, тёплая, живая, выбравшая жить дальше. Другая — там, в темноте, за кодом, которого нет ни в одном журнале: свёрнутая, остановленная, ждущая. Снятся ли сны той, второй, не знал никто.

Даже он.

— --

Конец

— --

Понравилось — поставьте оценку, спасибо!

📖 Полная версия бесплатно в pdf формате с иллюстрациями — в моём Telegram-канале: https://t.me/rmvale_books_ru (скопировать и вставить в поиск или нажать перейти)

Если вам понравилось данное произведение - в канале выше, есть ссылка где можно оставить пару монет.

Ещё раз спасибо!