’Twas a sweet time for Nesace

E.A. Poe, "Al Aaraaf"

Увеличительное стекло находилось в руке у человека в торжественной одежде; он сидел в кресле в отдалении от других, шумно говоривших за столами, и читал рабочие бумаги.

Ему можно было дать лет сорок; впрочем, он привык выглядеть моложе своих лет.

За стеклянной стеной большого зала собирались сумерки, при свете фонарей проглядывали палые листья на жухлой траве и мокрые дорожки, ведущие во тьму пустыря на городской окраине.

Внутри было явно теплее, светлее и интереснее в этот вечер. Зал возглавляла надпись: «Привет участникам симпозиума сётакон!»

Торжественно одетые отнюдь не молодые участники сидели за столами, то слушая доклад, то обсуждая выступления знатоков, то собираясь у экрана.

Гул в просторном помещении столовой ТИХМа, где сегодня было закрыто из-за собрания, не мешал чтению. В чёрное кольцо, сноровисто передвигаемое над бумагой, попадали новые и новые строчки. Увеличенные буквы радужно мерцали на ослепительно-белых запястьях и на бритых щеках моложавого читателя. Он так увлёкся, что не сразу воспринял на свой счёт звонкий вопрос:

— У Вас не найдётся закурить?

Прямо перед креслом стояли два ярких длинноволосых мальчика в облегающих сапогах до голых коленок. Между узких трусов и сверкающих коротких маек можно было рассматривать их пупки, украшенные кольцами и цепочками.

«Наверное, это сотрудники, обслуживающие собрание.» Не хотелось терять нить повествования, он молча достал из кармана пачку с сигаретами и раскрыл её. Мальчики нагнулись.

В глазах зарябило от накрашенных ногтей.

Мальчики, изогнувшись, ждали огня. Аромат от них притекал волнами; казалось, каждая пядь их гладкой кожи пропиталась свежим запахом благоухающей и цветущей природы.

Он держал зажигалку и понимал, что они его всё-таки здорово отвлекли.

Кто-то из участников помахал с другой стороны, и один из мальчиков, пропев «merci», грациозно удалился.

Оставшийся, втянув в себя дым, неожиданно закашлялся. Он раскрыл рот, покраснел, из его глаз брызнули слёзы. Он отвернулся, желая скрыть своё неумение, держа сигарету на отлёте, и моложавый читатель обнаружил, что трусы были настолько узки, что покрывали по-бразильски лишь верхнюю треть красивых загорелых ягодиц.

По ним и пришёлся звонкий удар крепкой, но расслабленной ладонью. Мальчик взвизгнул, подпрыгнул на высоких каблуках, поскользнулся и едва сохранил равновесие.

— Эй, Вы что! Совсем, что ли! - он всё ещё держал ненужную сигарету, а другой рукой осторожно промокал слёзы, беспокоясь о своих подведённых глазах.

«Как это можно так больно бить? Почему Женю позвали именно в этот момент! Я бы просто дул этот дым и загадочно улыбался на его уверенном фоне. Интересно, он думает про мой рот, что у меня губы, как вишни, за которыми виднеются края фарфорового блюдца?»

«Мальчик просто охуенно красивый. Надо бы дочитать статью Николая Михайловича, да куда уж теперь! Такой стояк. А видно, что и он хочет тоже. Как бы ему слить промеж смуглых ягодиц?»

Читатель Николая Михайловича проворно ухватил мальчика за блестящие трусы, накручивая их на кулак, оголяя мальчишеские бёдра, поводя с наслаждением рукой из стороны в сторону, чувствуя биение упругого прекрасного улова, потом с размаху бросил свою добычу себе на колени поверх бумаг. Мало кто это заметил в шумном зале.

Он наставил увеличительное стекло на полуобнажённые бархатистые ягодицы фыркающего и извивающегося мальчишки, изучая красный отпечаток своей ладони.

— Ну что я могу сказать о данном экземпляре? Туп, глуп, неразвит, оттого что мало бит.

— Вы меня бить хотите? - мальчик егозил, хотел поворотить голову к своему старшему собеседнику, чтобы очаровать его маленькими блёстками на скулах, однако удерживаем был надёжно лицом в пол.

И мальчик, и читатель уже убедились во взаимном возбуждении, случайно и неслучайно соприкасаясь телами. Мальчик, ощутив твёрдый взрослый хуй, гордился собой, но и немного страшился. Его собственная поднявшаяся писька не осталась незамеченной.

— Конечно хочу. - Читатель Николая Михайловича отобрал у мальчика сигарету и затушил её. - Да только такого павлина как пороть? Небось сразу расплачешься.

И он отпустил мальчика, который мгновенно скользнул угрём, грянулся оземь и восстал во всей своей смуглой красе, отбрасывая чёлку со лба. Он отскочил на шаг, поправляя свою минимальную одежду; казалось, он словно бы не натянуть её желает на место, а наоборот, снять со всею поспешностию все перья, чтобы угодить старшему, чтобы не иметь павлиньего хвоста и не вертеть им.

Этот жест понравился старшему собеседнику очень. Он разглаживал свои бумаги и искоса наблюдал за мальчишкой.

— А Вы, Вы... - мальчик махал руками и грозно таращил глаза, и цокал каблуками, - Вы сами-то как собираетесь меня пороть? Вы же серая шейка.

Сидящий инстинктивно схватился за свою шею, провёл ладонью по серому пиджаку и наконец расхохотался.

— Как тебя зовут?

— Я Саша. - Мальчик опустил длинные ресницы и завёл руки за спину, отставив ногу, изгибая восхитительную линию бедра.

— А я Андрей Андреевич. - Он сидел и любовался накрашенным пострелом. - У тебя есть кто-нибудь?

Саша ни с кем не встречался, но прежде чем ответить, он задумчиво рассмотрел свои ногти, потом плавно поправил волосы.

— У меня? - уточнил он небрежно.

Андрей Андреевич чувствовал себя зрителем в первом ряду. Давно он не испытывал такого наслаждения. Он собрал бумаги Николая Михайловича в стопку и держал эти листы перед собой, закрывая от Саши свою вибрирующую ширинку. «Дай-ка я с тебя сейчас собью спесь», подумал Андрей Андреевич и произнёс:

— Я не пойму, ты тут проституируешь, что ли?

Это подействовало. Саша сразу ощетинился:

— Ещё чего!

Он прижал ладони к бёдрам, словно пытаясь прикрыть своё голое тело и даже повернулся к Андрею Андреевичу вполоборота. Потом звонко выпалил:

— Я учусь на первом курсе... А Вы что тут делаете?

Андрей Андреевич вдруг осознал, что ответить мальчику не так легко.

— Ну, один мой товарищ попросил прочесть его рукопись, она связана с этими местами. Он хочет узнать моё мнение. Ну и в общем... Чтобы составить своё мнение, мне потребовалось приехать сюда на окраину, потому что я здесь некогда проживал. Из этого зала лучший вид на пустырь, окно большое. Жалко только, что поужинать не пришлось из-за симпозиума.

Андрей Андреевич встал и подошёл к окну.

— Читал я, значит, читал, и тут мне пришлось отвлечься.

— А, это Вы про нас с Женей? - сказал мальчик тихо. - Простите!

В его голосе было столько раскаяния, что Андрей Андреевич пожалел о своей откровенности. Он положил свою руку на плечо Саши:

— Ну, ничего.

Мальчик развернулся к Андрею Андреевичу, заглянул ему снизу в лицо и сверкнул-таки блёстками у своих голубых глаз. Андрей Андреевич обнял Сашу, тот доверчиво прижался, они постояли у окна, глядя на сумеречный пустырь.

— Поздно уже, наверное. Ты далеко живёшь? - спросил Андрей Андреевич.

Саша сразу же ответил:

— Я здесь живу через дорогу, на Мичуринской.

— Надо же, и я на Мичуринской жил, - произнёс Андрей Андреевич. Он даже отстранился от мальчика, будто пытаясь разделить свою улицу и сашину. - На первом этаже. А у тебя либо совсем под крышей жильё, у самого неба?

— На втором этаже. - Саша помедлил, словно раздумывая, говорить ли дальше, и продолжил. - Мне нравится. Я люблю, чтоб без занавесок. Конечно, так с улицы всё видно, но мне это даже приятно. По вечерам я порой танцую у окна, ну так, знаете... голышом. В один и тот же час, потому что у меня есть зрители там, в кустах. Они меня ждут в одно и то же время, я их не хочу расстраивать.

— А мне нравится смотреть в освещённые окна, когда я гуляю по городу вечерами. Но как же ты танцуешь? Ты один разве живёшь?

— Да, мои родители уехали в командировку в Африку строить атомную электростанцию. Как только я поступил в институт, они сразу и уехали, сказали, чтоб я теперь самостоятельно жил. - Саша прочертил на стекле линию и добавил. - А если б Вы на прогулке... Ну, вот Вы говорите, что гуляете вечером... И вот если б Вы случайно посмотрели в моё окно... И увидели б меня?

— Понимаешь, я смотрю в окна, потому что уверен, что все люди, которые там, мне незнакомы. Я их не знаю, и поэтому я придумываю для них жизнь. А с тобой наоборот: с тобой я уже успел познакомиться, и я уже отвечаю за тебя. Я не могу придумать за тебя. Если я увижу, как ты танцуешь в окне, я... я... я тебя выпорю.

Саша вздохнул и обречённо буркнул:

— Пошли ко мне пожрём чего-нибудь. Вы ж не женаты?

Андрей Андреевич не нашёл ничего лучшего, как кивнуть один раз положительно и один раз отрицательно.

Они оделись в гардеробе и пошли через пустырь. Светились большие окна столовой, через далёкий перекрёсток светились бело-синие буквы над магазином «Океан».

Андрей Андреевич твёрдо держал в кулаке сашин малиновый зонт, а Саша, в коротком плаще, держался за локоть Андрея Андреевича.

Было влажно, дождь накрапывал, запах полыни растекался по окрестностям.

— Почему в букве «О» нет отверстия? - говорил Саша.

— Как же нет, когда есть, - ответил рассеянно Андрей Андреевич. Он всё-таки размышлял над прочитанным только что на симпозиуме.

— Да нет, на магазине же! - воскликнул Саша.

Андрей Андреевич обернулся к «Океану». И вспомнил, что его самого тоже удивляло стекло, вставленное в круглый обод из нержавеющей стали, где изнутри зажигались вечерами лампочки. Конечно, теперь он понимал, что сделать сплошной стеклянный круг проще, или, возможно, так нарочно придумали для красоты, но одно дело — понять самому, а другое — объяснить всё такому вот доверчивому мальчугану.

Андрей Андреевич встряхнулся.

— Видишь ли, Саша, - начал он. - Нам просто повезло, и на моём веку, и на твоём, что алфавит не очень-то и изменился. Но если мы посчитаем это дело на столетия? на тысячелетия? Те люди вообще не узнали бы сейчас свои буквы, которые мы изменили до неузнаваемости. Всё относительно, друг мой. Может быть, следующее поколение будет писать «о» без отверстия. А возьмём Азию — у японцев вот иероглифы.

Саша поскользнулся и вцепился в рукав Андрея Андреевича.

— Кстати, знаете, как зовут известного японского гонщика?

— Не знаю, - сказал Андрей Андреевич. - Как?

— Тояма Токанава, - выпалил Саша.

Оба засмеялись.

— А ты знаешь, какое слово более древнее: «зонт» или «зонтик»?

Саша чувствовал подвох, но наверняка не знал, и потому стал рассуждать логически:

— Если к слову прибавляют суффикс, то оно уже не такое древнее, как то слово, что было без суффикса. Значит, сначала появился «зонт», а потом «зонтик».

— Ты прав в целом, - отозвался Андрей Андреевич серьёзно. - но здесь исключение. Ты какой язык в школе учил?

— Немецкий.

— Ага! Тогда тебе будет понятно. Это слово пришло к нам из голландского языка, который почти как немецкий. В голландском есть такое слово, зонндеке. Давай его переведём. Деке — это покрытие, а зонне что такое?

Саша быстро крикнул:

— Солнце!

— Точно; иммер шайне... - напел Андрей Андреевич известную песню.

— . .. ди зонне! - радостно подхватил Саша.

— И вот этот самый зондек, защита от солнца, очень быстро обрусел, став обычным зонтиком. И потом уже появилось и слово «зонт» из ниоткуда.

— Интересно как с Вами, Андрей Андреевич, ух! - Саша размышлял, что бы ему такого тоже сказать в общую беседу. - А знаете, как зовут собаку Рейгана?

— Что-то не припомню. В «Международной панораме» об этом не было. Ну и как же?

— Рональд.

— Ах, в этом смысле! - Андрей Андреевич улыбнулся. - Между прочим, собаки и вообще домашние животные, наши любимцы, умеют выражаться без языка. Я имею в виду, что разговаривать они не умеют, но зато умеют выразить свои чувства своим телом, движениями, жестами. Например, в балете не говорят, но сами движения танцовщика прекрасно передают настроение. Или в танце. А в опере, наоборот, говорят и даже поют, но совсем почти не двигаются на сцене.

Тропинка вывела их к домам на Мичуринской, только на пути растеклась лужа. Дождь кончился, небо прояснилось, Андрей Андреевич вернул Саше зонт, осмотрелся, потом взял душистого мальчика на руки и решительно двинулся к воде.

— Там должен быть брод, - прошептал Саша, обнимая Андрея Андреевича за шею. - Так всегда: кажется, что лужа одинаково глубокая, и все её обходят, а в действительности есть мелководье, и по нему можно пройти, особенно если каблуки высокие.

Андрей Андреевич, как ни всматривался, никакого брода не увидел, шагнул наугад и ушёл в воду по колено.

— Наверное, каблуки не высокие, - проговорил он севшим голосом, выйдя на тротуар и медленно опуская Сашу.

Позади волна качала звёзды, появившиеся вверху и внизу.

Он заметил, что глаза мальчика полуприкрыты.

Саша в объятиях испытал вдруг сонливость, он рассказывал, будто во сне:

— Мой друг однажды позвонил мне, в школе ещё, и пригласил гулять. Я ему говорю, дождь же, как гулять-то? А он мне такой: «Да под дождём как раз самое то гулять!» Ну, он меня уговорил, мы встретились на остановке и пошли вокруг квартала. И правда, очень хорошо всё вышло!

— А сейчас как вышло? - спросил Андрей Андреевич тихо.

Саша, всё такой же волоокий, потянулся к нему, вновь обнял его руками и поцеловал в щёку.

Они молча дошли до пятиэтажки, Саша открыл деревянную дверь; пружина приятно звякнула.

В квартире Саша потянул своего гостя на кухню:

— Вы можете зажечь духовку в плите? Спички такие короткие, я боюсь зажигать, там всё так сразу вспыхивает внизу.

Андрей Андреевич зажёг духовку, от которой сразу пошло тепло (в домах ещё не включили водяное отопление), а мальчик убежал переодеться, объяснив это тем, что он замёрз в своей одежде.

«Кто бы мог подумать», подумал Андрей Андреевич, снял промокшие носки, сел к столу, положив ноги на придвинутый к духовке табурет.

«Давно не было у меня приключений. Заработался. Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй меня грешного, но какой же славный мальчуган! Всё-таки надо бы с ним построже, вон как квартиру запустил; когда уборку делал последний раз?.. Что это я? Кто я ему? У него и отец, говорил, есть. Ходят ведь по городу такие вот, чего б не снять да не попользоваться! Куда я лезу?.. Да вот не такой он, вот что! А какой же, позвольте узнать? Не девственник же, видно же невооружённым глазом. Экая стройняшка ароматная, ивушка гибкая.»

Из комнаты через коридор зазвучала «Чунга-Чанга». Послышались прыжки в такт песне. В кухню впорхнул Саша, он прыгал, вертелся во все стороны, танцуя негритянский танец. На мальчике было чёрное трико, какие носят гимнастки, только кончалось оно на его теле ужасно высоко: на талии по бокам материя заканчивалась, оставляя бёдра голыми, а по животу спускалась в пах довольно узким треугольником. Такой же чёрный треугольник нырял своей вершиной между ягодиц, подчёркивая попу по всей её небольшой ширине; вкупе с открытыми боками сашин таз смотрелся умопомрачительно ярко и широко сравнительно с чёрной узкой спинкой. На ногах у Саши были чёрные шерстяные чулки.

У Андрея Андреевича змей вновь проснулся, распрямляясь, развивая кольца, сильно натягивая одежду. Андрей Андреевич всё никак не мог разглядеть, как Саша сочетает узость материи со своей половой явностью. Саша танцевал, изгибался, и Андрей Андреевич наугад отодвинулся к окну, подтягивая за собой табурет и сам стол. Мальчик скакнул в середину кухни, и лампа показала Андрею Андреевичу, что писька у Саши направлена вертикально вверх, обтянутая трико в границах волшебного треугольника.

Мальчик, кружась, подтянул чулки и, изящно взбрыкивая чёрными ногами, облокотился на стол, глядя торжествующими глазами прямо в глаза своего единственного ночного зрителя. Под музыку он проехал локтями влево от Андрея Андреевича, потом вправо; завернул по столешнице, скача боком, а потом, не отрывая взгляд, перехватился руками, оперевшись своими острыми кулачками в колени Андрея Андреевича.

Андрей Андреевич медленно обхватил ладонями запястья маленького танцовщика. Саша опустился и сел на ступню Андрея Андреевича, выставленную вперёд, и сразу всей своей промежностью почувствовал долгожданное давление, с которым Зевс приподнял своего Ганимеда от пола, заставляя прогнуться и так стоять перед ним. Не выдерживая такого напряжения, мальчик был вынужден подать тело вперёд, остановившись своим лицом у лица своего гостя на расстоянии спичечного коробка.

Он уже знал, что обычно бывало за этим, но сейчас оробел и не смел уже далее дерзить.

Андрей Андреевич, не отпуская сашиных рук, изготовился, как кобра, и нанёс зайчику удар своими полуоткрытыми губами и высунутым языком. Саша тихо ахнул, покорно раскрывая рот и закрывая чернеющие глаза. Андрей Андреевич провёл языком за зубами Саши, потом сжал своими губами сашины фруктовые губы, поочерёдно верхнюю, потом нижнюю. Выходя из его рта он потянул за собой прохладную и прозрачную отроческую слюну. Она сверкнула под лампой, будто летящая паутинка в осени первоначальной.

Саша стал слегка дрожать от напряжения и встал было на ноги. Но Андрей Андреевич всё держал его за руки, а тут несильно хлопнул своей ступнёй снизу в промежность, заставляя мальчишку повиноваться. Саша ойкнул, но сразу между ног его начало расти наслаждение, и он вновь послушно присел на Андрея Андреевича ногу, хотя и подрагивали его собственные ноги уже, оголяемые спустившимися чулками.

Саше понравилось целоваться с Андреем Андреевичем больше, чем с кем-либо до сих пор. Другие мужчины целовали мальчика автоматически, будто исполняя строку в списке. Поцеловав и поставив галочку о выполнении, переходили к другим ласкам, к другим движениям, чтобы удовлетворить себя. Андрей же Андреевич не так; он ошеломлял Сашу, как бы вопрошая его нежными движениями своего языка: «Вот ты захотел, чтобы я, взрослый человек, обратил на тебя, отрока, внимание. Хорошо, я обратил. Но чего же ты хотел-то? Что за мечты привели тебя в мои объятия? Сможешь ли ты сейчас понять свои желания? Я подожду. Понимай самого себя, пожалуйста. Или, может, тебе подсказать?»

Руки и ноги у Саши устали и дрожали, поясница затекла. И только в паху у него сладко замирало где-то внутри, и тягучие невидимые волны разливались по ногам и животу. Он и освободиться уже жаждал, и хотелось ему отдаться под волнительную власть Андрея Андреевича. Мальчик в изнеможении рванулся, но напрасно: удерживаем он был надёжно. Тогда Саша с отчаянной смелостью потянулся своим лицом к Андрею Андреевичу и поцеловал его в губы. Он сразу же, повторяя первый урок, приоткрыл свой рот. Язык Андрея Андреевича вошёл в него, и на этот раз Саша возбудился, и сразу понял, что вот этого ему и хотелось всегда от мужчины: подчинения. Ему хотелось так оказаться во власти старшего, чтобы его собственное юное возбуждение исходило бы уже не от него, а как результат подчинения старшему.

Андрей Андреевич отстранился назад, оставляя язык у Саши. Саша, не доставая теперь ртом до лица Андрея Андреевича, обхватил его язык своими губами, насколько хватало расстояние, сомкнул их жадно, стал сосать. Оттого что он не мог дотянуться, он испытывал унижение. А оттого что он старался изо всех сил дотянуться, он испытывал стыд. И то, и то оказалось очень-преочень сладко. И он убедился, что такую сладость ему может открывать только один этот человек.

Прежде чем Саша окончательно растратил все свои силы, Андрей Андреевич освободил его. Мальчик в изнеможении опустился на колени у ног Андрея Андреевича, с наслаждением прижавшись влажным румяным лицом к его брюкам, глубоко дыша. Тёмные локоны его спутались, руки бессильно висели.

Полночная кухня, хорошо нагретая, освещаемая лампой под бежевым абажуром, сохраняла уютную тишину. Радио, уже отыгравшее гимн, молчало. Андрей Андреевич сидел недвижим, лицо его выражало безучастность, в сердце же он испытывал сильные переживания, которых давно искал, которые делали его жизнь осмысленной, а его служение обществу — совершенным. Свои пристрастия он научился давно обуздывать, но теперь корил себя, что с непривычки дал мальчику слишком трудный урок. Ему очень хотелось приласкать Сашу, утешить его, но он осознавал, что так нельзя. Всему своё время. И потому Андрей Андреевич окаменел у окна.

Дождь вновь начал капать за стеклом, барабанить по подоконнику. Андрей Андреевич по размеренному дыханию Саши понял, что тот заснул. Андрей Андреевич чрезвычайно медленно встал, медленно и осторожно поднял спящего мальчика и унёс его по незнакомому коридору в разобранную постель в комнату, где мерцал огонёк проигрывателя с пластинкой «Чунга-Чанги».

При виде незаправленной постели Андрей Андреевич покачал головой, нежно опустил Сашу на простыню, тихо стянул с него чулки, а потом покрыл его одеялом. Он не удержался и поцеловал мальчика в лоб, отведя локоны.

Прежде чем одеться и уйти, Андрей Андреевич на тетрадном листке в линейку написал несколько слов и оставил лист на отодвинутом обратно кухонном столе, выключив плиту и погасив лампу.

Мальчик проснулся поздно, открыл глаза и сразу вспомнил всё то, что произошло, когда он их закрыл. Он засмеялся, побежал на кухню и прочитал на фоне ясного неба над милым пустырём, раскинувшимся за дорогой: «Дорогая Чунга-Чанга, я рад знакомству с тобой. К сожалению, вечер пролетел быстро, закончившись на полпути. Я бы хотел продолжить общение с тобой. Если ты не возражаешь, я приеду к тебе сегодня в 19.30. С благодарностью за гостеприимство, Андрей Андреевич. Пожалуйста, сделай уборку в квартире.»

Японское платье готово, денёк погожий, воспоминания о вчерашнем волнующие, письмо драгоценное! как много подарков!

— Ура! - закричал Саша, смыл вчерашнюю косметику и побежал купаться.

Он сделал себе яичницу и бутерброды, потом взялся наводить порядок в доме, устал наконец, задвинул мокрое ведро в кладовку и лёг на диван красить ногти. Когда лак просох, он накрасился сам, достал торжествуя из шкафа кавайное платье, которое шил с Женей по выкройкам в приложении к журналу «Иностранная литература», оделся, с удовольствием покрутился перед зеркалом в прихожей и вышел на прогулку.

Во дворе было солнечно, безлюдно и всё засыпано золотыми листьями. Хороший повод носить фиолетовые колготки.

Первоклассник с красным ранцем заглянул Саше в лицо:

— Извините, тётя, сколько времени?

— Какая я тебе тётя? - Саша рассмеялся, стал было, подтянув манжету своей голубой приталенной куртки, приближать к глазам наручные часики, но по тому, как малыш вертелся у его ног, норовя заглянуть ему за спину, понял, что именно того интересует, и важно повернулся к первокласснику спиной. - Смотри сам, уже большой.

На лазоревом берете, сдвинутом Сашей на затылок, красовалась аппликация в виде циферблата.

— Ух ты! Это Вы сами... сам сделал? - малыш готов был стыдиться своей строго-синей школьной формы с аккуратно наглаженными стрелками.

— Да, я с другом делаю иногда одежду для торжественных случаев. - Саша присел, придерживая подол бирюзового платья, разрисованного всякими замысловатыми узорами и котятами, и погладил маленького ценителя по голове. - Вырастешь — поймёшь. Покамест давай, дома тебя уж обед, небось, ждёт.

Саша прошёлся по бульвару Энтузиастов и лишь внизу, у фабрики «Цна», сел в троллейбус. На Комсомольской площади он вышел, вошёл в кафетерий и купил себе молочный коктейль с пирожным. Женя появился вскоре, он был весь в кружевах, даже белые колготки на нём имели кружевной рисунок. От стойки он принёс гранёный стакан с томатным соком и, усевшись напротив Саши, осторожно стал размешивать ложечкой соль.

— Салют блистательным курильщицам, - отпив, произнёс он, выпятив укоризненно томатные губы.

Саша хлопнул его по губам свёрнутой салфеткой:

— Андрей Андреевич вчера был у меня в гостях.

Женины глаза блеснули, он любил Сашу за непосредственность и за неумение скрывать что бы то ни было. Женя сразу понял, что речь идёт о том самом незнакомце, казавшемся чужим на вчерашнем мероприятии, куда часто ходил Женя и куда он затащил и Сашу, не отличавшегося общительностью.

Женя пил до дна, а Саша не отрывал глаз от него. Наконец, Женя важно вопросил:

— Ну как, в итоге у тебя с ним было что-нибудь?

— Да нет, мы целовались, потом я заснула, а когда проснулась, то от него осталась только записка.

— Покажь.

— Да откуда? Я что тебе, с собой буду такие вещи таскать?

Но проницательный Женя видел, что друг его врёт. Таскает, да ещё и целует украдкой в безлюдных скверах.

Саша поломался немного и всё же достал из сумочки листок в линейку.

— Чур, только из моих рук! - и он прочитал Жене про Чунга-Чангу. - Только никому не говори, пожалуйста.

Женя откинулся на спинку стула с туманными глазами.

— Ладно, - пообещал он, помолчав, потом придвинулся к Саше и крепко поцеловал его в щёку. - Уж ты не разочаруй его, девочка моя. На ужин не налегай, а то сопрягаться будет неудобно. Уборку сделала?

Саша беззаботно кивнул. Они поболтали ещё о карнавале, прошлись по городу, ловя восхищённые взгляды прохожих, не встретив ни одной комсомольской дружины. Перед тем, как посадить Сашу в троллейбус, Женя снял со своей груди комсомольский значок старого типа, вызывавший у Саши антикварную зависть, и приколол его на берет своего друга точно на полвосьмого.

— Сашка, смотри, не опоздай.

Саша стал было обнимать Женю, но его уж внесла толпа в двери, облапала, нагнула и прижала к заднему окошку, где он с мокрыми глазами помахал Жене ладонью.

Дома Саша не стал переодевать своё карнавальное платье, а только, повязав огромный фартук, сварил картошку и сосиски, после чего зазвонил дверной звонок.

— Здравствуйте, Андрей Андреевич!

Андрей Андреевич перевёл дух: «Хорошо, что мальчик в платье. А то я бы сейчас глупо выглядел со своим букетом.»

— Я тебе цветы принёс, Чунга-Чанга.

— Ой, астры! - Саша держал в деснице семь белых звёзд и вдыхал аромат. Он думал, что надо бы поцеловать гостя, так ведь обычно делают в мультфильмах, когда получают букет. В то же время вместе с ароматом он будто почуял, как ему надлежало себя вести. И, не успев удивиться этому странному чутью, он внезапно склонился перед вчерашним властителем его дум и прикоснулся губами к его руке.

Саша распрямился ужасно красный: он никогда такого ещё не делал и ему было стыдно, он глядел в пол, опустив ресницы.

Андрей же Андреевич был, напротив, озадачен. Он лишь предполагал начать обучение мальчика, собирался изложить тому основы повиновения, как вдруг всё происходит с самого начала так, как следует!

— Хорошо, Чунга-Чанга. Очень хорошо.

Они молча прошли в кухню.

— Садитесь, пожалуйста, Андрей Андреевич, - сказал Саша и налил воду в вазу с цветами. - Картошку с сосисками будете?

— Буду.

Андрей Андреевич сидел, а Саша летал по кухне, накрывая на стол. Платье было настолько подробным, что его можно было рассматривать очень долго с его разнообразными узорами, неожиданными вытачками, нашивками и рюшами.

Андрей Андреевич с интересом ел блюдо за блюдом, которые заполняли стол, а Саша стоял смирно у раковины, боясь шелохнуться.

— Платье какое красивое у тебя сегодня, - сказал гость, сложив металл в пустую тарелку.

Саша вновь покраснел.

— Можно тебя попросить его снять? - Андрей Андреевич и в этом смысле отличался от других мужчин, которые, заигрывая с Сашей, подмигивали, меняли голос, сюсюкали и всячески кривлялись перед телесным сближением. Андрей Андреевич попросил серьёзно и просто, а у Саши внутри живота волнительно замерцало.

Мальчик, пробуя швы, осторожно стянул платье через голову и замер, не зная, куда теперь его положить. Некрасиво хлопотать об одежде, когда притягиваются души. А бросить на пол было жалко.

Андрей Андреевич сразу понял, что пол в кухне не мыт. И тут же и Саша понял, что его раскрыли, что квартиру он толком не убрал. Саша стоял красный, пытаясь попеременно спрятать одну ногу за другой.

Андрей Андреевич кивком разрешил Саше опустить кавайное платье на табурет.

— Мы, кажется, оба поняли, что моё распоряжение об уборке осталось невыполненным? - Андрей Андреевич говорил просто, без угроз, не повышая голоса, но Саша чувствовал мучительные угрызения совести и мечтал провалиться куда-нибудь на первый этаж, пусть даже в одних колготках и лифчике. - Но ведь за такое полагается наказание.

Саше полегчало, появилась определённость.

— Сегодня вечером я тебя выпорю, - повторил Андрей Андреевич. - А пока... Что же ты стоишь, надо же тарелки унести, да и пообщаться мне надо бы с тобой.

Саша радостно метнулся к столу, но Андрей Андреевич добавил натуральным тоном:

— Да сними с себя теперь уж всё остальное.

Через минуту табурет украсился весёлым разноцветным ворохом, а голый Саша привёл в порядок кухонный стол и налил Андрею Андреевичу чай в чашку.

Андрей Андреевич велел мальчику встать под лампу, пил чай и любовался сашиной стыдливостью.

— Так, ноги вместе, руки в стороны, - командовал он. - А теперь руки за голову и присядь. Спину ровно держи. Встаём, вращение таза, по часовой стрелке.

Саша вертел бёдрами, его писька развевалась и стукалась о тело. Он был очень красив.

После этого Сашу с заложенными за голову руками поставили на колени.

— Что ты сейчас чувствуешь?

Саша уставился в пол.

— Мне... Я... Это всё ужас как интересно с Вами.

— Ты мечтал о чём-нибудь подобном тому, что теперь происходит с тобой?

— Да. Мне всегда такого хотелось, только я не знал, как это устроить. Ни у кого из моих друзей таких вот желаний не было.

— Тебе не холодно?

— Нет, это я от волнения дрожу.

— У тебя уже были отношения с мужчинами?

— Да. Только с ними не так, как с Вами.

— Тебе хотелось бы, чтобы у тебя возникли отношения со мной?

— Да. Я, правда, не знаю, как Вы станете делать, но я Вам верю.

Андрей Андреевич раскрыл портфель и вынул чёрный кожаный ошейник, и положил его на стол.

— Это ошейник для тебя, Чунга-Чанга. - сказал Андрей Андреевич. Потом расстегнул и снял ремень. - Если выдержишь порку.

Он встал, оглядел кухню, вновь отодвинул стол к окну, задёрнул шторы. Мальчику было велено поставить под лампу табурет и встать на него коленями, а руки по-прежнему держать за головой.

Первый удар ремнём был настроечный, чтобы мальчишка приноровился держать центр тяжести. Саша и впрямь качнулся было вперёд, но совладал с собой. Он осознал, что ему, чтобы не слететь с табурета лицом в пол, придётся подавать попу назад при каждом ударе. Такое унижение его взбодрило и придало сил. Он закусил губу и, услышав свист в воздухе, отклонился немного назад, и его уже не потащило вперёд силой инерции. Зато его попу заполнило силой ременного удара. Он айкнул, но вновь прижал губу зубами. Вообще, первые удары были, как оказалось, самыми трудными. Ягодицы быстро нагрелись, и Саша, хоть и чувствовал нестерпимое жжение, но и привык уже к боли. Кроме того, балансируя по принуждению и выставляя попу навстречу ударам, он возбудился от испытываемого унижения. Его писька напряглась и стала каким-то странным образом соединяться с горячими волнами, в которых купались его ягодицы. Как будто всегдашнее таинственное унижение, заполнявшее мечты мальчика, вдруг оформилось в ясные телесные действия, и эти действия заставили письку возбудиться, отчего боль вдруг смешалась с удовольствием. Саша выгнулся и сладко застонал от этого открытия.

Андрей Андреевич еле сдерживался, его хуй озверело рыскал по штанам, ища себе выхода. Мальчик держался прекрасно, его ягодицы приобретали спелую багровость. Андрей Андреевич понял, что Саше для сытости требуется гораздо больше того, чем он его сейчас потчует. Он даже и провёл серию ударов, оставляющих следы, но всё-таки решил на этом закончить, потому что уже едва владел собой от наслаждения.

Он остановился и хрипло рыкнул:

— Молодец, Чунга-Чанга.

Оба некоторое время приходили в себя в разных углах ринга.

Андрей Андреевич вновь поставил Сашу на колени перед собой, надел на него ошейник и застегнул его.

Мальчик горячо расцеловал руки своего наставника, который стал теперь его вождём.

Саше безумно хотелось сделать для своего начальника что-то хорошее, но не бежать же в такой необыкновенный момент за ведром и тряпкой, чтобы исправить своё непослушание! Мальчик порывисто прижался лицом в пах своего господина в надежде угадать, уловить малейшее желание сверху.

Когда на его затылок легла рука вождя, маленький раб, не сомневаясь больше ни секунды, быстро, но осторожно пробрался внутрь брюк и почтительно извлёк громадный, переливающийся венами хуй, и прижал его к своим губам.

Вождь ощутил, как его корабль поднял паруса в смешливом рту Чунга-Чанги, начав мучительно-сладкое плавание по уютным заливам дерзкого мальчишки, срываясь временами в опьяняющий омут, в котором в конце-концов и выстрелила беззвучно пушка.

Саша облизал губы, опустился было ягодицами на пятки, но сразу же подскочил вверх, кривясь от боли.

Андрей Андреевич застегнулся, достал из портфеля заживляющую мазь, и они перешли в комнату, где Саша лёг кверху спиной на диван на подстеленное полотенце, а Андрей Андреевич осторожно втирал мазь ему в ягодицы, едва не целуя их.

Очень быстро он вновь возбудился, попадая пальцами на неминуемую дырочку, которая сдалась почти сразу и впустила вначале пальцы, а потом и хуй.

Андрей Андреевич принудил Сашу встать раком, держал свой хуй в его попе, но не двигался, а мальчик бешено извивался на хую и стонал, и причитал, впервые по-настоящему возбудившись.

Андрей Андреевич тогда крепко прижался к мальчику, запустив свои руки ему на грудь, лаская наощупь соски. Саша заверещал. Тогда Андрей Андреевич смилостивился над мальчишкой и начал его ебать. Писька у Саши невероятно распухла, как никогда до этого. Он явственно ощущал приливы наслаждения внутри, а не снаружи, и от такого-то движения внутри него его писька, едва Андрей Андреевич взялся было за неё, вдруг ошалело стрельнула, у мальчика из глаз посыпались искры, а по телу разлилось счастливое опьянение.

Андрей Андреевич вынул свой блестящий хуй из мальчугана, и из сашиной попы сразу же потекло спущенное семя. Оба кончили этой ночью семь раз.

Они так и заснули на диване, прижавшись друг к другу, накрывшись рубашкой Андрея Андреевича, и видели один и тот же сон про море.

— Что ты говоришь, я не понимаю? Твой вождь тебя порол? Прямо вот как барин своего крепостного холопа? - Глаза у Жени были круглые, как у кошки, а голос стал совсем незнакомым и пугающим. - Пошли в милицию сейчас же!

Саша тоже испугался. Он представил, как милиционеры разденут его и устроят осмотр, как в военкомате. А ведь его ягодицы украшены восхитительными лиловыми полосами, и когда, придя домой после учёбы, он приспускает брюки перед зеркалом, рассматривая через плечо эти иероглифы из неведомого космоса, и не может наглядеться, и возбуждается, и вспоминает своё новое начальство, и ждёт встречи с ним как самого дорогого подарка в жизни. Нет, в милиции его не поймут. Да и Женя не очень-то понимает, что значит Андрей Андреевич для Чунга-Чанги.

Мальчики гуляли в горсаду. Выпал первый снег, ещё несмелый и непостоянный, он таял всюду, куда его занесло, и отовсюду стекали струйки воды. На небе была уютная серо-голубая шапка из осенних туч.

Саша быстро соображал и наконец воскликнул:

— Ага! Поверил! Обдурили дурака на четыре кулака! - он захохотал, слепил снежок и запустил его в друга.

Как всегда, промахнулся. Женя ловко расстрелял Сашу снежками. Мокрые тяжёлые белые комья больно били по телу, но не могли заглушить боли непонимания, и Саша больше всего желал бы сейчас быть выпоротым. Уворачиваясь, он украдкой смахнул слёзы и, стараясь превозмочь плачущий голос, твёрдо произнёс:

— Пошли лучше в «Морской бой» поиграем. Мне родители только что деньги передали.

— Ну пойдём, фантазёр. У меня тоже есть пара пятнадцатикопеечных.

Мальчики свернули к помещению с игровыми автоматами.

Этой осенью Саша и Андрей Андреевич стали жить половой жизнью, и шторы на кухне пришлось закрыть. Лёг снег, потом растаял, природа вновь оделась по своей всегдашней зелёной моде. Андрея Андреевича послали летом в командировку на химический завод в Сибири. Саша очень скучал без него, ждал от него сообщений, а в июле всё-таки поехал к бабушке на Азовское море, к чему его склоняли и африканские родители, когда узнали, что их сын сдал экзамены на отлично.

Саша в гимнастическом трико с высокими вырезами поднялся по ступенькам вагона, рассеянно познакомился с попутчиками, открыл в купе окно по их просьбе, слонялся по коридору и молча смотрел обыкновенное кино для путешественников про уходящие вдаль золотые поля и светлые леса с полустанками.

Вечером, напившись чаю, он забрался на свою вторую полку и заснул.

Когда Саша проснулся, поезд стоял. Окна заливал алый рассвет. Мальчик взглянул в окно и увидел море с широкой мокрой песчаной полосой. Но этого не могло быть! Поезд прибывал обычно на городской вокзал, минуя на последнем километре новенькие синие и красные машины и тракторы, выстроившиеся для погрузки на площадке завода «Дормаш». От вокзала до моря было не так уж близко.

Саша спрыгнул, натянул трико: купе было пустым. Он вышел в коридор, не встретив никого, прошёл мимо пустого купе проводника и спустился через распахнутую дверь на песок. Непонятно было, как держались рельсы на столь зыбком основании.

Поезд вдруг тронулся, очень споро набирая ход. Саша хотел было вернуться, но дверь закрылась. Тогда он отошёл подальше от рельсов и так и не смог разглядеть в громыхающих мимо вагонах ни одной живой души. Поезд исчез вместе с рельсами и шпалами. Солнце окрашивало чистый небосвод в красные оттенки, но ещё не грело, и Саша в своей открытой одежде слегка озяб.

«Это уж слишком. Не умер ли я? Что за море?» Саша, озираясь, шёл через рощу южных деревьев; вдоль дорожки росли кусты тамариска, в лужах плавали мальки. Было тихо, только море плескалось и щебетали птицы. Ароматы взморья плавали в воздухе.

За поворотом поперёк дороги встали решётчатые железные ворота. Казалось, не было никакой возможности идти дальше, но вблизи Саша заметил, что на воротах отсутствует какой бы то ни было замок. Он потянул чёрную створку, та запела, подалась, и путь стал открыт.

Как будто вся нежность утренних пробуждений встретила его за воротами. Нетребовательное ожидание, негромкие занятия, благозвучное гулкое эхо, отчего так приятно просыпаться и бежать навстречу дневным делам и верным людям.

Прибрежная полоса влажного песка сверкала. Мальчик отбрасывал длинную тень и даже отражался в этом приморском зеркале. Огромное солнце вставало из-за горизонта. Отсутствие замка делало это место невероятно притягательным; хотелось стоять у ворот или бесконечно проходить сквозь них, словно ты был не один, а с самыми сердечными людьми, которые обрадовались вместе с тобою, что ворота открыты и замка на них нет.

Саша поддался умиротворению и больше не жалел о потерянном поезде. Солнце оторвалось от воды, потеплело. Мальчик снял свою одежду, решив загорать голым, побрёл вдоль пустынного пляжа в одном только ошейнике на шее.

Стало жарко, и Саша, искупавшись в приятных солёных волнах, вернулся в тень рощи. Он лежал, закинув руки за голову, и размышлял, как бы ему теперь обустроить свой необитаемый остров. У него не было ничего из того, что обычно пририсовывают своим героям приключенческие авторы. Но у него был ошейник, и это означало, что Саша не один.

Саша был уверен, что, где бы он ни оказался, он всегда будет принадлежать своему вождю. Следующей его мыслью стали обстоятельства его прибытия в эту часть земли. Ведь если, несмотря на природное запустение этого места, сюда его привёз всё-таки поезд, то возможны, стало быть, подобные способы воздействия на это космическое пространство, и их следует отыскать.

— Эге-гей, птицы! Чайки! Что вы смотрите на голого мальчика! У меня есть начальник получше вас, так-то! - Саша разбежался по горячему песку и нырнул в воду.

Чайки покричали и полетели ловить рыбу. Саша поплавал, вышел из прибрежной пены на берег и вновь укрылся в роще от палящего солнца. Вскоре его сморило, и он задремал, отчасти надеясь, что проснётся в привычном мире с бутербродами.

Сашу разбудили звонкие голоса. Он открыл глаза и увидел, как на берегу голые девушки играют в волейбол.

«Наконец-то что-то нормальное, нормальная женская пизда, а не воображаемые поезда.» Саша улыбнулся, отметив, что выразил свои мысли в рифму. Тут мяч, закрученный высокой смуглой круглогрудой девицей с волосами, стянутыми на макушке, стремительно понёсся в сторону рощи, с шумом растолкал листву, пробил ветки и звонко ударил мальчика прямо по письке.

Саша сжал зубы, катаясь между деревьев, пережидая, когда исчезнут жестокие жёлтые круги перед глазами. Боль постепенно отступала, уступая место обычному опьянению, постоянному спутнику Саши в его мазохистских подвигах.

Саша лежал на спине, раскинув ноги, и неспешно вкушал свою амброзию. Ему совсем не хотелось отвлекаться, но он всё же дотянулся до мяча и осторожно выкатил его на опушку. Девушка с бронзовым загаром, отправленная подругами за мячом, красиво наклонилась, красиво подобрала мяч и красиво зашагала обратно к морю.

Саша, опьянённый болью, наблюдал за играми девушек, думая, что такого наслаждения ему, пожалуй, ещё не доводилось испытывать.

Девушки искупались, собрали просохшее бельё, надели свои хламиды и шляпы и стали удаляться, бредя по щиколотку в пене прибоя.

Саша тоже оделся, осторожно расположив свою ноющую письку вертикально вверх под минимальной тканью, и медленно пошёл за ними на приличном расстоянии.

Так он попал в город, малолюдный из-за полуденного зноя, и, подойдя к разноцветному дворцу, по причине яркой белизны своих ягодиц на смуглом фоне местных жителей, был настойчиво приглашён к самому царю.

Алкиной, с ухоженной смоляной бородой, распространял вокруг себя очень приятные ароматы и вообще вёл себя очень дружелюбно. Он предложил мальчику ванну и притирания и блюдо с разными сырами, предупредив, что вечером, когда сойдёт жара, начнётся пир в честь чужеземца.

Как ни мал был городок, но Саше показалось, что в столовой, освещённой бронзовыми лампами на масле, собрались все его обитатели. И не было никакого Жени рядом, который знал, как вращаться в обществе.

В зал чередой вошли грациозные длинноногие отроки в ярком и крайне коротком. Они подходили к столам и наливали в сосуды. Раскрашенный благоухающий кудрявый малыш наполнял Саше, вопросительно улыбаясь, не хватит ли.

— Эфхаристо, - проговорил Саша, стараясь быть учтивым. Он вспомнил и ещё одно слово, желая похвалить красивого отрока. - Калос!

— У царя можно говорить на любом языке, мы понимаем, - покраснел тот.

Раздались простые строгие звуки малострунной форминги. Шумные разговоры стихли, когда Алкиной произнёс, обращаясь к Саше:

— Так Дионис, пития взявший повод, в божественном списке

Хоть и не первый, но нам поспособствует верно

Чествовать Зевса первейшего, с ним и супругу,

И обитателей всех олимпийской вершины,

Давших нам правила, этику и непростые законы,

Среди которых закон о приветливости к чужеземцам.

Ныне я, царь Алкиной купно с градом,

Гостя встречать светлобедрого здесь начинаю,

Ты ж, незнакомец, нам дай о себе описанье,

Кто ты, какого народа, богам ли каким ты любезен,

Чтобы феаки-сородичи, милые сердцу,

Впредь не дичились тебя и тебя привечали повсюду.

Саша тихо ахнул, убедившись, что на пиру разговаривают стихами. Он, делая вид, что сосредотачивается для восприятия речи Алкиноя, лихорадочно обдумывал свой ответ, пытаясь придать ему размер и ритм. Однако на ум ему приходила лишь речь апостола Павла в афинском ареопаге. Саша поднялся, держа сосуд. Взоры собравшихся были направлены на него, и он воскликнул:

— Царь феакийцев, и дщерь, что с мячом управляется ловко!

Я проходил и осматривал ваши владенья,

Набожность вашу особенную отмечая.

Были там и алтари, и один я увидел

С надписью той «Неизвестному богу», и вот я

Им и дышу и живу не в поэзии только, который

Сына послал своего для суда над законом,

После кончины его воскресив из гробницы;

Сын же и явится после, на милость его уповаем.

Саша перевёл дыхание. Феакийцы сочли паузу намеренной и выпили в честь неизвестного божества. Тогда Саша продолжил говорение на языке, быстро переводя в уме автобиографию на здешние понятия.

— Сам я не местный, живу я у гипербореев,

Где замерзает вода и по снегу на лыжах мы ходим.

Нет ни богатых у нас ниже бедных,

Жизнь справедливо в отчизне устроили мы в коммунизме.

Я называюсь родителями Александром,

Отдан в учение тамошнему Академу,

Год уж, как Феб отмеряет нам по небу время

В светлой своей колеснице, беседы веду я

С учителями, родители ж, нежно простившись

С чадом послушным, отправились в Африку дерзко,

Капище крепкое там возводя для Урана,

Точно надеясь, что после, как будет готово,

Сил и энергии будет в избытке в краю том.

Есть у меня и наставник, мой вождь, мой любимый,

Знак принадлежности ясно вам виден на шее.

Саша умолк и сел. Феакийцы разом заговорили, сдержанно и вполне вежливо. Саша воспользовался этим, чтобы пообедать. Он только пригубил из вежливости, а блюда на оливковом масле съел все, выжимая туда сок из разрезанных лимонов по местным обычаям.

Наступила тишина, и Алкиной взволнованно провозгласил:

— Нет, Александр, не скрою от гостя, каких честных правил

Держимся мы в демократии нашей не в шутку!

Граждане все одинаково мне, государству, любезны,

Но лишь свободные граждане. Подлых холопов

Мы не зовём на собрания равно с собою

И злополучных рабов на пирах мы не кормим, не поим.

Все они заняты, трудятся всюду прилежно,

Чтобы досуг и симпосии нам обеспечить.

Также рабам неприлична любовь и науки;

Розги, напротив, полезны рабам в том же месте,

Коим они соблазнять покусятся свободных.

Речи эзоповы бойки в устах твоих, странник:

Лучше ославить феаков на всю ойкумену

Сверх всякой меры доверчивыми, чем в тебе мы

Вдруг заподозрим обманщика злую утробу.

Я ж, собеседовав с демосом молниеносно,

Принял решение, что роковым ты назвал бы,

Будь ты свободен. Во-первых, ты будешь наказан

За незаконное среди свободных своё пребыванье.

Лучших ивовых прутьев тебе на выбор предложат,

Выпоров после в кругу этом светлом, достойном.

Честь, во-вторых, твоих смелых родителей неколебима

Перед Ураном бесхуим, равно твоего господина.

А потому, завершу силлогизм свой я в-третьих,

Ты корабля не получишь у нас на дорогу,

Но сохранишься в урочище, за воротами,

Цепью златою прикован к зелёному дубу,

Нарочно пищу приемля из кухни дворцовой

(Дщери честной я устроить всё распоряжуся),

Мы ж в ожидании будем вождя твоих знаков,

Чтобы раба его целым вернуть ему чинно,

Буде корабль его в гавань зайдёт к нам. Вот розги.

Саша сидел красный, как рак, не смея поднять глаз и посмотреть на собрание. Ему было непереносимо стыдно за то, что он оказался в середине скандала. Если бы ему пришлось обмолвиться о вожде мимоходом, пробивая для Алкиноя билетик в троллейбусе, позор не принял бы таких ужасающих размеров. Ведь Саша доверчиво раскрыл царю самую суть своих отношений с Андреем Андреевичем, прилюдно преподнёс самое своё сверкающее сокровище, которое теперь было с негодованием отброшено в какое-то там ещё урочище.

С другой стороны, его кольнул доклад Алкиноя о сути эллинской демократии. Равенство, которое изложил докладчик, выглядело неоспоримо и с коммунистической точки зрения. Однако наивная уверенность Алкиноя в том, что рабство естественно вписывается в демократию, Сашу разозлила. Либо вы признаёте рабство, либо вы признаёте равенство. Что ещё за лицемерие? как же вы равны, если у вас у каждого собравшегося в этом зале есть рабы, которые на вас пашут от зари до зари?

Но тогда возникали неприятные вопросы о сути и советского общества. Удалось ли нам устранить рабство из нашей жизни? Скажем, советский управленец в чине Алкиноя не стал бы ездить на работу в исполком на троллейбусе, но на служебной «Волге». Стало быть, нельзя без рабов? Не говоря уже про пиндосскую демократию, которая поработила полмира, да и у себя в Пиндосии жируют только десяток семейств, а остальное население на них пашет.

Но самое главное: Саша ведь своей собственной жизнью доказывал неизбежность рабства! Возможно, и шторы он стал закрывать для того, чтобы КГБ случайно не заметил столь наглое попрание социалистической законности, когда один человек отдаёт власть над собой другому человеку. Став рабом, точнее, открыто признав себя рабом, Саша тем самым оказывался антисоветчиком и пособником пиндосов, которые с радостью распространили бы слухи о русском мальчике-рабе, умолчав о тьме своих собственных выпоротых и выебанных кожаных извращенцев.

Так размышлял Саша с пылающими щеками всё то время, что прекрасные отроки раздевали его, привязывали к столбу, приготовляясь и сами: снимали застёжки с правого плеча, отчего хитоны их полуспадали к поясу, освобождая блестящую от ароматического масла грудь.

Саша считал, что порка неуполномоченными лицами будет ему неприятна. Но как только его руки, обвязанные верёвками, потеряли свободу, он почувствовал знакомое ему возбуждение и его писька зашевелилась по древу.

Отроки, меняясь, стегали его с двух сторон. Было больно и ужасно стыдно. Сильнее запахло ароматами. Саша не смотрел в зал, но всё равно слышал каждое одобрительное покашливание и шорох сандалий о каменные плиты пола. Вскоре он, сжимая зубы, заметил, что мальчики стремятся принудить его к плачу. Он решил не сдаваться, но куда ему было тягаться с опытными рабовладельцами! Удары наносились так искусно, что сдерживать плач означало бы быть католиком больше, чем папа римский, потому что наслаждение неопровержимо овладевало Сашей, заставляя его мучительно, долго и безрезультатно тереться писькой о столб.

Он сладко расплакался на виду у всех, робко обрызгав семенем столб. Послышались сдержанные возгласы, зазвучала посуда, и зрители разом заговорили. Порка была закончена.

Голого Сашу оставили стоять уткнувшись лицом в столб, пока феаки через несколько часов не завершили пир, собравшись идти в урочище за город.

Запыхавшиеся мальчики отвязали Сашу, затем связали ему руки за спиной. Один мальчик взял эту верёвку и натянул её, отчего Саша нагнулся вперёд. Другой мальчик привязал верёвку к сашиному ошейнику. Оба попеременно натягивали свои верёвки, отчего Сашу бросало то вперёд, то назад. Наконец, Саша понял, чего добивались от него демократы: чтобы он не полагался на своё тело, а слушался только своих конвоиров. Он перестал балансировать, думая, что упадёт, но мальчики, ухмыльнувшись, лишь натянули верёвки одновременно, поощряя сашину покорность, и он повис, стоя в одних только сандалиях, на цыпочках.

Процессия, освещаемая факелоносцами, выступила из дворца. Впереди, сменяясь, отроки за верёвки тащили обнажённого Сашу. За ними служители Гефеста торжественно несли цепи и свои инструменты. Алкиной шествовал в шеренге дворцовых чинов, следом шли чины пониже, музыканты, грозно надувая щёки, громко играли на авлосах, шагали воины с мечами, за которыми множество отроков несли скамейки, еду и питие.

В городских сумерках виднелись разбуженные рабы. Они выглядывали из-за колонн, из-за герм на перекрёстках, из-за углов зданий, и в их поблёскивающих глазах Саша, покорно вздымая ягодицы, ясно читал зависть.

В дубовой роще уставшего Сашу поставили у огромного розоватого камня, а сами расположились на скамьях, поставленных полукругом. Служители Гефеста приковали мальчика к камню за запястья, разведя его руки в стороны. Камень приятно холодил горящие ягодицы. Саша поначалу следил за продолжающимся пированием и игрищами полуголых отроков, блестевших от масла в жёлто-красном свете факелов, но затем начал зевать и клевать носом, пока не задремал стоя.

Гефест разбудил его, сняв оковы с рук. Оказалось, эти цепи предназначались лишь для показа мастерства, что-то вроде олимпиады; за ошейник Сашу приковали длинной цепью. Мальчик, поставленный на колени, следил, как все феакийцы собираются и уходят в город. Уже светало. Саша в одиночестве лёг под дубом с обратной стороны от зари и заснул, не замечая прохлады, не имея желания убедиться, точно ли цепь золотая.

Навсикая и правда носила ему обед. Саша, загорелый и весёлый, не тяготился отсутствием на себе одежды при её появлении. Цепь разом разрешила множество условностей, не говоря о самом ошейнике, который мальчик уже давно привык воспринимать как некую маску, значительно облегчающую ему жизнь в обществе.

Урочище оказалось вполне сносным для обитания. Роща давала тень от жгучего полуденного жара, вытянутый вдоль берега тёплый лиман подходил для купания, даже туалет они тут сделали античный. Яркие бабочки доверчиво садились загорающему Саше на ягодицы, а когда он переворачивался — на письку.

Завидев Навсикаю, Саша под мелодичный звон отправлялся к морю и мыл руки перед едой на корточках у прибоя. Девушка в шляпе поворачивалась против солнца, чтобы Саше не приходилось щуриться, посматривала с любопытством на мальчишескую письку с тающей пеной и говорила:

— Неужели тебе не хочется стать вместо раба господином?

— Нет, - отвечал Саша.

Несмотря на жару, он целиком съедал блюдо из рыбы или курицы, вяленую рыбу и сыр оставлял на ужин, а оливки и хлеб — на завтрак. Если мальчик в какой-либо день ленился и не упражнялся в своём зелёном гимнасии, он ел меньше обыкновенного и тогда оставшееся мясо получал раб, носивший за царской дочерью судки и мехи.

— Твой тёзка вот, Парис, не остановился ни перед чем, чтобы украсть жену царя, покорившую его своей красотою! - голос Навсикаи дрожал.

Саша прожевал и высказал давно занимавшую его мысль о том, что его собеседница, сидящая под деревом, своим прямым станом и своей тонкой талией напоминает ему мальву.

— Положим; я высока, да. - Девушка вспрыгнула и всплеснула руками, свинцовые грузики по подолу её хитона натянули ткань, образуя красивые складки. - А где же у меня тогда мои цветки?

— Вообще-то я имел в виду, без хитона если рассматривать. - Саша опустил глаза.

— Ах ты! - Навсикая покраснела и смахнула в лицо Саше виноградные кисти с блюда.

— Извините! я случайно Вас увидел, когда Вы с подругами бельё стирали на море.

Саша покраснел и думал, что обед безнадёжно испорчен. Он винил себя за своё признание, но и продолжать умалчивать о своём невольном наблюдении за благородной красотой не мог ввиду развившейся глубины обеденных бесед.

Девушка силилась преодолеть своё ошеломление:

— Как ты можешь так себя вести? Это ведь не по-мужски!

Саша не знал, что предпринять и замер, неловко прижимая к груди виноград. Он не мог понять, из-за чего девушка ударилась в истерику. Если бы она обвинила его в подглядывании, то должно было бы последовать наказание. Но она как-то странно обвиняет; как будто восхищается, а не винит. И при этом странно возвышается над ним, в каком-то словно бы ожидании, как будто Саша должен что-то сделать. Сердце у Саши стало разрываться от жалости к дочери царя, голова разболелась от её криков.

Когда Навсикая начала рыдать, Саша тоже расплакался. Навсикая раскрыла рот и сжала кулаки, и подлетела было к стоявшему на коленях мальчику, но вдруг опомнилась, выпрямилась и медленно произнесла, перед тем как повернуться и уйти во дворец:

— Ну ладно, я пришлю лучше Аглаю вместо себя.

Аглая тоже начала с того, что уставилась зачарованно на письку Саши. Она встряхнулась и оформила своё влечение к голому мальчику в виде интереса к его цепи. Она взяла несколько звеньев с сашиной груди в свои ладони, взвешивая их уважительно:

— Как ты её только носишь на шее! Тяжело ж, наверное?

Саша сидел и молчал, размышляя, как господам объяснить чувствования рабов.

— Мне нравится мучиться.

Что-то сверкнуло в глазах Аглаи.

— Ну, это ты брось! Мучиться не тебе нравится, - она потянула цепь на себя, и посмотрела в испуганно приблизившиеся глаза мальчика, и тихо произнесла ртом ко рту, - Это нам нравится очень вас мучить, рабов.

У Саши перехватило дыхание, он застыл, боясь пошевелиться. Аглая, не отпуская натянутую цепь, приказала:

— Залупи.

Саше очень страшно было жить, имея эти глаза напротив. Аглаины глаза заслоняли собой весь остальной мир, они как бы заставляли мальчика жить не в окружающем его весёлом мире с морем и песком, а в мире строгих и неумолимых взоров Аргоса.

Саша простёр руку и наощупь оттянул удлинённую кожу на конце своей письки.

— В моём присутствии твоя писька должна быть всегда залуплена, чтобы ты был полностью открыт для меня; чтобы ты ничего не мог спрятать от меня. Ты понял?

— Да.

Аглая дала Саше умелую и очень болезненную пощёчину.

— Что ты понял?

Саша смешался. Он думал было перетерпеть властные речи, а затем, наедине, вернуться к их осмыслению. Но от него требовалось осмыслить и дать определённый ответ сразу, прямо сейчас, когда власть вторгается в его жизнь. Щёку жгло.

— Я понял, что... Простите, госпожа!.. Я обязан теперь в Вашем присутствии быть открытым и искренним.

Аглая расслабленной ладонью хлопнула мальчика по залупе.

— Ай! Что это Вы! - Саша непроизвольно сжал бёдра, спрятав между ними письку, которая зажглась так же, как и щека.

— Руки!

Саша теперь был начеку и старался повиноваться очень быстро, надеясь избавиться от страданий. Он вытянул руки вперёд. Аглая, всё ещё натягивая цепь, распустила поясок на своём светлом хитоне:

— Нет; давай лучше сзади. Избушка-избушка, стань к лесу передом, ко мне задом. И немного нагнись.

Саша развернулся на коленях и нагнулся, выставив руки назад. Аглая ловко связала ему руки за спиной и велела сесть перед ней, расставив ноги:

— Ты должен научиться мне помогать, когда я тебя пытаю. Всегда соображай, как сделать так, чтобы мне было удобно добраться до твоей письки или попы, или сосков, или рта.

Она откинула цепь за спину Саше и начала крест-накрест хлестать своей ладонью прямо по мальчишеской письке.

Саша орал, дёргал коленями, но не смел свести ноги вместе. Его дрессировщица между тем говорила:

— Итак, что ты должен знать важного о своём поведении в моём присутствии?

— А!.. Я... А!.. Я должен опускать крайнюю плоть! А!..

Аглая продолжала его бить.

— Как называется то, куда я сейчас бью?

— А!.. Госпожа, пожалуйста!.. Это... это головка.

Удары не прекращались. Саша готов был выть. Он всеми плечами вжимался в кору дуба, будто пытаясь удалиться от болезненных ударов. Он не понимал, что от него требуется. Но всё же боль заставляла его соображать быстрее, чем обычно. Время будто остановилось, и от одного удара до другого мальчик, казалось, успевал просидеть целую неделю в академии, внимая учителям, познавая правила и законы, постигая смысл происходящего и разрабатывая свою собственную жизнеспособную философскую систему.

Я должен научиться у госпожи, мелькнуло внезапно в сашиной голове. Мне можно не бояться ошибиться при ответе, потому что госпожа разрешает мне пробовать. Я свободен, сверкнула у него наконец ослепительная спасительная мысль. Связывая меня, раба, госпожа тем самым освобождает меня, беря ответственность за меня на себя. Значит, мне нужно довериться ей, как бы уподобиться ей, взять с неё пример.

— Госпожа, я понял. Это залупа. Вы сейчас бьёте по моей залупе. Моя залупа должна быть всегда открыта в Вашем присутствии.

Аглая улыбнулась и опустила руку.

— Молодец, мальчик, - похвалила она Сашу. Она была рада, её глаза лучились. - Вообще это всё и так понятно: у тебя есть писька, залупа, яйца. Но всё это — с твоей точки зрения. А с моей? Чем все эти вещи являются для меня?

— Это... - начал бойко Саша и задумался.

Аглая снова принялась размеренно шлёпать ладонью по сашиной письке.

— Это... Ай!.. Это всё для Вас, госпожа! Всё для Вас, делайте что угодно, ай! ай! ай!

— Почти правильно, всё для меня, - подтвердила одобрительно Аглая, не переставая бить мальчика по письке. - Но что это? Как мы это назовём с тобой?

— А!.. Давайте назовём, а!.. Вашей забавой!.. Ваше развлечение. Это Ваша игрушка!

Аглая остановилась.

— Моя игрушка, точно. Надо поиграть.

Она произнесла:

— Ты уже был с девушками?

— Вообще нет, не очень. - Саша отвечал теперь быстро и ясно. - Целовался только пару раз.

Аглая взялась за свою игрушку. Саша вздрогнул и напрягся. Аглая невозмутимо поглаживала мальчику письку, водила пальцами по животу, щекотала ему бёдра.

— Почему дело не пошло дальше поцелуев? - писька начала мучительно распрямляться.

— Я боялся, - поспешил Саша с ответом, вздыхая помимо воли.

— А меня ты боишься? - Аглая отпустила поднявшуюся, подрагивающую письку и потрогала сашины соски, которые тоже быстро встали.

— Да, госпожа. То есть поначалу нет, а теперь боюсь. Уважаю Вашу власть надо мной.

Аглая вновь взялась за письку, сжала её теперь уже сильнее, и сильнее погладила, и так и гладила мальчику попеременно то соски, то письку. Сашина грудь вздымалась, он вздыхал и ахал, полуприкрыв глаза.

Аглая приблизилась и поцеловала Сашу в губы, уверенно нырнула своим языком. Саша стал пьяный.

— Я тебя сейчас выебу, ты готов? - Аглая сильно сжала мальчику соски и так и держала их сладко и пряно.

Опьянённый Саша простонал:

— Всегда готов!

Аглая приподняла свой хитон и с размаху, как в седло, села на Сашу верхом. Залупленная измученная писька попала внутрь чего-то горячего и приятно-скользкого.

Наездница скакала, держась за плечи мальчика, обнимая его за шею. Она рычала, сжав зубы, потом вдруг сильно навалилась на раба, царапая ему спину, подпрыгивая изо всех сил и извиваясь, кусая ему уши.

Саша со связанными руками держал на коленях застывшую повелительницу, не смея пошевелиться и вздохнуть. Наконец Аглая открыла глаза, притянула к себе голову Саши, поцеловала его в губы, встала во весь рост, расправила хитон и объяснила:

— Я кончила. Мне очень приятно, ты должен это знать и понимать и стремиться к этому. Цель твоей жизни здесь состоит в том, чтобы помочь мне кончить.

У Саши писька уже опустилась, отчаянно болели налитые яйца. Он хрипло произнёс:

— Благодарю Вас за обучение, госпожа!

Аглая развязала его. У неё хитон совсем разошёлся сбоку без пояса, Саше было видно её смуглое тело и его охватила дрожь. Аглая усмехнулась, подпоясалась и удалилась.

Саше было над чем поразмыслить в этот день. Он, в сущности, испытал ужасное унижение, тем более неожиданное, что он, жалея Навсикаю, раскрыл свое сердце, считая, что так и следует поступать в подобных случаях, и его поступок полностью был согласован с его совестью; он не предполагал, что подруга Навсикаи станет вести себя совсем иначе, и оказался совершенно не готов к пыткам.

С другой стороны, его только что лишили девственности. Саша улыбнулся. Нет, так выразить произошедшее, пожалуй, не получится. Телесную близость мальчик испытал довольно рано, но то были встречи с мужчинами, а теперь девушка принудила его делать с ней то же, что мужчины проделывали с ним самим. Но ведь и с мужчинами было то же: принуждение. Саша обнял руками колени, следя за морскими волнами. А как же другие юноши и девушки? Они же встречаются по желанию, а не по принуждению.

Саша, словно продолжая быстро отвечать на допросе, думал, есть ли у него у самого какие-нибудь желания, и с ужасом признавал, что нет. Он был готов исполнять желания других, но в себе самом не находил никакой мало-мальски ценной мечты. Горечь этого открытия опечалила его. Аглая словно открыла ему глаза, и он был больно ослеплён открывшимся перед ним миром возможностей. Наверное, так и уходит наша юность, оставляя нам взамен опыт.

Саша бросился ничком и разрыдался.

На следующий день Аглая вновь явилась к полудню и продолжила обучение Саши. Она принесла с собой кожаную плеть, повесила её на толстый сук и объявила послушно залупленному Саше, что теперь он обязан охранять плеть, но ему запрещается прикасаться к ней без разрешения начальства.

Когда Аглая взялась за сашину письку, мальчик по шумному прерывистому дыханию девушки понял, что она желает его. Возможно, она даже думала о нём всё утро, мечтала, как станет его использовать. Раньше, когда Саша замечал такое в своих повелителях, он тщеславился, гордясь собою и тем впечатлением, которое производит на сильных, будучи слабым. Теперь же он лишь нахмурился, поскольку позавидовал желаниям Аглаи. А у него самого желаний не было.

Аглая играла со своим рабом и видела для себя некое препятствие, которое мешало ей наслаждаться целиком, выпить всю чашу, удерживаемую мальчиком, целиком. Он словно бы не давал ей пить, отклоняя чашу и отворачиваясь от неё. Но это не был бунт, но какое-то подобие печали.

— Что с тобой случилось? - спросила она, наконец, не отпуская его письку.

Саша быстро отвечал:

— Когда Вы меня в первый раз выебали, госпожа, я вдруг понял, что у меня нет никаких желаний.

— Что значит, нет желаний? Ты завтракал сегодня?

— Да, госпожа.

— Значит, желание есть у тебя есть? - Аглая расхохоталась своему невольному повтору, дёрнув мальчика за письку.

— Да. Я имел в виду, что у меня нет желания встречаться с Вами, и я не знаю, как это желание добыть.

Аглая сверкнула глазами и, больно сжимая в кулаке Сашину мошонку, проговорила:

— А по-моему, ты просто плохо воспитан. Каждый раб обязан производить продукт. Одни делают для нас оливковое масло, другие нам ткут хитоны, третьи делают посуду. Твоя обязанность заключается в том, повторяю, чтобы доставлять мне телесное удовольствие. Это твой продукт. Поскольку ты сегодня работаешь плохо, я тебя сейчас накажу. Неси мне плеть!

Она не выпускала зажатые яйца Саши, по побледневшим щекам которого текли слёзы, и мальчик стоял навытяжку, сжав от боли зубы, ожидая, что его освободят для выполнения приказа. Но Аглая молчала и кулак не разжимала.

Саше было невыносимо больно. Он был растерян и не понимал, что ему делать. Внезапно его охватило как бы вчерашнее чувство, которое он испытал при подчинении, когда его рабство, став донельзя зримым и явным, парадоксальным образом обратилось вдруг в восхитительную свободу, и эта-то свобода и принесла с собой и желания, и исполнение желаний, и жизнь, как говорится, с избытком. Свобода дохнула на мальчика, и он вновь внутренне распрямился и воспарил на такую высоту, на которой ему не приходилось бывать никогда прежде за всю свою жизнь.

Как же нет желания! У меня же есть госпожа, которая заботится обо мне! Моё желание — это безмерная благодарность, желание благодарить владычицу всем, чем имею. Она мне доверила выполнить такой пустяк, плётку принести всего лишь! Да я в благодарность за ту свободу, которую она мне снисходительно дарит, молнией полечу исполнять её драгоценный приказ! А она меня держит. Больно держит, поделом мне, глупому и неотёсанному ещё. Всё равно побегу, помчусь! Не могу ждать, не от боли не могу, а от невыносимости неисполненного приказа!

Саша напрягся и повернулся, и сделал шаг в сторону, обречённо ожидая, что Аглая оторвёт ему яйца, но она лишь уважительно глянула на храброго раба, осознавшего урок, и отпустила свою руку. Саша скачками понёсся к заветному дереву, а Аглая прикрыла глаза, ощущая, как её наполняет радость от прекрасного общения с умным человеком.

Аглая порола мальчика и учила его терпеть боль от порки, разговаривая с ним между ударами и заставляя его отвечать ей. Поначалу Саша ничего не мог произнести, но только рыдал от боли и унижения. Постепенно однако, он справился с этими важными уроками, так что уже был в состоянии и пошутить под плетью, и воспринять наслаждение от боли, которое одно и делало его тем, кем он был.

После порки Саша, чувствуя себя должником, изо всех сил старался довести Аглаю до оргазма, которая обычно не обнажалась, но ничуть не жалела Сашу, скача на нём изо всех сил, прижимая его к траве исполосованными ягодицами. Она также валила Сашу на спину, разводила ему ноги в стороны, и опускаясь на него сверху, ебала его своей пиздой, держа его за пятки. Аглая, тренируя с постоянством свою телесную чувственность, в совершенстве владела своими оргазмами. Она не позволяла рабам кончать, пока не кончит сама. Саша не успевал кончить, и через нескольких дней воздержания начал в одиночестве дрочить. Аглая сразу заметила ослабление силы, жестоко выпорола мальчика, но всё же к концу дня прислала свою рабыню с каменным хуем. Рабыня была молчалива, без стеснения сняла иностранный хитон и привязала себе поверх пизды хуй, который и вставила Саше промеж его ягодиц. Она его ебала нежно, но деловито, видимо, исполняя тоже приказ и неся на себе ответственность перед госпожой. Убедившись, что мальчик кончил, рабыня спросила его как равного ей, не хочется ли ему ещё. Саша смущённо отказался, и рабыня, довольная, ушла в город. Но всю ночь у Саши писька то и дело вставала, а на следующий день при появлении Аглаи его писька вскочила, как по команде, и он покраснел и жутко страдал от непереносимого стыда. Ведь девушка была прилично одета, а сам он мало того, что вынужден был ходить перед ней голым, так ещё и постыдно возбуждённым. При этом Саша чувствовал, что Аглая тоже возбуждается от его голого тела, и он не мог никуда скрыться от её требовательных взглядов. При этом девушка не спешила сблизиться, любуясь сашиным неуправляемым восстанием, заставляя его ходить туда-сюда якобы по её заданиям с его торчащей кверху залупленной писькой. Унижение было полное и прекрасное.

Аглая занималась сашиным воспитанием по утрам, во второй половине дня рабыня искусно доводила мальчика до оргазма, а ночью в урочище стали приходить отроки, по двое или по трое. Они нетерпеливо ебали Сашу со всех сторон, очень быстро восстанавливались и ебали снова, и так до самого рассвета, когда Саша оставался один, смывая отроческую сперму со своего обвафленного лица и тела и валился спать мёртвым сном до полудня. При таком распорядке дня мальчик и вправду стал давать госпоже очень качественный продукт.

Однажды утром Сашу разбудил шум двигателей. Мальчик приподнялся со своего зелёного ложа под лазурным навесом и увидел, что на берег приземлилась ракета. Двигатели смолкли, и из звездолёта вышел космонавт в белом скафандре. Он снял прозрачный шлем, и посмотрел на стройного голого загорелого Сашу. Это был Андрей Андреевич.

Саша подошёл к нему и свалился коленями в песок, наклонясь и с наслаждением поцеловав его обувь, закапав её слезами.

— Здравствуй, Сашка, - сказал Андрей Андреевич. - Долго же я тебя искал по мирам!

— Милый Андрей Андреевич, я сам не знаю, как оказался здесь! Они меня лотосом накормили, у меня память отшибло, скорее всего. Я теперь сексуально озабоченный профессионал. Спасите меня, а?

Андрей Андреевич взялся за сашин ошейник, подвигал его, удивлённо осмотрел цепь.

— Ну что ж, ошейник мой. Значит, и Чунга-Чанга моя, - он улыбнулся, потрепал мальчика по отросшим волосам, и от его простой ласки тот покраснел стыдом сексуального опыта.

Андрей Андреевич вынул из набедренной кобуры грозный прибор и, прицелившись и нажав на него, отстрелил цепь.

— Давай сейчас в ракету, только ничего там не трогай, а я пойду на переговоры. Кто тут обитает, Посейдон?

— Нет, внук его, Алкиной. Вы стихами говорите?

Но Андрей Андреевич уже шагал через рощу. Саша забрался в ракету и запер дверь на замок, чтобы не впускать ни Аглаю с кнутом, ни Навсикаю с мячом, ни рабыню с хуем, пока его вождь не решит его дела.

Он быстро вымылся под душем и намазался всей парфюмерией, что только нашёл на борту. Сел перед иллюминатором в ожидании повелителя. Саше было не по себе. Он не знал, как Андрей Андреевич воспримет его новый опыт. Ведь выходило, что учителями опытности для мальчика стали совсем незнакомые ему люди, а не непосредственный начальник. Правильно ли это? Как-то пойдут теперь их отношения?

Но когда Саша увидел выходящего на взморье Андрея Андреевича, его сердце заколотилось от радости, и он осознал, что его привязанность к вождю не повторилась здесь, у моря, ни с одним из его многочисленных наставников. Саша открыл замок и сел коленями на пол.

— Вы, что ли, расстреляли всех женихов?

— Что? Ах, нет, конечно. Но золотое руно я тебе принёс, - Андрей Андреевич повесил на спинку стула сашино трико.

Не вставая с пола, мальчик поцеловал Андрею Андреевичу руку. При этом Саша заметил, что задышал так же шумно и взволнованно, как вздыхала Аглая, прикасаясь к нему самому.

Андрей Андреевич сел в полётное кресло и разрешил Саше подойти. Мальчик уселся у ног господина, почтительно глядя на него снизу вверх. Саша удивился, что может теперь обуздывать свои чувства: он сидел спокойно и ровно, но внутри него всё плясало и пело.

Андрей Андреевич задумчиво рассматривал своего раба, отмечая перемены в нём. Он несколько ревновал мальчишку к Алкиною, Навсикае и Аглае, с которыми только что беседовал. Ему хотелось бы воспитывать Чунга-Чангу самостоятельно, но он признавал, что они оба не могут существовать в полном одиночестве, и к их отношениям всегда будут присоединяться и другие господа, и другие рабы. Поступки Алкиноя были, по мнению Андрея Андреевича, безупречны. Аглая, рассказавшая о своих уроках, преподанных мальчику, ничуть не покушалась на роль его единственного владельца, которым всегда считала Андрея Андреевича, согласно исповеданию самого Саши на пире. Они только удивлены были прибытием Андрея Андреевича так скоро. Впрочем, Андрея Андреевича умилило отношение местных к его рабу. Они устроили праздник в его честь! это даже слишком, может быть. А одежду Чунга-Чанги хранили на каком-то прямо алтаре, едва не поклоняясь ей! Словом, уважение было выказано полнейшее, и Андрей Андреевич ответил тем же, поблагодарив феаков за заботу о Чунга-Чанге и дав им несколько советов по улучшению быстроходности кораблей с инженерной точки зрения.

Андрей Андреевич потрепал Сашу по щеке. Саша учтиво осыпал его руку поцелуями.

— Малыш, давай-ка в рот возьми. Соскучился я по тебе.

Саша сноровисто добрался до ужасающего хуя вождя и, жадно чмокая, впился в него губами, проглотил. Медленно мучил хуй руками, роскошно облизывая залупу. Чувствуя, что его собственная писька невозможно раздулась, а дырочка за нею уже потекла соком.

Андрей Андреевич вновь потрепал мальчика по щеке, поднял его с пола и посадил к себе на колени, крепко насадил на хуй. Саша навинтился попой до упора, жмурясь и теряя сознание, обняв за шею Андрея Андреевича, который поочерёдно целовал ему соски. Конец разлуки повлиял на обоих с одинаковым нетерпением, и они, динамически поебавшись, быстро кончили. Придя в себя после первой вспышки, продолжили уже с самообладанием и долго соединялись в тишине.

Андрей Андреевич сидел в кресле командира корабля и рассчитывал маршрут, а Саша так же сосредоточенно готовил обед.

За столом они общались. Трико за время нахождения в капище пропиталось приятными курениями, и Саша благоухал, с какой стороны к нему ни подойди. Андрей Андреевич объяснил Саше, что наука очень быстро развивается, и полёт должен продолжаться всё дальше и дальше.

— Мы такие дела творим в Сибири, Сашка! Если бы ты видел! Впрочем, увидишь. Сегодня ночью вылетаем. Появилась и для тебя обитель, надеюсь, тебе понравится.

— А мой институт как же, Андрей Андреевич?

— В смысле? Так и будешь учиться, до диплома. А! Я понял. Ты думаешь, мы сейчас в реальности? Нет, это наш сон с тобой. Так что можешь делать всё, что захочешь, в разумных пределах, конечно.

— Ох, ну Вы и рассказывать мастер. Да и вообще мастер! Я уж думал, я умер, когда поезд вдруг испарился на пляже. - Саша погладил мускул на плече Андрея Андреевича и пошёл мыть посуду. Ему хотелось обдумать сказанное Андреем Андреевичем.

После обеда командир включил двигатели, и корабль стал отрываться от земли, которая очень скоро обрела в иллюминаторе форму шара, а потом и вовсе пропала среди сверкающих звёзд. Саша вздохнул, подышал на стекло и написал три буквы А, поглядывая на Андрея Андреевича, управлявшегося с приборами.

Дни внутри ракеты летели не с такой же скоростью, как на побережье. Не было ни рассветов, ни закатов, никак нельзя было понять, сколько времени уже прошло, и когда наступит следующий день. Дни, можно сказать, вообще пропали. Это было странно и непривычно для землян.

Андрею Андреевичу неудобно было сознаваться, что он тоскует без такой работы, которая давала зримый и понятный результат. Он пытался скрыть своё состояние, но меланхолия его настигала, он отпустил геологическую бороду. Саша тогда попросил научить его управлять ракетами. Андрей Андреевич оживился, он перемежал лекции по теории плавания в космическом пространстве практическими советами, сажая мальчика в кресло командира. Саша старался, но всё равно совершал ошибки, за которые командир его порол. Это были, впрочем, не ошибки, а сашина неспособность руководить и вообще командовать. Но Саша был доволен, что отвлекает Андрея Андреевича от грусти, и потому мальчику всегда доставляло удовольствие благодарить начальника после порки.

На корабле Саша обнаружил запасы самых разных вещей. Мальчик совершенствовался в приготовлении блюд из целого склада продуктов. Это было очень интересно; поначалу Саша освоил основные принципы и основные рецепты национальных кухонь, а потом уже творил по вдохновению. Ему очень нравилось угодить Андрею Андреевичу, чтобы было вкусно и красиво.

На складе оказались также мотки верёвок самой разной толщины, и мальчик ненавязчиво заинтересовал командира искусством связывания. Для такого сосредоточенного человека, как Андрей Андреевич, связывание оказалось очень увлекательным занятием. Он часами вязал узлы на сашином теле, подвешивал его в разных положениях, стараясь добиться инженерной красоты букета. Для Саши же связывание оказалось ужасным испытанием. Он очень страдал от неподвижности при своём вспыльчивом характере. Но осознание того, что он служит своей покорностью и неподвижностью своему господину, буквально опьяняло его. Когда Андрей Андреевич, налюбовавшись, снимал Сашу с подвеса и развязывал его, то сразу накрывал голого мальчика одеялом, потому что тот всегда был разморен и сонлив, и какое-то время дремал, прежде чем опять вскочить и начать приставать к своему вождю с разными идеями, которые рожал непрестанно.

Наконец корабль причалил к планете. Мороз и солнце. Голубые ели.

Покрытые снегом, они возвышались вокруг, и путешественники не пожалели, что обработали свою одежду тепловой защитой, потому что идти им пришлось по глубокому снегу. Саша ступал след в след за вождём.

— Андрей Андреевич, извините, а можно Вас попросить меня отшлёпать?

Тот обернулся, и Саша увидел, что усы и борода вождя заиндевели.

— Ты смеёшься, что ли?

— Да нет, правда. Замёрз.

Андрей Андреевич с напускной сердитостью нарумянил Саше попу, а заодно и сам согрелся. «Чёрт-те-что, защита не срабатывает! Или мороз такой?»

Они вышли на дорогу. На обочине был вкопан высокий столб с огромным плакатом, изображавшим атлета средних лет в кожаной куртке с молниями и хрупкого подростка в трико. Лозунг гласил: «Добро пожаловать в ό ί!»

Андрей Андреевич и Саша постояли у столба.

— А разве мы не на другой планете? - проговорил Саша, притопывая ботфортами.

— Да видишь, во сне как начнёшь путешествовать, так от себя не уйдёшь. Нас нарисовали, вот ведь!

— А я думал, что во вселенной вообще иные формы жизни.

— В принципе да. Но наш мозг не в состоянии выдумать то, чего он не видел. Поэтому вот так прилетаешь в другую галактику, а там тот же самый Содом и Египет. Идём, что же делать.

По пути им то и дело встречались плакаты на столбах. Но там вместо рабочего класса с красными знамёнами были только Андрей Андреевич с Сашей в самых разных позах. Надписи поражали своей нелепостью: «Банк Андреевский. Даём Саше в рот, а вам в рост!», «А!А!А! Лучшая колбаса!», «Андрей Андреевич и Саша выбирают жилой комплекс в Усть-Пиздюйске», «Туристическое бюро «ААА-Чунга-Чанга», «Я — пылесос марки ААА и я сосу качественно, как Саша», «А я — насос марки ААА и я учусь сосать у Саши», «А я — отель Наксос ААА», «БлАААготворительность — надёжное вложение средств», «Андрей Андреевич и Саша заплатили налоги. А Вы?».

— Андрей Андреевич, а что такое налоги?

— Я так понимаю, что это когда деньги капиталисты собирают там у себя с угнетённых трудящихся. Вроде как у нас по три копейки на марки ДОСААФ.

— А мы их правда заплатили?

— Я уж и не знаю, чему верить. Раз они утверждают...

Мимо проходили автобусы, и пришельцы из космоса решили остановиться на остановке, чтобы доехать до города.

— Зайцами поедем? - сказал Саша.

Андрей Андреевич провёл ладонью по бороде:

— У меня есть одна гипотеза, коллега. Всё-таки сновидение должно быть как-то уравновешено. Не может быть такого, чтобы человек во сне прямо так уж резко отличался от всех этих иллюзий. Я думаю, что существует некий средний вариант. Его только надо найти. В нашем случае это всё означает, что если содомляне хранят деньги в банках, работают в офисах, отдыхают в Египте, а ездят на автобусах, то и у нас в этом сне должны оказаться примерно те же возможности. Сейчас проверим.

Подошёл автобус с яркими портретами Андрея Андреевича и Саши на боках. Оригиналы вошли.

— Так, проезд оплачиваем, входящие! Кто у меня тут новенький? - пробиралась сквозь толпу к ним усталая кондукторша с проседью в аккуратной причёске.

— Проездной! - сказал Андрей Андреевич первое, что пришло в голову.

— Предъявите, - женщина достала своё оружие и прицелилась.

Андрей Андреевич тоже достал свой прибор. Увидев его, кондукторша вымученно улыбнулась и сказала:

— А! Вы из офиса, проверяющий? Ну вы и артисты! Акция у вас там?

Андрей Андреевич наугад кивнул. Женщина тогда обратилась к окружающим:

— Готовим проездные документы к проверке. На линии контроль.

— А похожи-то как! Артисты, косплей! - пронеслось по автобусу.

Андрей Андреевич сурово держал прибор, а к нему по очереди прикладывали свои проездные карты обитатели салона. Матери поднимали детей на руках, чтобы те могли приложиться.

— У меня проверьте! У меня! - спешили отроки и фотографировались из узких плоских шпионских фотоаппаратов.

Саша щипал себя за ягодицы, чтобы не расхохотаться. Когда толпа схлынула, он прошептал Андрею Андреевичу на ухо:

— А почему содомляне хранят деньги в банках? А солёные огурцы они в кошельках хранят?

Андрей Андреевич показал в ответ кулак. Глаза Саши заискрились.

Пришельцы сошли на Андреевской улице, довольно людной. Они шагали среди спешащих горожан и, посматривая по сторонам, чувствовали себя как в зеркальном помещении. Всюду были плакаты, надписи и даже короткие фильмы с Андреем Андреевичем и Сашей. Сходство с путешественниками было неоспоримым, однако никто не обращал внимания на них, только пар от дыхания клубился на морозе.

— Чунга-Чанга, за мной, - проговорил Андрей Андреевич, сворачивая к книжному магазину.

Саша обрадовался теплу. У девушки в форменной одежде была приколота на груди вместо комсомольского значка табличка с надписью «консультант Ада»; она как-то странно себя вела, как психбольная: улыбалась не потому, что у неё хорошее настроение, а словно с тайной гордостью играла хорошо выученную роль, и глуповатый текст этой роли отскакивал у неё от зубов.

— Вы можете нам об аде что-то сказать? - спросил её Андрей Андреевич.

— Для этого нужно сойти под землю, - отвечала девушка. - В подвальном этаже у нас располагается религиозная литература.

— Спасибо. Знаете ещё что? посоветуйте книгу про нас.

— Про что? Про наст? Снег Вы имеете в виду? - консультант перебирала варианты с тою же пугающей улыбкой.

— Нет, не про снег, а про нас. Про Андрея Андреевича и Сашу. - Саша при этой просьбе вождя сунул руки в карманы своей короткой куртки, не доходящей до талии, повернулся боком и выставил ногу, скромно улыбаясь в пол.

— У нас большой выбор в разных сферах. - кажется, девушка всё же удивилась. - Вам из какой области?

— Ну, с чего всё началось? Почему везде наши изображения?

— Молодой человек, - консультант ада заговорила строго, - Ваш розыгрыш неуместен, если Вы не прекратите, я вызову охрану. Вы артисты? Акцию согласовали с администрацией магазина? Нет? Тогда всё, чем я могу вам помочь, это посоветовать посетить наш отдел книг по истории, до свидания. Здравствуйте, чем я могу вам помочь?

Она отвернулась ко вновь зашедшим.

Андрей Андреевич и Саша листали книги в историческом отделе, пытаясь вникнуть в историю этой планеты, но книжное мышление содомлян поддавалось анализу с трудом. Книги все были чрезвычайно увлекательными, не говоря о броских обложках, которые были мало связаны с содержанием соответствующих книг. Как будто издатели специально трудились над тем, чтобы заманить читателя, воздействовать на его зрение. Это было как-то странно и неловко, стыдно было за то, что взял такую обложку в руки и держишь её в руках, и боишься, что тебя кто-нибудь приличный застанет с ней. Сами писатели же трудились не над тем, чтобы выразить человеческую жизнь, а над тем, чтобы сделать свой текст по возможности наиболее бойким и остроумным. Это также вызывало брезгливость, гадливость и стыдливость.

Андрей Андреевич читал анекдоты про самого себя и только краснел за авторов этих анекдотов, за их чрезмерно плотское чувство юмора, вызывающее неловкость от необходимости сей же час вывести похабных авторов из приличного общества, не замаравшись при этом. Книги, далее, составлены были странным образом. Сама история, которую тот или иной писатель обещал в предисловии, почему-то ловко обходилась стороной. При этом автор подробно описывал, к примеру, критиков Андрея Андреевича и Саши, уделяя в своей книге основное место разоблачению этих критиков. Всё выглядело очень поверхностно. Те авторы, кто обещал серьёзное исследование, оставались на той же поверхности, тольк их фразы формулировались с намеренной необычностию, а намёки претендовали на некий шик.

Сашу заинтриговала в книгах одна полиграфическая особенность. На страницах изредка встречались посреди текста многоточия, которые не означали конец одной мысли и переход к следующей, но напротив, эти многоточия разрывали связную фразу. Саша догадался, что многоточием содомляне заменяют какие-то слова, и он даже и догадался, поскольку часто издатели оставляли первые буквы в этих загадочных словах, какие именно: хуй, пизда и ебаться. Но интрига, собственно, заключалась в следующем: эти слова в здешних книгах употреблялись не в их прямом значении, как употребляли их Андрей Андреевич или Аглая всегда к месту, называя этими словами именно то, что они и означали; содомляне использовали хуй, пизду и еблю в каком-то поэтическом, отвлечённом смысле. Это было трудно понять, и ещё труднее было понять запрет на написание этих слов. Во всём этом сквозила извращённая жеманность.

Андрею Андреевичу претили те темы, которые авторы брали на вооружение. Самые разухабистые обложки содержали в себе истории про каких-то богатых дельцов, извращённых проституток, разбойников. Андрей Андреевич думал, что вряд ли трудовому народу пойдёт на пользу такое чтение. Одним словом, на полках по какой-то неясной общественной причине доминировали Блюхер и глупый милорд. Диалог Белинского и Гоголя обнаруживался в самых отдалённых отделах на самых неприметных полках. Андрею Андреевичу бросилась в глаза группа книг, посвящённая каким-то вампирам. Обложки подсказывали, что вампиры облачены в плащи и всё чёрное, имеют большие зубы, кусают людей и пьют кровь. С одной стороны, непонятна была причина популярности такой вздорной темы; с другой стороны, Андрей Андреевич смутно подозревал, что, как во всякой научной фантастике, в этом явлении должна быть скрыта некая природная научно-популярная первопричина. Ну кто в природе кусает и пьёт кровь? Комары, конечно. Но если бы бойкие авторы озаглавили свои романы, используя слово «комар», это не привлекло бы местных читателей. Или не комары, нет. Какие-то ещё есть известные кровососущие. Тараканы, что ли. Нет; тараканы вроде у лентяев на кухне заводятся. Какой-то клещ... А! Клоп! И Баня! Это же клопы! Андрей Андреевич расхохотался. Вампиры, говоришь... Итак, содомляне взахлёб увлекались романами про клопов, которые под загадочным и благородным именем «вампиры» им втюхивали ловкие писатели-натурфилософы. Андрей Андреевич цокнул языком: понятно, в общем, что всё заграничное имеет романтический флёр, но зачем же из-за границы перенимать именно клопов? Для европейских засранцев, веками не мывшихся, клопы — вполне привычный и родной предмет обихода; вон они, даже саги в их честь сочиняют под видом вампиров, своих детей ласково называют клопиками, но нам-то к чему этот вздор? У нас у каждого в огороде всегда есть баня, мы моемся регулярно, приятно пахнем, нам и духи изобретать было ни к чему, в отличие от европейских вонючек. Вампиры...

Саша в это время обнаружил такое странное издание, где каждая страница была поделена на мелкие квадратики, в которых были нарисованы сюжеты, отдалённо напоминающие лубок или житие. Как и в лубке, все квадратики были снабжены подписями. Разница состояла лишь в огромном количестве этих крохотных рисунков. Саша листал толстый том и вместо привычного текста находил прилежно свёрстанные каляки-маляки, от которых разбегались глаза. Мальчик вспомнил учебник по психиатрии, который они с Женей случайно открыли в институтской библиотеке. Строгое и скучно-непонятное описание болезней психики перемежалось жуткими рисунками, сделанными шизофрениками. Мельчайшие детали на рисунках были прописаны, а сами изображения выглядели мелкими, монотонными и подробными. Саша даже повертел обложку, надеясь обнаружить в выходных данных Минздрав или какой-нибудь психиатрический НИИ, но тщетно.

Самое неприятное открытие, сделанное пришельцами на книжных полках, состояло в том, что все книги соответствовали своим ценам, отмеченным на обложках. Книгопродавцы умудрялись убеждать покупателей, что за ту или иную денежную сумму новый читатель получит удовольствия ровно на уплаченные деньги.

Саша отметил, что книги производят впечатление более эмоциональное, нежели познавательное. Нельзя было, задавшись целью исследовать тот или иной предмет, найти мнение профессиональное и беспристрастное. Обычно книги рдели от того жара, который загрузил в них соответствующий писатель. Так, например, Саше попался сборник статей Василия Мемфивосфыкова, толстого остряка-протея с сумасшедшими усами; мальчик полистал книжонку, скабрёзную, как залупу, и отравился статьёй под следующим заголовком:

АНГЛИЙСКИЙ ШПИОН В РУССКОЙ ПОЭЗИИ

«Я родилась в Советском Союзе и, как многие мои неопытные сверстники, увлеклась стихами одного смешного жидка с фамилией сахарозаводчика.

Теперь мне стыдно за своё увлечение.

Вообще ничего необычного нет в ненависти к тому, кем ты по молодости соблазнился.

Взять хоть Кромвеля. Очаровал бедных англичанишек; боготворили они его, боготворили, да не выбоготворили, разрыли его могилу и вздёрнули труп на виселицу.

Или Сталина. Бросил к ногам России полмира, чтобы теперь у нас не было ни мира, ни памятника Сталину.

Все мы кем-то увлекаемся, кого-то боготворим, разочаровываемся и холодно ненавидим тех, кого горячо любили.

Эта суета и томление духа началось далеко не при нас.

Я напишу, почему горе-поэт перестал быть моей путеводной звездою.

Не потому, что вдруг оказалось, что он жидок на расправу. А потому, что он слишком уж явно изменял нам, признаваясь в любви публично к английской королеве. При этом крутил-вертел, королеву выбрал не совсем английскую, а шотландскую, чтобы дополнительно мозги ломать читателям. Не русский, не жидовин, не англичанин, а шотландец вот.

Русское ему не нравилось. Всё охаял наше. А всё английское превознёс, как многие у нас недоумки Кузнецкого моста, как Курбский, Керенский, Набоков и Горбачёв. Будто загипнотизированные Интеллиджент-Сервисом, нелепые мудозвоны с растаявшим сердцем, расслабленными коленями и протухшими яйцами.

Вот жидок слепил стишок про Александровский сад, даря его на Новый год под ёлочку другому жидку, не менее забавному, но более тупому. И что же? Александровский сад, являющийся неразрывным приложением к Адмиралтейству, преподносится вполне пацифистски: кораблик, дескать. А сами здания, составляющие основу государственной и военной мощи России, названы кирпичным надсадом. Конечно, окололитературный трутень хотел бы увлечь нас своим жидовским мышлением: надсад — это не то, что по-русски когда надсаживаются, напрягаются, а некая надстройка над садом: над-сад. Но зачем нам, русским, думать, как жид? И зачем нам метать бисер русского Адмиралтейства перед английскими прихвостнями?

Жид-злопыхатель за пиндосскую тушёнку густо обосрал советскую власть. Разумеется, с целью выслужиться перед англичанишками и пиндосами. Болезненная густота его проявилась в извращённом поиске мельчайших деталей, на которые чудаковатый диссидент не жалел своего тушёночного говна. Так, он заявляет с жидовской прямотою: дескать, тут мне так херово, так херово, что даже плетёные стулья здесь на болтах и на гайках. Образ убийственный. Для тех, кто не разбирается в производстве мебели. Ведь если плетёный стул не скрепить гайками и болтами, то он может и не выдержать жопу унылого ленинградского антисоветчика. Оказавшись наконец на своём обетованном Западе, жид мог бы позаглядывать ради интереса под сиденья плетёных стульев в капиталистических кофейнях и обнаружить там и болты, и гайки, и свою тупость.

Из-за его паскудного недостихотворения «На независимость Украины» выглядывают уши Янкеля: каких бы ещё славян стравить между собой, чтобы поиметь гешефт!

Вообще же рядящийся в тогу чудной сахарозаводчик склонен к финту ушами. Какой из его вздорных стихов ни возьми, оказывается, что стих этот изобретён не чудаком нашим на букву «мэ», а вполне себе русским поэтом древним, а жидок только подогнал эту древность под современность. Конферанс такой ловкий. Расчёт на русскую лень, что русский не имеет охоты рыться в бытописании земли и специально изучать своих собственных старых русских поэтов. И не узнает, стало быть, в говнотворении суетливого жидка стихотворение Державина или Кантемира. Конечно, тот русский смысл, который Хлебников или Анненский вложили в свои творения, отнюдь не содержится в уморительных подделках жидка. И потому весь его слезливый вельтшмерц обусловлен тем, что он не может как следует уподобиться русскому; он страдает от этого не на шутку и снова и снова бросается на покорение сомнительных вершин, где уже побывали и Радищев, и Герцен, и Набоков, учась у англичанишек маскировке, чтобы поубедительней сойти за русского, пропагандируя продажи английского говна.

В конце-концов Иосиф Циперович этот наш сбежал, переодевшись в блядское платье, в Стокгольм и взял за щеку нобелевскую премию. Ту самую премию, которую приличные люди заботливо следят, чтобы не пристала бы невзначай к каблуку и не стала бы вонять, как зайдёшь с мороза в натопленное приличное общество. Русский гений Лев Толстой постарался уничтожить на корню поползновения устроителей о присуждении ему этой премии политических проституток. Поскольку заботился о своей репутации, признанной всем миром. Циперович же признал себя политической проституткой КГБ-ЦРУ с удовольствием и публично.

Борис Малкин ещё тоже из лауреатов, но тихих, трусливых и гундосых. Гугнивец весь в вывертах. Такой многостаночник-шлифовальщик русского стиха. Морозостойкий переделкинец. Ударник по извращениям русской поэзии. Не может писать просто, всё у него с подвывертом. Мы так не выражаем свою мысль, как он тужится выразить. Не ломаем мы себе мозги жидовской философией, не извращаемся в таких подвигах словесного блуда. А он извращается. Опасливый передовик искусства для искусства.

Предтеча Циперовича, Осип Розенблюм. Из Тенишевского ПТУ, откуда ж ещё они берутся!

Этот жидок назвал свой дебют «Камнем».

Перечислим здесь все ассоциации — а они все библейские:

а) камень Пётр

б) камень в основании Сиона Иисус

в) камень, разрушающий царства

г) камень в изголовье Иакова

д) Гром-камень Медного всадника.

Какой же именно камень имел в виду поэтический дуся? А сами догадайтеся! Устройте шизофренический спор между различными ассоциациями.

Ладно. Он фамильярно описывает русскую поэзию. «Сядь, Державин, развалися».

Вы можете себе представить реакцию Державина на такую наглость? Не можете, и я не могу.

Но мы видим реакцию Алексея Толстого на наглость этого полупомешанного субчика перед начальством: в острог его.

И ведь жидок-то наш докучливый, начавший библейскими ассоциациями, не мог же в остроге не вспомнить и Книгу Эсфирь тоже. Будь он ассоциирован с евреем Мардохеем, Аман-Толстой непременно отправился бы на казнь. Однако ассоциации дали тут сбой, и Аманом оказался наш жидок.

Я, собственно, ем ананасный компот за его гибель.

А узнав про смерть Иосифа Циперовича в Венеции, тотчас же отвернула щеколду,

приотворила капельку дверь, вложила в щель свой палец и, захлопнув дверь, изо всей силы придавила его. А вот Лев Эпштейн ещё умер. О нём никто ничего не пишет, потому что у блядей и пидорасов принято писать об Иосифе Циперовиче и Осипе Розенблюме, и Борисе Малкине, а не об Эпштейне. Бедный соблазнённый жидами еврей, растерянный бородатый старик, поэт-неудачник с бульвара Профсоюзов. Вот где я расплакалась. Он во всех этих жидовских оргиях всегда стыдился своего простодушия, своей неспособности к этому жидовскому бесстыдству. Его постоянно жгла совесть, он не мог решиться на все эти беспардонные эксперименты Малюты Циперовича. Конечно, внешне он поддерживал стиль Циперовича, усердно изучал и Малкина, и Розенблюма, но его глаза при этом смотрели потерянно, он не умел принудить себя к жидовскому цинизму и просто-напросто сгорал в пламени своей собственной совести, тихо, мучительно и мужественно, осудив самого себя за участие в жидовской вакханалии.»

Озадаченные, инопланетяне вышли на свежий воздух.

— Андрей Андреевич, что Вы думаете о еврейской поэзии? - проговорил Саша.

— Вообще еврейскую поэзию называют обычно иудейским священным писанием. Как «Одиссея» - это священное писание эллинов, так и Ветхий завет — священное писание иудеев. Конечно, они все тогда писали без рифмы, но созвучия красивые всё-таки есть, и игра слов есть, есть и ритм, основанный на чередовании долгих и кратких гласных. Доныне, если кто цитирует из писаний, он называет свою цитату стихом. А так, что ж, поэзия всякая красива, хоть греческая, хоть еврейская, хоть финская, хоть русская, хоть японская.

— Но как же... - Саша видимо силился выразить свои мысли, не приходившие ему ранее в голову, - Как поэзия может быть религией? Я думал, что стихи на утренниках читают, на вечерах, я имею в виду, в культурном пространстве.

Андрей Андреевич посмотрел на мальчика с интересом. Он словно сожалел о сашиной неопытности и молодости, но вместе с тем и завидовал, что его спутнику ещё только предстоит постижение и познание и опыт.

— Но почему нет? Если человек вкладывает свою душу в то стихотворение, которое он читает на утреннике в детском саду, то разве этим самым он не свидетельствует о своей вере в то, о чём повествует декламируемое им стихотворение? Разве ты в детстве не был волшебником, способным делать чудеса?

Саша надолго задумался.

— Был. У меня была и волшебная палочка. Но я что-то не помню, чтобы я наизусть читал библию мальчикам в нашем дворе. Скорее, Сказку про военную тайну. И потом, Вы так говорите о поэзии, как будто она в жизни общества занимает одинаковое положение. Но ведь если еврейскую поэзию читают во всех христианских общинах, то японской, скажем, поэзии уже не угнаться за еврейской, изначальные условия на старте не равны.

— Что поделаешь, наш народ выбрал себе христианство, а не синтоизм. Не давши слово крепись, а давши — держись. А тебе не нравятся еврейские писания?

— Да я ведь комсомолец, Андрей Андреевич, я коммунизм строю, а не храмы.

— Хорошо, конечно, давай вместе строить. Борьба за освобождение человечества — благородная цель. Но что ты думаешь о своей жизни? И о своей смерти?

— Ну я ж не старушка ещё, чтобы мне о загробном мире думать! - Саша засмеялся звонко, пар разлетелся в морозном воздухе, однако Андрей Андреевич видел, что мальчик думает о таких вещах.

— Давай по-коммунистически тогда подумаем. Вы уже проходили Энгельса, «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека»?

— Проходили.

— Ну как тебе его идеи про историю человека? Правдоподобно?

— В целом да. Все звери как звери, а обезьяна сумасшедшая схватила камень и начала трудиться, пока не превратилась в человека.

— Таким образом, мы можем сделать обобщение, - Андрей Андреевич взял Сашу за локоть, не пуская его переходить улицу на красный свет. - Вся природа со всей своей флорой и фауной была устроена вполне хорошо, как некая организованная система. Выход обезьяны из природы обусловил противоречие между системой и человеком. Человек, а точнее, обезьяна, не была рассчитана на такого рода перегрузки: прямохождение, речь, термическая обработка пищи и т. д. Но главная перегрузка сказалась на психике. Психика зверей не предполагает осознания себя как личности. Человек же тем и отличается от других животных, что осознаёт себя в природе, выделяет себя из природы. Такое осознание заставляет человека постоянно искать смысл жизни. Зверь ведь не понимает, что такое жизнь и смерть, он не понимает, что умирает. А человек это понял. Человек заметил, что ему, если постараться, подвластно всё на земле. Но: что было до моего рождения и что будет после моей смерти, - эти два вопроса определяют человека как такового. В качестве ответа на такой вопрос человек вводит понятие бога. Человек рассуждает так: я не могу воспротивиться своему собственному рождению в этот мир и не могу не умереть в конце; эти вещи мне неподвластны, они сильнее меня. Следовательно, это и есть бог, могущественное нечто. Я так полагаю, что вообще рассуждения такого порядка вели определённые группы людей, назовём их жрецами для простоты. Какое человеческое общество ни возьми, в нём есть такая группа под тем или иным названием. Жрецы, судя по всему, и додумались записывать свои представления о боге. Так возникли священные писания в каждом народе.

Саша шёл и молча слушал, а под конец сказал:

— Чем еврейские священные писания лучше священных писаний других народов?

— Возможно, евреи более точно описали божество. Проявили больше ревности в отстаивании своей идеи божества. Больше справедливости выказали в божестве. Но всё это не так существенно, конечно. Главная ценность еврейских писаний в том, что из них вышло христианство.

— А не могла христианская идея возникнуть на базе каких-то других писаний?

— Могла. О Геракле ты наверняка читал же. Геракл, будучи человеком, но рождённым от божества, совершил все свои подвиги, умер и вознёсся на Олимп к двенадцати богам, пить нектар из прекрасных рук Ганимеда. Но что это даёт эллинам? Разве все эллины способны на подвиги такого рода? Если же эллин так слаб, что не в состоянии повторить подвиги Геракла, за какие ещё заслуги его возьмут на Олимп? Не возьмут. Берут туда только благородных, только красивых, только сильных. Все остальные пожалуйте в аид. А Иисус Христос никаких условий и не ставит перед верующими и в небесное царство берутся самые несчастные и самые незнатные и самые слабые и нищие. Можно предположить, что эллинские писания составлены так, что христианская идея невозможна на их основе. А иудейские писания изначально составлены как христианские.

— Ну Вы даёте, - протянул Саша, усиленно размышляя.

Андрей Андреевич шагал молча. Ему не нравилось проповедовать. Какое право у него навязывать свою точку зрения? Он произнёс:

— Любая идея, Чунга-Чанга, является соблазном. Ты можешь говорить человеку самые правильные и полезные вещи, но из таких речей почти наверняка возникнут какие-нибудь неприятности. Мы не роботы, мы увлекаемся, мы доверчивы. И как же потом поступить, если неприятности? Надо же наказать оратора, кто всех увлёк. Но как же его накажешь, если он говорит-то вещи правильные! Разве его вина в том, что его речи преломились в сознании людей так, что они, загоревшись добром, пошли делать добро, а вышло одно зло? Так вот христианство универсально в этом случае. Иисус проповедует добро, это ясно. А потом его приговорили к казни и повесили на кресте, и это уже явное зло. Но при этом все его соблазны прокляты и отменены, а это опять добро. Я имею в виду, что все наши привычные представления о добре и зле, как только мы приступаем к кресту, разрушаются. Раз учитель казнён, то ученики свободны и получают другого утешителя с неба. При этом Иисус воскрес и вознёсся на небо. То есть в общем виде это выглядит так: сначала человека порабощают законом и ебут ему мозги, а потом приходит спасение, освобождение от закона. А все свои претензии к соблазнителям можно высказать этому самому наказанному на кресте. Я это к тому, что здесь универсальный шаблон психический. Здоровье психики, чтобы от грехов с ума не сойти.

— Грех... - повторил Саша. - Андрей Андреевич, а то, что мы с Вами делаем, это грех?

— Грех ли то, что я тебя порю? Я ведь тебя и порю потому, что наказываю. Какой же грех после наказания? Ты согрешил, я тебя выпорол, всё искуплено. Другое дело, что нам обоим это нравится. То есть ты постепенно учишься на своих ошибках и понимаешь, как надо себя вести, чтобы не получить ремня. Но тебе именно что хочется ремня, не так ли? А мне хочется этим ремнём орудовать. Мы как бы застряли с тобой во времени, зациклились на боли и на удовольствии от неё. Но, знаешь, жизнь всё расставит по своим местам. Если мы не будем дураками и будем учиться, то увидим, как нам себя вести в дальнейшем.

— Наверное, Вы правы. Но а вообще наши отношения?

— С точки зрения эллинизма наши отношения идеальны. С точки зрения иудаизма мы смертники.

— Андрей Андреевич, а Вам не хотелось бы вместо меня девушку ебать?

— Нет. Ты знаешь, у меня довольно мучительный опыт общения с девушками. Разумеется, я склонен винить в этих страданиях не девушек, а себя. Видимо, какой-то сбой в моём развитии. Возможно, материнское влияние не уравновешено влиянием отцовским. Как бы то ни было, я не в состоянии терпеть такую боль, которую мне причиняет общение с девушкой.

— А мне нравится терпеть боль, которую Вы мне причиняете, - признался Саша серьёзно. - Вы мне нравитесь вообще. Вы считаете меня легкомысленным, думаете, что это у меня возрастное, и, научившись у Вас всему, я захочу быть с девушкой?

— Нет, я считаю тебя славным мальчуганом. - Андрей Андреевич помедлил, вздохнул и отчеканил, - Я тебя люблю.

Саша очень сильно покраснел и воскликнул:

— Я Вас тоже люблю!

Они подошли к арт-кафе «Андро-Александро». С карниза слетел голубь и приземлился на локоть Саши, громко всплёскивая сизыми крыльями. Прохожие стали останавливаться, собираться в круг. Саша смутился, он усиленно стряхивал голубя, дёргая рукой, но не решаясь её вынуть из кармана по причине холода. Девушки, обмотанные широкими шерстяными шалями, подбадривали мальчика и куролесили.

Увидели схожесть Саши с его изображениями повсюду; подходили по очереди, обнимали мальчика и фотографировались с ним, выставляя нарочно улыбку. Саша же молчал, терпел объятия, а крутогрудый голубь всё не улетал, топтался на рукаве у Саши и цепко держался и не боялся зрителей, вертя головой, наставляя свои яркие блестящие глаза на всех подряд.

Андрей Андреевич сделал два шага в сторону, не желая, чтобы и его узнали. Но всё же внимательно следил за происходящим, готовясь вступиться за Сашу. Завидовал ли он мальчику? Нет. Он был тоже несколько сбит с толку случаем. Он радовался за Сашу, за то, что голубь выбрал именно его. Одновременно Андрей Андреевич недоумевал, как случилось, что радость пришла к нему не от его собственного усилия или решения или разрешения, а независимо от него, свыше. Он вдруг заметил, что воздух приятно пахнет морозной чистой свежестью, а солнце весело сияет по-над разными крышами и даже согревает отчасти.

В сердце возникло светлое тянущее чувство, неслышно зазвучала нота, заполняя собой всё вокруг, коленные и тазобедренные суставы заныли тягуче и приятно, как бы набухая и расцветая и отбивая ростки и листья, от них стали разливаться разноцветные волны по телу, бёдра раскалялись и раскалялись, приобретая цвета побежалости. Андрей Андреевич почувствовал скованность в груди и в голове, дыхание ему опротивело и не освежало лёгкие. Он решил, что сейчас умрёт. Ему было страшно, но в то же время он решил выказать всё своё мужество. Была — не была. В это мгновение по стене столовой, куда он вперился обречённым взглядом, отвернувшись от толпы, провели невидимой кистью, сделали несколько мазков, оживляющих стену. «Какая хорошая, оказывается, эта стена», подумал Андрей Андреевич, не понимая ещё, что мазки происходят в нём, а не в окружающем. Он перевёл глаза на улицу, и улица тоже преобразилась, став из золота, засверкала ослепительным светом прозрачного стекла, запахла приятно, мелодично зазвучала и необыкновенно приблизилась к его чувствам, как бы лаская его. Она ожила.

Андрей Андреевич осознал, что уже некоторое время на него накатывают опьяняющие волны, и он пьян. Его тело подрагивало, наслаждаясь ясным опьянением. Он глубоко и свободно вздохнул; ему показалось, что он сейчас взлетит. Всё вокруг вызывало наслаждение: жестяной подоконник ли, запорошенная снегом кора на дереве, железный геодезический знак на торце здания. Пешеходы, входившие в круг зрения Андрея Андреевича, вносили с собой удовольствие и радость от того, что человек человеку — друг, товарищ и брат. Он поглядел на перекрёсток, где сменился цвет светофора, и огромный красный трамвай двинулся по проспекту, приближаясь, вплывая в мир Андрея Андреевича. О, какой он оказался чудесный, этот трамвай! Как Андрей Андреевич мог раньше не замечать, сколько любви и счастья несёт трамвай в себе! Трамвай приближался, как звонкий поцелуй, от которого Андрей Андреевич расплавился, растёкся, дрожа от удовольствия, любуясь всеми его дружелюбными окнами. Андрей Андреевич повернулся, провожая взглядом любезный трамвай, недоумевая, почему трамвай прошёл, а рельсы не убрали, и увидел закутанных девушек с Сашей. Господи, какие чудесные девушки! Какие они милые и хорошие. Красивые каждая своей особенной миловидностию. А Сашка-то! Писаный красавец. Андрей Андреевич изнемогал от любви, он закрыл глаза, чтобы передохнуть. Он удивился, как легко и свободно ему даются воспоминания. Он вспоминал своих родителей, точнее, родительницу одну свою, друзей, сослуживцев и испытывал радость за них. Он вдруг решился и вспомнил девушек, которых только что упомянул в разговоре с Сашей. Это было невероятно, неправдоподобно и немыслимо, но он ясно видел, что и этих стерв он любит и даже жалеет их, оттого, что они не имеют такого счастья, какое теперь свалилось на него, как снег на голову.

Андрей Андреевич застонал от наслаждения и открыл глаза.

— Вам плохо? - озабоченно говорили люди, пытались поддержать его, заглядывали ему в увеличившиеся зрачки с серыми ободками.

— Андрей Андреевич, дорогой! - Саша подскочил, крепко обнял за талию.

Андрей Андреевич с грустью провожал уходящие волны, приходя в себя, понимая, что не может объяснить окружившим людям, что с ним произошло.

— Да это же... Это же Андрей Андреевич! Что значит кастинг. Отлично импровизирует, - послышались голоса в толпе.

— Товарищи, спасибо, мне уже лучше, - громко сказал Андрей Андреевич. - Это любовь.

Он положил руку на сашино плечо.

— Я увидел любовь, Чунга-Чанга, так-то.

— Андрей Андреевич, давайте где-нибудь сядем, а? - Сашин голос дрожал от волнения. - И Вы мне расскажете, я очень хочу это услышать!

— Милости просим к столу! Расскажите и нам! - заявил румяный уверенный тридцатилетний человек из кафе с табличкой на груди, вышедший на шум. - Андрей Андреевич! Саша! Андро и Александро! Вы прекрасно выступаете, я приглашаю вас. За счёт заведения, разумеется. Любой выбор блюд. Сюрпризы от шеф-повара! Скидки и акции!

Человек из кафе обращался уже к толпе. Но немногие остались на месте, большинство с бодрыми улыбками и независимым видом разошлось по заснеженному проспекту. Андрей Андреевич и Саша в сопровождении человека вошли в кафе и сели за столик, находившийся хотя и у окна и сбоку, но на некотором возвышении. Несколько свидетелей любви, орудуя плоскими фотоаппаратами, расселись по свободным местам.

Официанты расставили приборы по окружающим столам. На приборах стали загораться маленькие разноцветные лампочки.

Андрей Андреевич посмотрел Саше в глаза и начал, подбирая выражения:

— Когда я тебя в первый раз увидел, я был поражён твоей красотой. Я ни о чём думать не мог, кроме как использовать тебя в своих целях. Побыстрее выебать тебя хотелось. А как поговорил с тобой, то уже душой своей ты притянул меня. Не мог я оставить тебя, хорошо мне с тобой, вот что. У меня, видишь, детей нет. Я и привязался к тебе, чувствую: отвечаю за тебя. Жены нет, детей нет. Отца нет тоже. Мать меня воспитывала, я сам как женщина теперь вышел. Так-то я сильный, конечно. Но с женщинами не складывалось у меня. Я ведь с ними как подруга себя веду. Не знаю, нет примера отцовского перед глазами, как надо-то. Чего им надо. Вот они мне истерики закатывали, одна за одной. Я и рукой махнул на себя, мол, не судьба. С мальчиками вот общался, сам знаешь. Я строгий. Но строгость эта — женская, как ни крути. Откуда мне мужскую строгость взять? Или любовь мужскую? Всё по-женски, всё по-женски.

Саша, подперев подбородок кулаком, не сводил глаз с вождя. Он хотел запомнить каждое слово, произнесённое Андреем Андреевичем, и жалел, что нет под рукой тетрадки. Ему хотелось писать ручкой. И ещё ему хотелось очень писать писькой. Но мальчик терпел, потому что понимал, что его руководитель говорит важное. Он решил, что лучше описается, чем прервёт Андрея Андреевича. Так надо.

Андрей Андреевич перешёл между тем к голубю.

— Я, ты знаешь, не пью. Не, не пью я. А пчем-му? Необх-ддимо соблюдать кнтро-оль. Ты меня ув-важаешь?

Он схватил Сашу за ворот куртки, привлёк к себе. Мальчик не почувствовал никакого перегара.

— Андрей Андреевич, я Вас очень уважаю, честное слово! - произнёс Саша в рот Андрею Андреевичу. Со стороны, наверное, казалось, что они целуются.

— Во-о-от! Увжа-аешь. А я не пью! Ох, Саш-шика, есьбт-знл, к-кхрш бы-вы-вы-вает!

Андрей Андреевич осознал, что не может толком рассказать про любовь, пережитую им на входе в кафе. Он смирился и говорил на ином языке.

— . ..Вот так меня осенило, Чунга-Чанга. И я подумал: если прощать людей, оказывается, так легко, то вдруг я и женщину смогу прощать? И жить с нею?

Саша проговорил с хрипотцой в голосе:

— У вас тогда и свадьба будет, наверное?

— Ну, всё как у людей. - Андрей Андреевич расправил усы.

— А пороть Вы её будете? - со слезами спросил Саша.

— Не знаю. Посмотрю на её поведение, - строго сказал Андрей Андреевич. - А ты смог бы жить без порки?

— Пару недель, может, смог бы. А потом опять захочется.

— А если бы тебе вдруг стало так приятно, что приятней, чем как от порки?

— Не знаю, - уныло проговорил Саша. - Вы меня бросаете?

Андрей Андреевич встряхнулся. Его раздирали противоречивые чувства. Он желал проповедовать Саше любовь — но видел, что остаётся непонятым. Он хотел сделать мальчика счастливым — но с ужасом убедился, что Саша стал только что несчастлив.

— Нет, - твёрдо сказал Андрей Андреевич. - Я вместе с тобой, что бы ни происходило. Но отныне я буду от тебя ожидать немного самостоятельности.

— Правда? - недоверчиво улыбнулся Саша, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. - Я постараюсь!

— Стоп! Снято! - раздалась громкая ектенья на всё кафе.

Румяный распорядитель, скрывавшийся за грудой приборов, приподнялся с места и махнул рукой. За ближайшими столиками завозились, вставали, расхаживали и говорили.

Распорядитель приблизился к Андрею Андреевичу и Саше и поблагодарил их за участие в съёмке шоу.

— Вы что, нас снимали на плёнку, что ли, всё это время? - Андрей Андреевич недоумевал, как подобный поступок может быть осуществлён человеком по отношению к человеку.

— Но ведь мы же на самом деле всё говорили! Это вам не театр! - воскликнул Саша, решив тренироваться в самостоятельности.

— Само собой, само собой, - тараторил человек с табличкой, нимало не сомневаясь в своих действиях. - Гонорар повышенный, так и быть, убедили, о-кей. Ксения, выпишите гонорар господам артистам; по сетке ай-ди-эс, десятым пунктом.

Ксения в чёрных брюках и белой блузке наклонилась, выказывая груди, немилосердно стянутые бюстгальтером пуш-ап на полтора размера меньше её собственного, над столом и выложила две стопки бумажных денег, попросив у обоих подпись на разграфленном листе.

— Андрей Андреевич, можно выйти? - дрожа от напряжения, сказал Саша.

— Да, - подтвердил тот. - Заказать тебе сочни к чаю?

— Да, я буду, спасибо Вам, - Саша склонил голову и сразу умчался, сверкая ягодицами.

«Приснится же такое», размышлял Андрей Андреевич. «Даже деньги какие-то не такие, без Ленина, увеличенные. Может быть, улететь отсюда? Эх, опять в Сибирь бы попасть. Что-то Чунга-Чанга моя долго не возвращается. Чёрт его знает, что за место. Пойду проверю.»

Зайдя в туалет, он увидел, что Чунга-Чангу ебут по кругу парни числом около двенадцати.

— Блять, ёбаный Содом! Как я мог потерять бдительность, - сквозь зубы выругался Андрей Андреевич, вырубая первого.

Он быстро оглушил нескольких парней, схватил мальчишку и задвинул его в угол, закрыл его собой и из угла продолжил схватку с теми, кто опомнился и стал нападать.

В туалете звучала и музыка, но странная и почему-то на языке пиндосов. Странность состояла в том, что голоса были сплошь отроческие. В отличие от Большого детского хора Всесоюзного радио и Центрального телевидения СССР туалетное исполнение было непрофессиональным, с подвываниями и кривляниями, к тому же юные пиндосы то и дело громко со взвизгиванием дышали в микрофон и изо всех своих подростковых сил как бы тужились. Возможно, это должно было как-то поощрять посетителей туалета.

Через несколько минут содомиты были повержены, и спасёный мальчик ступал меж опасливо сжавшихся тел со спущенными штанами, ведомый своим спасителем, говорившим:

— Надо тебе было либо в женский туалет идти, Чунга-Чанга.

Когда путешественники сидели в ракете, быстро удалявшейся от Содома и Египта, в иллюминаторе ярко полыхнуло и полнеба затянуло огненным озером. Потом озеро уменьшалось, пока не скрылось вовсе из глаз Андрея Андреевича, который не был суеверным и наблюдал за взрывом планеты с жалостью, жалея простых людей, которые были оболванены пропагандой о нём самом. Саша вздохнул и отправился на кухню печь сочни.

В этот день космонавты легли раньше и крепко заснули после всех межзвёздных приключений.

Саша проснулся вновь в купе поезда. Он заложил руки за голову и размышлял, что, если он путешествует во времени, то теперь он готов уже ко встрече с девушками на взморье. С другой стороны, следовало как-то изучить феномен этих лежащих временных граблей, чтобы не повторяться. «Интересно, что будет, если я не стану выходить из поезда? Тогда я не окажусь у феакийцев. Не вытолкнут же они меня насильно, невидимые призраки времени!»

— А шо Вы не выходите? Приехали ж, ласточка! А ну вставайте ото давайте, - проводница заглядывала в купе.

Саша приподнялся и посмотрел в окно. Поезд стоял у перрона. Ослепительно-белый вокзал казался меньше, чем как Саша помнил его по прошлым своим приездам. Деревья по-южному щедро красовались своими буйными зелёными гривами.

Саша спрыгнул, оделся, схватил сумку и поспешил к выходу.

Снаружи было солнечно и жарко. Саша обрадовался тому, что попал в реальный город с реальными людьми, громко разговаривающими на ходу, окликающими друг друга, обнимающимися и целующимися. Он прошёл через вокзал и на ступеньках увидел отца.

Отец, одетый в светлые брюки и рубашку с закатанными рукавами, озабоченно поглядывал по сторонам, боясь пропустить сына.

— Папа! - крикнул Саша, прыгая по ступенькам. - Ты мне снишься?

Отец обернулся и Саша увидел его радостные глаза.

— Сашок, сынок! - отец обнял Сашу и засмеялся. - Мы с мамой отпуск получили неожиданно на неделю, решили сразу сюда ехать, чтобы с тобой повидаться. Вон ты какой вымахал, возмужал!

— Папа, я с мужчиной живу, - лепетал Саша, отступив на шаг, боясь взглянуть отцу в лицо.

— Ну что ж теперь... Хороший человек? - отец, запинаясь, говорил утешающим голосом, и Саша и впрямь разрыдался прямо на ступеньках.

— Хороший, инженер. Папа! Я не знал, что жизнь такая.

Отец обнимал его за плечи, гладил по голове:

— Ну какая? Жизнь и есть жизнь, чего уж тут. Отец и мать у тебя есть, что ещё надо? Не грабь, не убивай. Каждый сам кузнец своего счастья, знаешь. Пошли лучше домой на обед.

Саша плакал и понимал, что детство уходит, беззаботно скачет вверх по ступенькам, спешит по своим всё удаляющимся делам, в невозвратные прекрасные дали, оставляя нас стоять наедине со взрослым миром, и это и есть жизнь.