Столовая превратилась в театр.

Саша Михалёв, сидевший у окна со своим алкогольным стаканом, вместе с остальными едоками и их детьми, завтракавшими перед отбытием на взморье Благоданска, невольно стал зрителем вполне драматической сцены: двое юношей, зашедших было в столовую, разругались между собой прямо на просцениуме у умывальника.

Особенно талантлив и артистичен был один из них, хорошенький мальчик с роскошной причёской и в стильной столичной маечке. Он совсем не стеснялся общества и, наоборот, будто только и ждал себе свидетелей для своих упрёков, произнося свои реплики, что называется, с чувством, с толком, с расстановкой.

«Только о себе и думаешь», «тебе бы в армии командовать», «между нами всё кончено», «уезжаю немедленно», повторяли про себя посетители столовой, провожая глазами красиво причёсанного юношу, который убежал со сцены, громко хлопнув дверью, едва не сорвав аплодисменты. На ближайший день съехавшимся в Благоданск курортникам было теперь чем заполнить своё скучающее воображение.

Михалёв тоже несколько дней назад приехал из Москвы в отпуск, но остановился у матери в её квартире. Он приближался к тридцатилетию, работал в бюро технических переводов, был не женат и носил локоны на манер пажа. Сегодня утром, собирая полотенце и трусы на пляж, он вспылил от невыносимого чувства, что вся его жизнь находится по-прежнему под мучительной властью матери, резко ответил ей и поспешил на улицу, чтобы окунуться в здоровый летний зной.

Теперь он удивлялся способностям молодёжи — а мальчикам было вряд ли больше двадцати лет — выражать свои чувства свободно и определённо. Такие выражения он никогда себе не позволял, резкость в общении с матерью была лишь в его голове, но и в таких случаях он обычно сразу раскаивался, переживал, что мать с собой что-нибудь сделает, и стремился поскорее извиниться и примириться с нею. Он был очевидно маменькин сынок; а отец уже умер.

— Я сяду с тобой? — услышал вдруг Саша, повернул лицо и увидел юношу из мизансцены, того, оставшегося, и вдруг понял вблизи, что это девушка. — А то мест нет.

— Да-да, конечно, - покраснел Саша, заметив праздные взгляды отдыхающих, интересующихся продолжением представления.

Девушка села, широко расставив ноги в голубых джинсах и положив руки ладонями на бёдра. Перед собой она поставила на столик прозрачный наполненный до половины стакан, наверное, с водкой.

— Ёбаная жизнь, - философски протянула она голосом с хрипотцой, отпив водки и быстрым взглядом оценив сашин коктейль.

Она была коротко стрижена и с небольшой грудью, а её лицо было исполнено каких-то неуловимо мальчишеских черт. Она уже пару раз, обращаясь к Саше, назвала его братом, и Саша в ответ тоже вместо «Вы» чуть не произнёс «брат», настолько неотличима была её манера разговора от того, как обычно разговаривают пацаны. Расслабившийся за неделю Саша подобрался и поддерживал теперь эти правила.

— Ну, за знакомство! — провозгласила необычная девушка, чокнувшись своим стаканом о сашин, - Меня Машей звать.

Они выпили до дна, и вдруг посетители задвигали стульями, зазвенели относимыми в мойку тарелками, потянулись к выходу, а дети всё ещё оглядывались на Машу, выходя. Столовая опустела, стало тихо.

— Ты откуда, Сань?

— Та я с Москвы, - ответил Саша, подражая южному говору.

Маша захохотала так, что у неё выступили слёзы на глазах.

— Но я не москвич, - добавил поспешно Саша.

— Я тоже из Москвы, но не москвич, я севернее, - успокоила его Маша.

Саша объяснил, что он как раз с юга, из Благоданска, но прожил здесь всего только год перед тем, как уехать в учиться в институт, а так всё его детство прошло в русском городе.

— Родители мои с Украины, а работали и жили в России, - рассказывал он раскрасневшись, стремясь своими чрезмерно интимными подробностями уравновесить позорище, которому с утра подверглась Маша у него на глазах, - Только они русские. Но потом всё равно обратно переехали. А теперь сюда вообще и Россия сама пришла.

— А мы сюда летом отдыхать ездили. Сначала с родителями, а потом я с парой со своей вот — не очень успешно. Да ты видел. Недолго мы дружили, - протянула Маша, глядя в окно на багровеющий розовый куст, потом встряхнулась. — Да и хуй с ним, пусть валит в свои Мытищи. Ты чему учился?

— Я переводчик, - сказал Саша, - Из-за войны теперь ни одного европейца в стране, так что я почти безработный.

— Надо же, и я переводчик, - с интересом посмотрела Маша. — Экое совпадение.

Тут только Саша поймал себя на том, что он, с его профессиональным слухом переводчика, сидит и давно отмечает, как собеседница в своей речи избегает употреблять какой бы то ни было признак грамматического рода. Рассказывая о себе, она вместо глаголов в прошедшем времени с их ясным половым окончанием говорила «было дело», и далее все глаголы у неё уже ловко стояли в настоящем времени.

И вообще у Саши складывалось впечатление, что Маша говорила о себе как-то странно, отстранённо, как бы в третьем лице. Будто она рассказывала не о себе, а о своей подруге или сестре — когда ей приходилось касаться предметов однозначно женских.

— Да нет, я немцев люблю, ещё со школы. Мне всегда казалось, у них есть загадочная немецкая душа. Гофман, штюрмеры, «Натан дер Вайзе», «Смерть в Венеции», - перечислил Саша, отвечая на вопрос Маши о его языке. — А англичане что ж? Они туповатые какие-то, я ими особо и не интересовался никогда. Быть иль не быть — что за глупый каламбур!

— Понимал бы чего! — насмешливо протянула Маша, у которой как раз был английский язык, но тут же добавила, - Бедный! как же ты их переводишь? Они же глагол в конец предложения ставят. Наговорят с три короба, а глагол всё ещё не явлен! И как переводить, спрашивается?

— Да как! — приосанился Саша. — Классическая немецкая философия; приобщаюсь понемногу.

Маша засмеялась и сказала внезапно:

— Ну что, на пляж?

— Вамос! — воодушевлённо пропел Саша, соглашаясь, и собрал стаканы.

Маша купила у участливо кивавшей поварихи сэндвич, громко назвав его бутербродом, и кусая его на ходу, расспрашивала Сашу о пляжах.

— Да лучше всего на косу поехать, - отвечал он, сворачивая к парку Шмидта. — Если в море будут медузы — мы перейдём на залив, а если в заливе — то на морской пляж пойдём.

«А если медузы будут и там, и там?», подумала Маша, но ничего не сказала. Она опасалась, как бы её прежний спутник не замешкался со сбором своих сумок, и потому решила не заходить за купальником в гостевой домик, оплаченный ею хозяйке вперёд.

Саша и Маша недолго ждали на остановке у раскидистых ив, изливавшихся светлозелёной листвой наподобие шаровых фонтанов посреди летнего зноя. Подъехал новенький русский автобус, и, задевая ветки на узких, но по-петербургски прямых улочках, повёз их через городские кварталы с домиками в один и два этажа. Сверкнул из-за поворота залив с полуголыми загорелыми людьми, Маша узнала свой район.

— Третий пляж, - назвал Саша.

Маша кивнула.

Через несколько остановок потянулись длинные заборы санаториев. Автобус ехал по косе, и иногда в просветы между пирамидальными тополями, ивами и дикими оливами можно было заметить водную гладь по обе стороны от дороги.

Они вышли в опустевшем автобусе на конечной, на дальней косе, и через песчаник, заросший высокими камышами, пошли по тропинке мимо маяка к берегу.

— Тут уже разуваться нужно, - пробормотала Маша, когда тропинка упёрлась в небольшое озерцо; она закатала штаны.

Саша и Маша, держа сандалии, перешли прозрачную лужу. Вода доходила до середины икр, и в ней плавали стайки не то рыбок, не то головастиков. За невысокой рощицей с серебристой листвой открылось взморье и пляжи с лучшим в мире белоснежным песком. Он горбился дюнами, поросшими чем-то вроде лопуха, но с длинными колючками. Дюны разграничивали небольшие площадки, будто ложи в театре. Они все почти были незаняты.

Саша и Маша прошли по берегу и выбрали себе одну из дальних лож. Саша расстелил покрывало и снял шорты и майку, оказавшись в узких чёрных плавках. Он оглянулся и, осмотрев Машу, подумал, что её плавки, пожалуй, пошире будут, чем у него. И только когда они побежали к прибою, до Саши дошло, что кроме чёрных трусов на Маше больше ничего не было, но вела она себя так, будто так и должно быть.

Саша вспыхнул от какого-то странного, но острого чувства. Но Маша тотчас же обрызгала его, ныряя с разбега, и он тоже нырнул за нею, всматриваясь в неё, но тут поверху прошла большая волна и всё взбаламутила. Они вынырнули и поплыли молча вдоль берега уверенным брассом, и каждый был благодарен другому за то, что можно молчать и в то же время быть понимаемым.

Они вышли из воды и вступили на колкую полосу ярко-белых ракушек; их молодые тела блистали, словно воскресшие, с головы стекали капли. Зной и бриз мгновенно осушили им кожу, и они растянулись ничком на покрывале, и под благодатным светом опьянели и нежились, щурясь, смотря на пенящиеся волны.

Шуршал и бил прибой и кричали чайки. Солнце одиноко катилось по ослепительно-синему небу, отсчитывая время блаженства. Прошедшее отступило за горизонт, царствовали настоящее и будущее.

Прибежала, скользя по песку, ящерица, замерла, дала разглядеть свои изящные узоры и умчалась за дюну.

— Мария Валентиновна, - неожиданно для себя самого обратился Саша к спутнице взволнованным голосом, - Позвольте предложить Вам пообедать.

Маша поднялась и села по-турецки. Саша смотрел, боясь увидеть большие качающиеся груди, которые сбили бы всю эту честную дружескую атмосферу, но машин нулевой размер выставлял её не то подростком, не то мальчиком.

— Давай, - сказала она потянувшись.

Саша приободрился, придвинул к себе рюкзак и раскладывал на покрывале разные свёртки.

— Мама тебе готовит? — сказала Маша, жуя отбивную и осторожно впиваясь губами в помидор.

— Что? Мама?.. Да, мама, - сказал Саша, - Но обычно в Москве я сам себе готовлю не хуже.

Маша с интересом посмотрела на него. Саша не выдержал её взгляда и выпалил:

— Да! перед тобой Эдипов комплекс во всей своей красе. Поругался я с мамой сегодня утром.

— Чел, жесть. Надо к тебе в гости как-нибудь сходить, помирить вас. Ты долго ещё тут пробудешь?

— Да я только приехал, - сказал Саша, и вдруг на него самого снизошёл мир, и он вновь испытал острое чувство какого-то необыкновенно близкого и глубокого понимания, от которого у него в душе возникала и уже требовала выхода благодарность.

Они искупались в море, потом загорали, потом ели нарезанные дольки согревшегося арбуза, потом снова купались, гуляли по почти безлюдному берегу. Саша думал закрывать собой наготу Маши от редких соседей по ложам, но Машу её вид совсем не заботил, и тогда Саша решил, что это, наверное, какой-то новый столичный шик среди молодёжи: ездить на пляж без лифчика. Потом Маша учила его писать сидя.

— Да почему сидя? — заявил Саша, недоумевая, но одновременно доверяя Маше; он ожидал, что благодаря ей ему сейчас откроется ещё какой-нибудь удивительный смысл.

— Потому что стоя тебя многие на пляже увидят и сочтут такое поведение оскорбительным, и вызовут на дуэль, - терпеливо объясняла Маша. — Мусульманские мужчины, например, писают сидя, ты не знал?

Саша капитулировал, находя в этом капитулировании неизъяснимое наслаждение. Маша оглянулась, взошла на бархан, осторожно обходя колючки, и спустилась с обратной стороны. Остановившись на склоне, она непринуждённо стянула трусы вниз, одновременно приседая, и это был столь ловкий фокус, что Саша так и не увидел её ягодиц, хотя стоял в двух шагах.

Маша поманила его рукой, и Саша неумело потянул плавки вниз, присаживаясь рядом, запутался в них своим хуем, споткнулся и упал носом в песок, голым задом кверху.

Маша тактично кашлянула, но Саша сначала покраснел, а потом стал смеяться, так что Маша тоже рассмеялась.

— Главное, найти уклон и сесть повыше, чтобы самому не утонуть, - втолковывала Маша, подперев щёку кулаком, когда они сидели в ряд, потом скомандовала, - Начали! Кто быстрее!

Конечно, она победила. Саша ужасно стеснялся и отстал минуты на две. Маша пообещала ему продолжение соревнований, чтобы он смог взять реванш. Саша зачарованно смотрел, как оба золотых ручья стекли вниз и наконец соединились, впитались в песок.

— Мария Валентиновна, разрешите спросить: Вы педагогический закончили? — догадался Саша.

Маша кивнула; она ненавязчиво разведала для себя всё, что хотела узнать о телосложении Саши, и была удовлетворена. Они пошли снова купаться.

Саша и Маша вернулись в город, когда жара совсем спала. Саша долго мялся под тутовым деревом, обходя фиолетовые кляксы от упавших перезревших ягод, потом спросил Машу, нет ли у неё случайно планов на завтрашний день. Маша в белой майке, глядя с опаской вверх на сочные тутовые ягоды, сказала, что планы у неё есть, отчего Саша почему-то замер и захотел провалиться под асфальт, но Маша поспешно добавила, что эти планы, в сущности, курортные, после чего выжидательно замолчала. Саша от волнения не мог понять, что такое курортный план, и чтобы выиграть время, полез на дерево к ближайшей ветке с блестящими спелыми ягодами, думая, что верно отгадал желание Маши попробовать тутовых ягод. Маша вздохнула и опасливо отошла от дерева. Саше показалось, что это значит, что между ними всё кончено, и он бросился вниз, ещё хорошенько не представляя себе, что он собирается делать, и если умолять, то как именно. Отпущенная резко ветка выгнулась и сильно хлестнула по воздуху, а ягоды с неё посыпались вниз градом. Саша поймал одну из них в ладонь и преподнёс Маше.

— Спасибо, - хладнокровно сказала Маша и всё смотрела Саше в глаза с ожиданием.

Тот молчал в совершенном изнеможении. Тогда Маша приоткрыла рот и подобно суфлёру стала тихонько подсказывать:

— За-а-автра...

— Завтра! - убито повторил Саша сам не свой.

— Разрешите Вас завтра при-и-иг?...

— Приголубить? — назвал Саша первое, что ему пришло в голову. — Пригреть?

Лицо у Маши еле заметно дрогнуло.

— Нет. Разрешите Вас завтра пригла-а-а?..

— Разрешите Вас завтра пригласить! - ободрился Саша. — На море? Мария Валентиновна, а?

— Да, давай, - как ни в чём не бывало произнесла Маша и всунула чёрную ягодку в рот. — О! Сладкая какая! Да, давай завтра. В десять у парка Шмидта.

— Договорились! — крикнул Саша и схватил Машу за руку. — До завтра!

Он шёл, не понимая причин, по которым он временно потерял способность соображать и вёл себя подобно идиоту. В то же время эта обуявшая его бестолковость была столь сладостна и таила в себе такие горы неведомого счастья, что Саша готов был терпеть этот стыд и дальше. Он оглянулся: Маша шла в противоположную сторону и уже переходила улицу.

Дойдя вдоль набережной до Третьего пляжа, Маша свернула в боковую улицу, всю в вишнёвых, абрикосовых и ореховых деревьях, потом ещё раз свернула и, приложив магнитный ключ к железной калитке посреди кирпичного забора, вошла во двор маленькой гостиницы, поднялась на второй этаж. Она постояла мгновение перед своим номером прислушиваясь, не передумал ли уезжать Владик из Мытищ. Но в номере было тихо, а внутри никого и даже шкафы не нараспашку — только одна вешалка белого цвета лежала на столе. Маша заглянула в шкаф и увидела лишь свой чемодан.

«Так, один уехал», подумала она, сбросив сандалии и растянувшись на двуспальной кровати, и невесело пошутила, «что теперь делать со вторым?»

Конечно, этот Михалёв для неё был как первая помощь при ранении — она приложила его к своему сердцу наподобие пластыря, и боль ушла. Но как быстро ей теперь удастся забыть Владика?

Однако странным образом Маша вдруг начала вспоминать не прошлое, а всё произошедшее на дальней косе сегодня. Обгорела под солнцем, кстати. Этот Саша ведёт себя совсем по-другому. Может, из-за того, что он старше? Губы так и пылают от солнца. На пару лет старше всего, какое это имеет значение? Лицо горит. Нет, он как-то особенно смотрел на неё.

— Да такой же маменькин сынок, - произнесла Маша. — Ревеккин Иаков. Мне другие не попадаются.

— Нет, не такой же, - отозвался голос её совести. — Это девственник.

— С хуя ли? Все они мечтают о сильной женщине, которая бы их выебала.

— Мечтать — это одно, а лишить девственности — это другое.

— Нет, не другое.

— Нет, другое.

— Нет, не другое.

— Другое! Другое, - дразнила совесть.

Маша сползла с кровати, разделась, раскидав одежду, пересекла комнату и влезла в узкую душевую кабинку, включила холодную воду и долго стояла, прислонившись спиной к кафелю. Замёрзла, вылезла, обернула полотенце, как понёву, вокруг бёдер и вскипятила себе чаю.

На юге смеркается быстро, и не успеешь зажечь свет, как запевают цикады и наступает ночь, и горе тому, кто не позаботился заранее и не закрыл своё помещение от комаров! Маша печально сидела перед опустевшей чашкой, как вдруг услышала противный звук летящего прямо на неё комара. «Кровосиси», мелькнула у неё в голове филологическая шутка. С молниеносной реакцией кошки она быстро и тихо сорвала с себя полотенце, расправила его и махнула им на полкомнаты. Писк прекратился. Маша прильнула к полу, как охотник оглядывая своё место добычи, отыскала сбитого шевелящегося комара и ударила по нему пяткой.

— Ну хорошо, он не такой. Я не стану его соблазнять. Завтра утром я тоже уеду из Благоданска. Довольна? — сказала она совести, поставила будильник на шесть утра, собрала вещи, пересчитала деньги, повалилась на кровать голышом и быстро уснула не укрываясь, подобно спартанскому мальчику.

Оглянувшись на Машу и увидев ее посреди разгуливавших в разных направлениях курортников, Саша внезапно испугался, что вот Маша удаляется, сейчас свернёт за угол — а он даже не знает ни её номера телефона, ни её фамилии! Он похолодел от ужаса и решил узнать хотя бы, где она остановилась в Благоданске. Он помчался к набережной, добежал до угла, но когда вновь увидел идущую Машу, решимость его угасла, он остановился, не смея приблизиться и обратиться к ней, но всё-таки пошёл следом, наклонив голову и всякий раз поворачиваясь к парапету якобы для того, чтобы любоваться морем, когда ему казалось, что Маша вот-вот обернётся.

Когда Маша скрылась за зелёной калиткой гостевого дома у Третьего пляжа, Саша, напустив на себя равнодушный вид, прошёлся по улочке и прожёг взглядом номер на заветных воротах. Потом вдруг, оглянувшись по сторонам, подкрался к калитке и благоговейно поцеловал замок, к которому Маша прикасалась своим ключом. С лёгкой душой Саша вернулся домой и даже вытерпел расспросы мамы о погоде на пляже нынешним днём.

— Мам, разбуди меня завтра в шесть утра, пожалуйста.

— А чего так рано, ласточка? Ты у меня не на дальнюю косу собрался?

— Я... на косу... Ну, знаешь!.. Да, может и на дальнюю. Пораньше встану, соберусь.

И действительно, Саша вскочил в шесть часов и сразу вспомнил, что у него сегодня свидание. Он побежал в ванную, потом быстро позавтракал, собрал свой курортный рюкзак и помчался в центр города, прыгая по городской лестнице через две ступеньки. В пол-девятого он уже сидел на скамейке у входа в парк Шмидта и ёрзал от нетерпения.

Так ждать было решительно невозможно, и Саша вскочил и обошёл парк по периметру, пересчитал моряков-десантников на памятнике, вернулся к скамейке и посмотрел время. Было 8:41. Он подумал тогда, что, может быть, он пойдёт Марии Валентиновне навстречу. Но вдруг сама она пойдёт другим каким-нибудь путём? Или на автобусе поедет? Они разминутся и больше никогда не увидятся. И только однажды зимним московским днём Мария Валентиновна, обнявшись со своим молодым человеком, будет смотреть комедию и там мелькнёт какой-то жалкий третьестепенный персонаж, которого засовывают мордой в этот, как его, навоз, и Мария Валентиновна вспомнит, что познакомился с ней как-то летом придурок один, который не мог сдержать своего слова и не явился на свидание, и нахмурится, а молодой человек ласково погладит её по щеке и развеселит её, и Мария Валентиновна сразу забудет неприятности этого лета.

«Ну уж нет, козёл», подумал Саша, «не тебе гладить по щеке Марию Валентиновну.» Он сурово сидел на скамейке целый час, потом достал из кармана телефон и вновь включил время. 8:50. В парке щебетали птицы, воздух неумолимо прогревался, с рынка неподалёку донёсся приятный запах свежего шашлыка.

В девять часов Саша зашёл в продовольственный магазин и долго разглядывал витрины, занятый своими мыслями. Потом он перешёл в лавку с курортными товарами, обошёл все магазины в округе, гулкий рынок, а также столовую, в которой потоптался у стойки с напитками, ничего не заказал и вдруг увидел, что уже десять часов. Он выскочил на улицу, издалека высматривая Машу, но на остановке было пусто.

Саша прождал до одиннадцати, встречая и провожая шумные и радостные толпы курортников, томясь на скамейке, пересаживаясь с места на место вслед за сдвигающейся тенью от ивы. В одиннадцать он встал и побежал к набережной. Он бежал вдоль парапета, обливаясь потом, до Третьего пляжа, готовясь бежать обратно, если вдруг ему станет известно, что Маша-таки вышла и пошла в город.

По какому-то совпадению из заветной калитки выходила курортная семья: папа, мама, маленькие сын и дочь. Папа с большим синим надутым кругом на плече, взглянув на переводящего дух Сашу, доброжелательно придержал дверь.

— А Вы из какого номера? — остановила его во дворе тётушка в возрасте, в белых брюках и розовой блузке.

В руках у неё была большая садовая лейка.

— Я, собственно, не из номера, я..., - начал Саша, но тут он увидел, как на террасу второго этажа вылетела из двери Маша, запахивая шёлковый халат с драконами, махнула ему сверху рукой и крикнула:

— Он из моего номера, Роза Михайловна, пустите его!

— Так шо ж Вы мине голову морочите, молодой человек! — сказала хозяйка. — Поднимайтесь уже к Машеньке.

Саша ворвался в номер. Маша в белой майке и шортах сидела на кровати.

— Я проспала, - произнесла она с удивлением, и вдруг покраснела и хрипло выдавила из себя, - Я чрезвычайно рада... что ты оказался настоящим следопытом!

Она была застигнута врасплох, всё ещё сонная и не успевающая продумать линию поведения. К тому же очень часто по утрам у неё случалось скверное настроение, и потому она предпочитала просыпаться наедине, чтобы никого не обидеть.

Саша свалился на стул, позабыв снять рюкзак. Все пережитые им только что волнения взяли над ним настолько сильную власть, заставив его ужаснуться, что он никогда больше не увидит Машу, что теперь, вновь увидев её, он испытал такое счастье, что всхлипнул и зарыдал почти дискантом, словно он был снова первоклассник и девочка с соседней парты вновь позволила ему нести её портфель.

Маша раскрыла рот, потом осторожно вскочила, придвинула стул и села рядом с Сашей, взяла его за руку. Так они сидели, пока Саша не успокоился и, вынув из кармана, к изумлению Маши, манерный платочек, утёр им себе нос.

— Вы меня теперь будете презирать за мою слабость?

— Александр, извините меня, я, кажется, запуталась в голосах своих чувств!

Эти фразы прозвучали одновременно, и оба тотчас предупредительно замолчали, давая другому повторить и продолжить. Но оба же не решались начать первыми, и в комнате воцарилось молчание, не столько неловкое, сколько располагающее к мысленному творчеству.

Так Саша и Маша молча сидели в ряд, держась за руки, уставясь на противоположную стену, будто на ней показывали кино, пока в дверь не постучали.

— Машенька, ласточка, это Роза Михайловна принесла Вам жареных бичков.

Маша открыла, и Саша увидел в ярком проёме, как хозяйка пристально вглядывается Маше в лицо и облегчённо вздыхает. «Однако здесь слышимость», подумал он со стыдом, «она что же, слышала мои, э-э-э, ламентации?»

— Ах, вы уже, видно, собрались на пляж, - сказала Роза, и Саша высвободил наконец руки из лямок рюкзака.

— Да нет, мы ещё посидим, Роза Михайловна, - сказала Маша, принимая тарелку с ароматными рыбками, - Спасибо Вам большое. Так вкусно пахнет! Помочь Вам чернобривцы полить?

— Нет, я сама. А тарелочку потом как-нибудь у летней кухне поставь.

Через пять минут два молодых здоровых организма оставили от рыбы только белые ребристые косточки. Маша постепенно взяла себя в руки и решила продолжать отношения с Сашей, потому что с дружеской точки зрения они были идеальны для неё. Ей не терпелось проверить, сможет ли она остановить Сашу, если дело дойдёт до ебли и Саша захочет от неё того же, чего хотят большинство мужчин, а она-то сама этого не особенно хочет, а хочет совсем по-другому и даже отчасти наоборот. Поэтому Маша приказала Саше мыть тарелку.

К её удовлетворению Саша беспрекословно подчинился. Можно было надеяться, что и в других, более важных вопросах, Саша окажется так же благоразумен.

— Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя, - проповедовала Маша, сбрасывая с себя футболку и шорты, отчего Саша потупил взор, и, когда отважился поднять глаза, Маша была уже в купальных трусах и купальном лифе. — Поэтому люди, как правило, живут в двух измерениях: один режим — для общества, публичный, один режим — для личной жизни, тайный. Только что ты смог убедиться, сколь неуместно смешивать личное с общественным. Разумеется, можно было бы закрыть окно и тем оставить личные проявления втайне. Но вечером справа и слева от меня в номерах будут всё равно люди, и мы все будем слышать друг друга. Отсюда вывод: дело не в усилении конспирации, а в том, чтобы уметь переходить с людьми в общественный режим, когда мы в обществе. В этом, Михалёв, надеюсь, ты тоже только что убедился на моём скромном примере общения с почтенной хозяйкой гостевого домика. Тебе придётся научиться делать то же самое. А не застывать с рюкзаком за спиной.

Маша развернула золотистую прозрачную ткань — Саша читал в словарях, что такие непритязательно называются «воздух» - и навернула её на себя, навязав узел над плечом и узел на талии, и, надев затем на плечо сумку, на голову — широкополую шляпу из соломки, а на ноги — сандалии, подошла к порогу, поманив Сашу, спев:

— Вамос а ла плайя!

— На Третий, что ли, пойдём? — сказал Саша на улице.

— Именно. Проведём сегодня учебный день в самой середине общества, поупражняемся. — ответила Маша и взяла Сашу под руку. — Как тебе нравится моё парео, дорогой?

— Я... гм, что ж! Дорогая, как всегда, ослепительно!

— Ты у меня такой галантный.

Нажав на сашино предплечье, Маша заставила его свернуть к лавке на углу, где продавались разнообразные курортные товары и стояли, несмотря на жару, несколько полураздетых покупателей в шлёпанцах на босу ногу.

— Не понимаю, как ты мог забыть взять плавки в отпуск, дорогой, - воскликнула Маша, подводя Сашу к стойке, где были разложены мужские купальные трусы с установленной длиной своей эпохи; в описываемую эпоху — до колен.

Саша начинал пьянеть от Маши и потому прилагал недюжинное усилие, чтобы не осоветь и чтобы ей подыгрывать.

— Да, посидели с мужиками в гараже, выпили на посошок, проводили меня по-человечески! Кто ж знал, что плавки в багажнике остались? — сочинял он невпопад и вдруг поймал себя на дежавю, вспомнив вчерашние театральные реплики Влада.

— Дома поговорим, - с искрой в глазах пообещала Маша, растягивая в руках огромные пуританские панталоны для купания. — Как тебе нравится, зай?

— Ничего так, - Саша приложил их к себе, они закрыли его живот, шорты и колени, и Саша, начав хохотать, начал кашлять.

Маша заботливо, но увесисто стукнула его кулаком по спине.

— Дайте, пожалуйста, вон те, с интересной расцветкой! Дорогой, заплати, а то у меня после салона ничего не осталось.

Они чинно явились на пляж и Маша долго выбирала место, приговаривая «чтобы всё как у людей». Затем Саша расстелил покрывало и два раза передвигал его по указаниям Маши. Затем Маша развязала с себя свой золотой воздух и послала Сашу в кабинку надеть купальный костюм.

Саша разделся в четырёх стенках, снял свои узкие европейские плавки и надел просторные и длинные аляповато раскрашенные американские купальные штаны. В них он показался себе похожим на клоуна, и он вновь зашёлся смехом. Страдать ради Маши становилось всё более и более увлекательным делом. Он представил себе мачо, и вразвалочку пошёл по песку, набычась и озабоченно ощупывая бицепс.

Маша нарочно следила за ним, и когда он вышел из переодевалки, она тоже стала кашлять, покраснела, и наконец, закрылась развёрнутым журналом и беззвучно тряслась какое-то время.

Саша старался. Он небрежно бросил свою одежду на покрывало и поворачивался во все стороны, принимая чуть ли не позы качков на фестивале. Курортников на этом пляже было гораздо больше, чем на косе вчера. Играла музыка из кафе. Морской бриз выхватывал оттуда тонкий запах кофе и докучал, предлагал его, приставая ко всем подряд.

— Дорогой, натри мне спинку, - отвлекла спутника Маша, которая намазалась лосьоном для загара, легла ничком и, когда Саша, стоя перед нею на коленях, наклонился, протянула ему флакон, а сама медленно распустила завязки лифа на спине.

Теперь Саша был рад мешковатости своих новых трусов, потому что, от осознания всей реальности происходящего сейчас между ним и Машей, его хуй мгновенно набух и твёрдо выпрямился во всю длину, а точнее, высоту.

Со стороны не было ничего необычного в том, что посреди шумного людного пляжа какой-то патлатый молодой человек растирал лосьон по спине своей не сказать чтобы красавицы, но в целом неплохо сложенной девушки.

Однако Саша, всё более и более ощущавший своё таинственное единство с Машей, был теперь мучительно-сладко унижен приказом выставить это своё интимное единство на всеобщее обозрение. Он задрожал от возбуждения, какого ранее не испытывал. Преодолевая дрожь, как давеча опьянение, в своей новой унизительной униформе Саша коленопреклонённо приступил к сокровищу, доверенному ему.

Он решил, что не станет выливать лосьон прямо на августейшую спину, чтобы Маша не испытала холод на нагревшемся теле, и потому налил ароматную жидкость себе в горсть. Целомудренно проведя ладонью другой руки по высочайшим лопаткам для постепенного приучения к осязаниям, он осторожно и медленно начал касаться Маши мокрыми пальцами, рисуя благочестивые круги в местах, столь неожиданно лишившихся благообразного покрова.

— Дорогая, я не слишком давлю на тебя? — осмелился Саша.

— Нормально, даже посильнее чуть можно, - ответила Маша неожиданно хриплым голосом, и Саша вновь почувствовал единство.

Натерев Маше спину, всякий раз благоговейно останавливаясь на сантиметр до края её трусов, что не избавило его от вынужденного прикосновения к самому началу высокопоставленной ложбинки между ягодицами, Саша прижал мокрую руку к своему сердцу и без сил лёг ничком рядом на покрывало.

Они блаженно дремали оба под ярким светом своей звезды, пока Маша не услышала знакомый молодецкий речитатив.

— Сладкая кукуруза! Холодненькие вода-мороженое!

— Эй, друг! — приподнявшись и придерживая купальник на груди, позвала Маша босого мальчика с коробом.

Тот обернулся и, видимо, узнал её, потому что улыбнулся радостно и заспешил, между покрывалами с курортниками ловко лавируя. Больше его никто не звал.

— Привет, двоечник! — сказала Маша, вертя пальцем за спиной, чтобы Саша завязал ей лиф. — Как сам?

— Здрасьте, - ответил мальчик, взглянув на Сашу. — Та не покупают вот.

— Ну мы сейчас у тебя купим. Показывай давай товар лицом.

Мальчик сел на корточки и раскрыл перед ней коробку деловито, из которой пошёл морозный пар. Рядом он поставил сумку и тоже приоткрыл её. У него чёрные волосы были и чёрные глаза.

— Так... так..., - соображала Маша. — Значит, так. Кукурузу давай саму горячую, а мороженое — самое тёплое. Пока мы мороженое съедим, она как раз остынет. И «Байкал» давай, бутылку.

Мальчик засмеялся, на колени опустившись.

— Мороженого тёплого у меня нет. Опять шутите?

Он проворно разложил заказы у вытянутых ног Маши и цену назвал. Маша изогнула бровь:

— Ты не продешевил ли?

— Дорогая, - мгновенно сориентировался Саша, поднимая запотевшую бутылку и глядя на солнце сквозь заманчиво плещущую жидкость чайного цвета, - Да тут только один «Байкал» столько стоит, сколько нам назвал наш Рокфеллер. Сумму надо, как минимум, удвоить.

— Слыхал? — сказала Маша потупившемуся мальчику. - Учись считать, двоечник. Дорогой, оплати, пожалуйста.

Саша встал и протянул мальчику деньги левой рукой, а правой пожал ему руку:

— Меня Сашей звать.

— Диша, - тот серьёзно ответил.

— У тебя в прошлый раз и пиво было, - вспомнила Маша.

— Сегодня мамка дома, нет пива, выпито.

— А книжку прочитал, какую я тебе сказала?

— Прочитал, - разулыбался Диша.

— Эй, мальчик, - позвали тут его с соседнего покрывала, и он, извинившись, убежал и какое-то время от одной компании к другой ходил, продавая свою кукурузу, к которой курортники вдруг воспылали ревнивой любовью; потом дальше по берегу двинулся и его голос затих вскоре, заглушаемый прибоем, криками чаек и сладким галдежом плещущихся детей.

— Ёбаный капитализм. - проговорила Маша. — Ему ещё за партой сидеть.

— Каникулы же вроде, - заметил Саша.

— Вот именно.

Они печально лизали мороженое.

— Какое у тебя твоё самое любимое место в Москве? — спросила Маша и укусила ярко-жёлтую кукурузу.

Саша прожевал и сказал:

— Скамейка под кустом жасмина во дворе дома какого-то, где-то в Мнёвниках, что ли.

— Ты там живёшь?

— Нет, я просто там случайно проходил летом однажды и сел выпить бутылку ситро.

— И всё? — уточнила Маша вежливо.

— И всё. Ну, понимаешь, может, настроение такое было. И когда я сел, я вдруг ощутил любовь матери-Москвы. Уж так этот жасмин благоухал, так небо синело над головой, такое ситро ласково-шипучее, и дома вокруг милые, староватые, обжитые. А тебе что нравится в Москве?

— Мне в Москве нравятся парки все эти величественные сталинские. Они после переворота вообще пустынные были, заброшенные — красота! Идёшь по этим аллеям где-нибудь на Ленинских горах или в Лужниках, и чувствуешь себя будетлянином.

— Кем? — переспросил Саша.

Маша посмотрела на него с сожалением:

— Человеком будущего. Это ж не для мелкой буржуазии такой простор был задуман. Да и вообще не для буржуазии, скупердяйской. Пойдём поплаваем, дорогой.

Они плавали, загорали и пребывали в обществе до вечера, потом пошли в гостевой дом Розы Михайловны. Сравнительно с полуденным часом тишины там уже всюду была жизнь, и со всех сторон и из-за всех стенок Саша слышал невнятные голоса мужчин, женщин и детей. Маша, сняв с себя ткань и купальник, мылась в душевой кабине.

Вдруг она вышла голая и, промокая своё тело полотенцем, сказала Саше:

— Михалёв, теперь ты иди давай.

Саша, стараясь вести себя естественно, разделся догола и вошёл в душ. У него вновь основательно напрягся хуй, и как ни включал Саша холодную воду, возбуждение не проходило. Он вышел в комнату, боясь зацепиться хуем за что-нибудь или что-нибудь им опрокинуть ценное и хрупкое. Он распространял тот же парфюмерный запах, что и Маша.

Маша лежала на простынях, воспроизводя картину «Маха обнажённая», если бы не отсутствие локонов, сисек и волос на лобке. Она, глядя на Сашу, таинственно и молча похлопала ладонью рядом с собой. Саша забрался на кровать и лёг рядом с Машей. Тишину нарушал только звонкий звук биения сашиного хуя о живот.

Маша наконец-то хорошенько разглядела Сашу и подумала, что он красивый. «Как Аполлон», подумала она, «особенных мускулов не наблюдается, хрупкий и нежный, с тонко очерченной талией, на коже ни волоска, прямо как я люблю.» Она наклонилась и поцеловала Сашу в губы, исполняя свои мысли, воплощая их в реальность. Это взбудоражило её, эта власть исполнять свои желания.

Маша безошибочно чувствовала доверие Саши к ней и была уверена, что он сделает всё, чего бы она ни попросила у него. Теперь оставалось только открыть ему, что именно она собирается просить.

Поначалу их объятия мало отличались от объятий у нормальных юноши и девушки. Они целовались, осторожно касались друг друга пальцами, тёрлись телами друг о друга, лапали по очереди друг друга за груди, ягодицы и легонько щипали друг другу соски. Маше очень нравилось дразнить Сашу — она кончиками пальцев едва касалась его уже давно залупившегося хуя, отчего Саша пьянел у неё на глазах. Сам Саша воспринимал такие мимолётные прикосновения как неимоверно сладкую пытку. Он знал эти ощущения и умел сам создавать их себе наедине, но никогда не думал, что однажды такое наслаждение ему устроит девушка, и это не пойдёт ни в какое сравнение с его одинокими опытами.

— Раздвигай уже ножки, - прошептала хрипло Маша, лизнув ему ухо.

Саша повиновался, тем более что его тело со сладостно напрягшимися сосками и само уже вытягивалось от неги и заставляло его прогнуться и напрячь расставленные бёдра.

Маша сдвинулась в сторону, чтобы, лаская Саше груди, смотреть в его промежность. Она неровно дышала. Саша понял, что теперь действовать будет только Маша, и лежал навзничь с расставленными ногами, то и дело выгибаясь телом, поверх которого бегали сладкие мурашки.

Маша совсем передвинулась вниз, и своими пальцами зачарованно водила у Саши между ног, и очень точно отгадывала ощущения, которых он ожидал и от которых у него уже приятно кружилась голова.

Саша почему-то опять перешёл на дискант, не в силах сдерживать стоны наслаждения. Маша то сосредотачивалась на уздечке сашиного хуя, то гладила весь его лобок, то упруго сжимала ему мошонку, то царапала ногтями ему прямо за нею, то раздвигала ему пальцем ягодицы и водила вдоль ложбинки. Она ласкала его, трогала, почти щекотала, но не дрочила. Саша стонал не переставая.

Наконец она, глубоко дыша, села у Саши между ног и потирала ему пальцем дырочку между ягодиц, расширившимися зрачками следя, как от этого пульсирует и бешено бьётся хуй Аполлона. У неё самой пизда уже давно вымокла от власти. Маша была взволнована тем, что Саша со всей своей красотой принадлежал ей. Такое обладание выглядело как доблесть, и ударяло хмелем в голову.

Она осторожно вставила в него свой палец на одну фалангу, чтобы подтвердить свою власть и своё право вторгаться в свою собственность. Саша выгнулся от возбуждения, от наслаждения мучительно-сладкой пыткой, от самоотдачи, подался вперёд и неистово сжал палец Маши. Смотреть на это было ни с чем не сравнимое наслаждение. Маша вновь и вновь медленно втискивала в тесную и горячую дырочку палец насухую, намеренно не смачивая его слюной, властно пытая Сашу, пока палец не увлажнился сашиным соком, и каждый раз Саша трепыхался в её руках, как вожделенная добыча. Его хуй грозно нависал над пупком, подрагивая.

Поначалу Машу пугал этот хуй, как если бы он был фантастически-огромным неуместным секелем между ног девушки. Но по мере перемещения наслаждения извне внутрь хуй, не видя себе применения, успокоился, смирился, упал на живот, опал и уменьшился до размеров весёлой мальчишеской письки. И это тоже была власть Маши, и эта власть возбуждала. И это тоже было очень красиво. Маша, не выпуская палец, склонилась над Сашей, приникла к его рту губами и вставила ему между губ свой язык. От этого двойного проникновения у неё самой между ног, между набухших губ пробежала волна наслаждения и Маша задрожала, раскалываемая пополам.

Она вновь распрямилась и уже продуманно и творчески растягивала Сашу, познавая его, вставляя ему средний палец, а затем вместе с ним и безымянный, на всю длину. Саша потёк дырочкой и потёк хуем, жмурился и ёрзал по простыням от страсти, которая качала его на качелях входа и выхода, погружения и вынимания. Только это движение и имело значение, только этот ритм разгонял наслаждение по его телу, только эта музыка звучала для него, предназначенная не для ушей, а для попы.

«Это как золото», думал Саша при входе. «Нет, это серебро», думал он на выходе. «Золотое серебро», вздыхал он, «серебряное золото». «Так ебутся женщины», решал он, оценивая свои разведённые ноги. «Так ебутся мужчины», удостоверяла его простата. «Весь кайф — в пизде», думал он, сладко сжимая своё влагалище для пальцев Маши. «Весь кайф — в хуе», думал он, ощущая корень своего хуя изнутри. «Ах, да не всё ли равно, собственно!» Толчки внутри будили в нём какой-то древний рефлекс, связанный с желанием плакать.

Маша ебала его на четыре такта, подбирая пальцами аккорды на ходу, и сама слышала эту музыку, сладко от неё изнемогая. Её переполнял восторг от того, что Саша оказался пригоден для такой ебли, дал ей в попу, не оттолкнул её, не захотел её сам выебать, а отдался ей и только ей.

Они не заметили, как в комнате стемнело, и ебались в темноте, освещаемой лишь фонарём во дворе. Маше уже сводило руку; она, стиснув зубы, легла на Сашу сверху и вгоняла свои пальцы внутрь него, наваливаясь всем своим телом на распластанный завоёванный нестрашный хуй и вне себя от возбуждения ёрзая пиздой, самым её верхним уголком, где вставший нетерпеливый секель требовал от неё своего.

От такого тесного сближения внутри обоих что-то взорвалось и они кончили.

Никто из них такого не ожидал, это случилось с каждым впервые в такого рода исполнении сексуальности. Маше приходилось уже ранее кончать, орудуя пристёгнутым резиновым хуем, но не пальцами. А Саша, удовлетворяя себя наедине так же пальцами, обычно додрачивал хуй, чтобы кончить.

Маша обрызгала себе пальцы антисептиком, и они побежали вместе с Сашей в душ, не видя возможности расстаться, и долго бестолково толкались там в тесноте, намыливая друг друга невпопад, но в состоянии абсолютного счастья.

Включили в комнате свет, чтобы утолить жажду рассматривать друг друга нагими. Хотели было лежать, но обоюдная радость узнавания бодрила их, и они вскакивали, садились то к столу, то на кровать, расхаживая и пробуя всё новые и новые приёмы в общении, пока одному из них не пришла вдруг мысль о пище, и оба почувствовали жуткий голод, и Саша вспомнил, что у него же в рюкзаке есть еда, и они обрадовались, что вот можно на чём ещё объединиться — на еде, и исследовали сашины свёртки на предмет свежести, но это всё были овощи и фрукты, и коробка с пшеничной кашей, которая порядочно истомилась от жары, и её тут же нагрели в волновой печке и быстро съели, а потом делали чинно салат и тоже съели его, после чего последовало долгое чаепитие под стрекотание цикад за окном, и всё это голышом и в состоянии полного опьянения от счастья.

Наконец под утро, когда уже стало рассветать, на обоих свалилась внезапная сонливость, они сопротивлялись, положив головы на руки и разговаривая с закрытыми глазами, но потом свалились-таки в постель, замолчали, но не сдались и крепко обнявшись уснули.

Саше приснился дом. Он удивился поначалу, что вот он спит в доме, и дом же и видит во сне. Логично вроде бы для бодрствующего человека, но нелогично для спящего и видящего сон, предпочитающего, чтобы ему снилось уж что-то более интересное, чем его постель. Однако когда дом приблизился, Саша понял, что это не гостевой домик Розы Михайловны, а дом его матери.

Дом выглядел, как дворец, хотя продолжал состоять из обычных неоштукатуренных силикатных кирпичей безо всяких украшений. На первом этаже были раскрыты окна — именно там находилась родительская квартира. Во сне этот дом представал необычно: он словно бы возвышался над остальными домами улицы, хотя в нём было всего несколько этажей — столько же, сколько и в остальных домах. Он будто вытягивался вверх на каком-то восставшем пригорке и был как-то особенно выделен золотом света.

В комнатах первого этажа, видел Саша, проходила сладостная беседа, но кто были все эти люди, знать ему было не дано.

Всё это происходило днём, солнечные лучи пробивались, как всегда, через зелёную красивую листву, но в целом картина называлась «Вечер». Солнце светило по-полуденному, но настроение было вечернее.

И вдруг к окну подошла она, как он успел её узнать со всей её молодостью и красотой.

— Чельнальдина Оюшминальдовна! — крикнул Саша с радостью, — Я здесь!

И он побежал к дому и вошёл в беседу через окно, хотя рядом был подъезд и была нормальная дверь.

Однако смотреть на беседу со стороны было настолько приятнее, что Саша, войдя, остался тем не менее и под окном тоже, и вглядывался внутрь, отыскивая её среди прочих беседующих, пока не осознал, что она и есть вся эта беседа, а возможно, и весь этот дом.

От этого откровения у него с сердца словно свалился груз, который давил на него и не давал жить спокойно. Саша перестал бояться дома, перестал бояться войти в него. Он понял, что он и так уж вошёл, и так уж внутри, и что подъезд не важен для вхождения, а важна только она одна, и если ты с нею, то, считай, ты уже и в доме.

Маша проснулась оттого, что кто-то очень важный и дорогой для неё, которого она боялась выпустить и во сне из рук, бормотал, звал:

— Член — диво, член — диво!

И она ещё не открыла глаза, а уже загордилась, что этот вот дорогой человек ей такой комплимент отпускает после ебли. «Значит, я его хорошо оттарабанила.» И мгновенно весь вчерашний день развернулся в её памяти, и она вспыхнула от счастья. Она открыла глаза — в её руках спал Саша.

Маша долго рассматривала его лицо. Вдруг он шумно вздохнул и открыл глаза, и почувствовал, что обнимает Машу только одной рукой; вторая затекла.

— Что же нам теперь делать? — сказал Саша.

— Ну, что. — сказала Маша. — Возьмёмся за руки и будем браво маршировать вместе по жизни, что твои Глазенап и Бутеноп.

Саша хохотал, вспоминая стихи Козьмы Пруткова. Онемевшую руку немилосердно колола пробившаяся наконец по сосудам кровь, пальцы начали шевелиться, рука ощутила горячую спину Маши. Запела с какого-то высокого дерева горлинка.

Саше казалось, что после совместного оргазма, как и после свадьбы, небо обязательно должно упасть на землю, а на экране должна появиться мажорная надпись «конец фильма». В действительности же оказалось, что жизнь вполне возможна и после оргазма.

В состоянии лёгкого любовного дурмана оба приводили себя в порядок и одевались, постоянно отвлекаясь друг на друга, так что обычные и привычные им дела и действия растягивались на час.

Саша включил свой телефон и он сразу же зазвонил.

— Ай, мама! — воскликнул Саша.

Маша быстро оценила ситуацию:

— Говори, я во дворе подышу.

Но Саша не мог так же быстро отреагировать. Он лишь умом понимал, что нуждается в Маше, но не умел это выразить словами, и потому по-книжному воскликнул:

— Ах нет, останьтесь! Прошу Вас! Вы меня очень обяжете.

Маша озадаченно прикрыла дверь и села на стул.

— Саша, сыночка, де ты был! — говорила сашина мать неслышно для Маши, - Я вже и коменданту звонила вчера, и у полицию военную, и в больницу. Всю ночь не спала, звонила, валерьянку пила, думала, случилось с тобой шо. Шо ты ото творишь с матерью только!

Нормальное как будто беспокойство матери, свойственное всем матерям мира, лично для Саши означало взятие под беспощадный контроль, удушение, лишение воли, разума и желаний, ужасную скорбь и дебильную шекспировскую дилемму: восстать или погибнуть.

Восстание Саше казалось ужасно неэстетичным делом, погибать не хотелось, и потому он всю жизнь лавировал, уходя от матери, обходя острые углы, не вступая в прямое противоборство, выдумывая себе жизнь, не подпадающую под материнскую власть, и укрываясь в этих своих мечтах за крепостными стенами вымыслов и фантазий.

Саша встал на одно колено и взял Машу за руку. Внезапно он осознал, что на этот раз ему ничего не нужно придумывать, у него и так уже есть новая жизнь. Он сказал в телефон:

— Мама, да я сейчас с другом.

— С другом? — ревниво переспросила мать.

— С другом, - повторил Саша.

К его удивлению, мать мгновенно оставила трагический тон, и слёзы из её голоса испарились. Она деловито пригласила сашиного друга заочно в гости. Саша сжал ладонь Маши и пообещал, попрощавшись.

Тут только Маша начала понимать всю стойкость сашиного характера. Она притянула его голову и поцеловала его в лоб и подтвердила, что непременно зайдёт в гости, и подумала, что общение с матерью Саши будет не столь простым делом.

Они пошли вдоль набережной в свою столовую, где отобедали под косвенными взглядами постоянных курортников.

— Слава Богу, - сказала Маша, съев котлету и придвигая к себе компот, - В Благоданске никто не желает тебе хорошего дня. Пару лет назад эта мода началась в Москве; заметил? «Хорошего дня!», «Хорошего дня!» Насколько это пожелание терпимо звучит на Западе, где все уж настолько олицемерились в своём капитализме, что и так пробу некуда ставить, пусть извращаются себе, - но наши-то компрадорские обезьяны и холуи мировой буржуазии зачем начали подражать! Будто олигархи у нас в стране не всех ещё ограбили, и одного теперь трудовому народу не хватает для полного счастья — хорошего дня!

Потом они поехали на пляж «Лазурный»; продравшись сквозь заросли тамариска, долго шли в тишине мимо пряно пахнущих лиманов, через потрескавшиеся солончаки, заросшие фиолетовым кермеком, а достигнув взморья, побрели по прибою вдоль оживлённого пляжа. Курортников становилось всё меньше и меньше, но Маша шагала дальше.

— Так мы до Петровской крепости домаршируем, - сказал Саша.

Дорогу им преградил широкий канал, соединявший с морем самый обширный лиман. Маша примерилась прыгать, но было уж слишком широко, и она пошла вброд, чуть не замочив шорты. Саша пошёл следом.

Здесь далее на берегу уж вовсе не было ни души. Саша оглянулся: за камышами не было видно никого. Впереди было море, позади лиманы, за ними виноградники, а на горизонте тянулся высокий древний берег отступившего моря, и в одном месте на кромке, на высоте, в последнюю войну какие-то европейские варвары, не то румыны, не то немцы, построили бетонный дот, руины которого с обнажившейся глиной по краям виднелись до сих пор. Маша остановилась и разделась, Саша вслед за ней тоже. Саша встал спиной к рюкзаку и у него по спине побежали мурашки: исчезли всякие доказательства современной эпохи. Они были просто два голых скифа на пустынном морском берегу, и это могло бы происходить и сто лет назад, и тысячу, и пять тысяч лет назад.

Но тут Маша надела себе на нос солнцезащитные очки, и сказала:

— Знаешь, как в Голливуде просыпаются?

Она улеглась на песок навзничь, ногами к Саше, замерла, а потом внезапно согнулась пополам на девяносто градусов, резко поднявшись с глуповато-испуганным выражением на лице. Саша рухнул на колени, хохоча.

У него мелькнула догадка.

— А ведь это же наш старый советский фильм «Вий»! Панночка там как раз так и просыпалась в гробу, Наталья Варлей. И это было ужасно страшно. Голливудчики, видимо, спиздили у нас этот приём. Только у нас это было к месту, чтобы напугать зрителя, а у них все подряд теперь в Голливуде так просыпаются.

Маша посмотрела на него с уважением.

— Ты смотрел, что ли, «Вий»?

— Да, в детстве. Заснуть потом не мог от страха.

— Конечно, у буржуазии и у пролетариата разные представления о страшном, смешном и прекрасном, - рассуждала Маша, глядя в небо. — Я в детстве смотрела старые фильмы с Чарли Чаплином, немые ещё. Я понять никак не могла, почему над всеми этими трюками буржуазия велит нам смеяться. Ну не смешно же! Если бы нам показали, как Рейгана огрели бы полицейской дубинкой по голове, мы бы посмеялись.

Маша помолчала, потом вкрадчиво сказала:

— Кстати, а знаешь, какая в Голливуде реакция актрис на мужские приставания считается смешной?

— Нет, - осторожно сказал Саша.

— Сейчас я тебя научу.

Маша приподнялась на локтях.

— Представь, что ты голодный безработный актёр из предместья Лос-Анджелеса. А режиссёр тебе даёт роль типа ты убегаешь от мафии и чтобы стать незаметным, ты подбегаешь к девушке, загорающей на пляже, и целуешь её, улёгшись сверху. Мафия пробегает мимо и не замечает тебя. Ты благодаришь такую же голодную актрису за спасение твоей жизни, а она... Мотор!

Маша опять легла навзничь и раскинула руки.

— Михалёв, ну где ты там? — спросила она через минуту.

— Я... я здесь, - несмело отозвался Саша, отклоняясь в сторону, чтобы его тень не осквернила обнажённое тело Маши.

— А должен быть на мне уже, факин мазафакер, фак-перефак! Тебе нужна роль или нет, сынок? Это голливудский режиссёр злится, Ворнер бразерс из Жмеринки лимитэд, - вдохновенно сочиняла Маша.

— А, это я должен сыграть? — догадался Саша. — Я мигом!

Он отступил к морю для разбега, подпрыгнул и вдруг понёсся по безлюдному пляжу скачками, сгибаясь, уклоняясь от невидимых мафиозных пуль и петляя между невидимыми буржуазными курортниками. Его невидимую рубашку бриз надувал пузырём на спине. Маша довольно следила, как он пробежал мимо неё несколько раз, собираясь с духом, и вдруг, решившись, отчаянно бросился к ней, склонился, взметнув песок и махнув хуем, прижался и уткнулся губами в песок рядом с её лицом, затих, тяжело дыша.

— Ты что это, блади бастард! Это режиссёр говорит, Ворнер из Бобруйска. Ты что это мне тут играешь? Снова хочешь стать безработным, сидеть на пособии и курить марихуану в долг? Пожалуйста! — отчитывала Маша Сашу, едва сдерживая смех, - Проваливай в порнокинематограф и симулируй там эротику для дрочеров! А если хочешь выслужиться в нормальном буржуазном кино, лижи мне жопу и заслужишь этого, как его, идола-то их, дьявола жёлтого - оскара. Целуй актрису как следует, мазафакер, шит-перешит! Она звезда у нас, не чета тебе, и зарплату получает за час такую, как ты за год.

— Йес, сёр! — выпалил Саша, оглянулся по сторонам и вдруг, расхрабрившись, поцеловал Машу.

Она сильно всосала его рот, потом, придерживая за затылок рукой, стала водить языком по уголкам его губ. Саша застонал. Их слюна стала перетекать изо рта в рот. Маша расслабила свои губы и только водила теперь языком по возбуждённым сашиным губам. Он задрожал.

— Ну, хорошего понемногу, - заявила она, отводя обеими руками голову Саши. — Теперь давай дальше свою роль. Мафия убежала.

Опьяневший Саша зажмурился и с чувством произнёс:

— Благодарю Вас, сударыня! Вы спасли мне жизнь!

Маша подавила в себе смех, приловчилась, рассчитала параметры и ловко, с оттяжкой, ударила Сашу коленом между ног.

— Ах! — выдохнул Саша.

Это были очень странные ощущения. Ему было больно, но одновременно и очень приятно. Боль и наслаждение распространялись по его телу двумя одинаковыми волнами, уверяя Сашу в реальности власти того, кто смог и сумел произвести с ним такое. Эта власть привела Сашу в трепет. Для него самого взять на себя подобную ответственность за кого-нибудь было просто немыслимо, и потому он по достоинству оценил уверенность Маши. Округлившимися глазами он смотрел в её глаза и постигал, постигал её власть над ним.

— Михалёв, может, ты уже слезешь с меня? — невинным голосом проговорила Маша.

Саша быстро скатился в песок и вне себя от благодарности поцеловал Машу в колено.

Маша покраснела.

— Теперь, - продолжала она командовать, - Будем снимать фильм. Режиссёр Хуэвид Хуинч уже землю копытом роет. Сценарий простой, жизненный. Мистический. Так что давай, включай свою камеру и начинай снимать великую актрису Голливуда.

Саша поднялся, чтобы идти к рюкзаку за телефоном, но Маша его остановила:

— Куда? Используй свою внутреннюю силу!

Он непонимающе молчал. Тут Маша, опустив взгляд, кивнула ему. Он опустил глаза и осмотрел свой восставший хуй.

— Всё верно, - серьёзно подтвердила Маша. - Бери свою камеру в руки и будь наготове.

Саша взялся за хуй, залупив его, словно бы сняв защитный колпачок с объектива, а потом покрутил мошонку, как бы настраивая ракурс. Маша одобрительно хмыкнула и важно заметила:

— Режиссёр видит первую сцену в антропоморфическом ландшафте. Крупным планом две горы и между ними долина. Долину метафизически заносит песок, это идеалистическая метафора капиталистического бытия.

— Мистер Хуинч, - обратился Саша, - Соизвольте зарплату повысить за метафизику, а?

— Обратись в профсоюз голливудских пидорасов, - сверкнула Маша глазами и продолжила, - Так вот, режиссёр задумал показать две горы и долину антропоморфически.

Она согнула ноги в коленях и, приподнявшись, зачерпнула ладонью песка и величаво высыпала его на пизду.

— Экшен!

Сашина камера зажужжала, блестя невидимыми линзами, плавно перемещаемая из стороны в сторону, но главным образом вверх и вниз.

— Крупный план теперь давай, - руководила Маша камерой, рассыпая песок у себя на животе.

Саша приблизился и нацелился объективом на полузасыпанную песком расщелину. Тут на песчаной низине возникла мидийная ракушка синего цвета, перемещаемая двумя ноготками.

— Это загадочный автомобиль, - объяснила Маша, - Одиноко движущийся через долину меж двух гор. Снимай с птичьего полёта.

Саша вновь прикрутил объектив, нависая над коленями Маши. Она провела ярко-синей ракушкой по животу и свернула в пизду.

— Стоп! Снято, - сказала Маша, давясь смехом. — Следующая сцена - внутри загадочного синего автомобиля.

Она поднялась и отряхнула песок. Саша не мог отвести от неё глаз и преданно ждал дальнейших приказаний.

— Короче, Хуинч ушёл в запой. А может, его посадили за педофилию. Ассистентов он всюду расставил с камерами, - толковала Маша. — Я теперь — всемирно известная голливудская блядь, а ты — всемирно известный голливудский пидорас. У нас роли в автомобиле. Сейчас диалоги разыграем. А компрадорские переводчики будут дубляж делать. Садись в автомобиль.

Она потёрла задумчиво невидимые бриллианты в ушах, поправила на груди невидимое бриллиантовое колье, открыла дверцу синего «Ягуара» и, придержав на попе невидимое роскошное платье, присела на кожаное сиденье, выставив локоть в окошко.

Саша тоже ощупал свой невидимый фрак, невидимую бабочку и невидимую тугую манишку. Подтянув слегка брюки-невидимки на бёдрах, он присел с другой стороны и взялся за руль.

Автомобиль тронулся со скоростью гусиного шага. Актёры, слегка покачиваясь на кочках, ехали молча мимо камышей.

— Музыкальную заставку надо, - озабоченно сказала на ходу Маша с выпяченным задом. — Сможешь? Там ничего сложного обычно, сам знаешь. Что вижу — о том пою. Давай, спой по-капиталистически, что называется, лет ми спик фром зе дип ов май харт!

Саша, пользовавшийся своим вторым английским крайне редко и в исключительных случаях, когда на стройке кроме него не оказывалось ни одного переводчика, а иностранные инженеры оказывались не немцами, стал обдумывать песенку для начала фильма, пустив пока простенький проигрыш на невидимой гитарке. Он чуть повернул руль на повороте к лиману, напрягая выпяченный зад, и тут ему пришла в голову пара идей. Через секунду за кадром под лирическую гитарку пронзительная певичка высоким голосом уже пафосно выводила, будто тужилась в туалете:

— Анда зе сан

Ай ливд э биг сити,

Анда зе сан

Зерз э вэлли грин энд притти,

Анда зе сан.

Вэа зе си винд из брифин

Ай драйв ин э таун

Ту блю си даун

Вэа зе си винд из брифин,

Вэа май браза из ливин,

Вэа хи из ми джентли сузин.

Маша важно слушала, а под конец её стал разбирать хохот. Саша списал это на свою грамматику, по которой в институте получал то и дело двойки.

— Ну, в фильме песни обычно не переводят. Редко если субтитрами дают понизу текст без рифмы, - заметил он.

Маша кивала головой и так смеялась, что чуть не выпала из автомобиля. Отсмеявшись, она снова вошла в роль и с пафосом произнесла свою мистическую реплику:

— Зе комет райзис.

Саша тут же за кадром перевёл фальцетом:

— Комета встаёт.

— Хуй у тебя встаёт, а комета в зените, - тотчас же ревниво оспорила Маша, выйдя из роли.

Саша засмеялся и повторил про зенит. Он так долго думал, что сказать в ответ, что это стало походить на мхатовскую паузу. Наконец он сумрачно произнёс, не отрывая глаз от дороги:

— Зис саммер ай слип вери бэд.

Маша перевела, крутя пальцем у виска и снизив голос до хрипоты:

— Этим летом я стал очень плохо спать.

Саша опять засмеялся.

— Что смешного, Михалёв? — воскликнула Маша; но она и сама смеялась; она перешла к следующей эффектной реплике, - Стоп зис факин кар!

— Останови эту грёбаную машину, - перевёл Саша под смех Маши, и, усердствуя в роли, вглядывался нахмурившись через ветровое стекло, одновременно сбрасывая скорость.

— Грёбаную? — переспросила Маша, давясь смехом. — Может, всё-таки, ёбаную? Так это будет по-русски точнее.

— Грёбаную, - подтвердил с непроницаемо-пуританским видом Саша, ощущая вдохновение. — О, ай си! Ай чек ит олл, хани. Стэй ин зе кар энд джаст бриф..., - он вышел на дорогу, не заглушая мотор, и двинулся к лиману, но вдруг, будто вспомнив что-то, по-парфянски обернулся и сказал, напустив на лицо туповатое выражение, - Ай’л би бэк!

Он скрылся за камышами, поначалу шуршал ими, потом всё стихло. Маше стало скучно, она распрямила зад и вышла из автомобиля. Но только она развела руками высокие зелёные стебли в сторону, как на лимане что-то заухало, раздался громкий плеск, а за ним дикий рёв.

Маша с замиранием сердца ломанулась сквозь камыши, теряя бриллианты, вопя:

— Михалёв! Сашенька!

Выскочив на мокрый берег лимана, она увидела Сашу, который изо всех сил бил большой корягой по воде и выл, задрав голову кверху.

— Придурок! — взвизгнула Маша и помчалась к Саше сжав кулаки.

Он, увидев её решительное лицо, проворно отбросил корягу и пустился убегать по мелководью. Они бежали по нагретой воде лимана, неистово брызгаясь ароматной чёрной целебной грязью, и очень быстро их тела покрылись чёрными кляксами, а когда Маша изловчилась и схватила Сашу за руку, они повалились в грязь и боролись в ней, пока не вышли на берег совершенными неграми, обнялись, примирились и побрели к морю купаться.

Ну как примирились? Саше было стыдно бороться с девушкой, он боялся сблизиться с Машей, чтобы не прикоснуться всуе к её сиськам, и потому он уклонялся, и Маша быстро его повалила, уселась сверху и больно отхлестала по щекам. Саше было невыносимо видеть Машу столь раззадоренную, и он, кротко терпя от неё всё, поспешил извиниться, лишь бы она снова пришла в себя. Это и означало примирение.

Когда они вышли из моря на пустынный берег блистающие и счастливые, Саша сказал, глядя в сторону:

— Мария Валентиновна, позвольте помочь Вам избавиться от попавшего в Вас песка.

Маша помедлила, раздумывая, не ответить ли, что она, подобно устрице, собирается образовать у себя внутри вокруг песчинки жемчужину, но потом без слов улеглась на покрывало, расставив ноги, и поманила Сашу рукой. Он скользнул к ней, присоединился языком к пизде, и у Маши на бёдрах тотчас появилась гусиная кожа. Маша привыкла себя сдерживать в ебле, закалила себя, и потому лежала молча и не двигаясь, переживая внутри себя сладостный пожар.

Она легла так, чтобы Саша поверх её живота видел лиманы и виноградники и успел заметить на тропинке случайных прохожих, а Саша, разглядывая знакомые благоданские пейзажи, одновременно занимал язык вкусом и осязанием, отчего возникала такая полнота ощущений, что у него сладко кружилась голова.

В каких железных рамках ни держала себя Маша, она потекла и создавала Саше поистине морской вкус. Саша воображал себя Персеем, спасшим голую Андромеду от морского чудища и теперь наслаждающимся вкусом своей победы. Лодыжка у Маши дрогнула, вырываясь из непреклонной воли своей хозяйки. И вдруг вслед за лодыжкой обе ноги целиком отказались ей повиноваться, взбрыкнули в воздух, Маша втянула живот и на выдохе обречённо застонала, пальцами терзая Саше на затылке локоны. Извиваясь от восторга, она вполголоса произносила слова на незнакомом языке. Саша закрыл глаза, чтобы не видеть её красное лицо и не быть свидетелем её слабости, и только онемевшим языком самозабвенно дрочил и дрочил её секель.

Выпив оргазм до дна, она вытянулась, затихла и вдруг уснула. Саша прикрыл Маше голову соломенной шляпой, надел свою панаму, растянул в руках полотенце и встал рядом так, чтобы своей тенью защитить её от солнца.

Через час Маша открыла глаза и удивлённо сказала:

— Михалёв, ты что, охранял мой сон?

Саше стало жутко стыдно, он скомкал полотенце за спину и всё отрицал.

— Ты что, стесняешься? Ты ведь охранял, я видела. Почему ты не хочешь принять лавры за свою службу?

— Мария Валентиновна, комплекс Эдипа.

— Ах да, ты рассказывал. Когда пойдём к тебе в гости?

— Ну... можно завтра.

— Хорошо. Договаривайся со своей мамой, завтра вечером зайду к вам.

И вновь море приняло обоих в свои объятья, качая на волнах, уверяя, что за шесть тысяч лет, что оно здесь, ничего здесь не изменилось и можно выбрать себе для существования любую дату как нашей эры, так и до неё.

— А Ваша фамилия не фон Дидериц случайно? — спросил Саша на берегу.

— Нет, я Маша Мазур, - сказала Маша; потом вскочила, набросилась на Сашу, преодолела его, опять стыдящегося сопротивляться во избежание случайного прикосновения к машиным сиськам, шумно дыша, заломила ему руку за спину, - На что ты намекаешь?

Саша боялся, что Маша сломает ему руку и потому, сосредоточившись, быстро и кратко пересказал «Даму с собачкой».

— Вот как, - задумчиво сказала Маша и освободила его, и вдруг спросила, - Как ты воспринимаешь иностранный язык применительно к своему бессознательному?

— Я помню, начинал работать переводчиком с профессором из Швейцарии. Многому научил меня. Так вот когда он мне позже снился или когда я его вспоминал, он обычно являлся мне говорящим со мной по-русски, хотя по-русски он ни бельмеса. Нормально у нас психика устроена, да?

— Мало кто такое понимает, - кивнула Маша; потом у неё в глазах засверкали искры и она сказала нарочито ровным учительским тоном, - Что ещё тебе рассказывал доктор Шнейдер?

— Да он не... - недоумённо проговорил было Саша, но заглянул Маше в глаза и вдруг понял, - А! Шнейдер из Достоевского!

Он захохотал.

Этим вечером Маша и Саша снова ебались у Розы. Они уже не торопились, подготовившись и настроившись. Едва резиновый хуй Маши, который она предварительно дала Саше облизать, вошёл ему внутрь меж ног, он обхватил её руками, обняв её спину, прижимая её к себе, мешая ей двигаться. Она поцеловала его, распластанного под нею, и сашины руки ослабли. Маша приподнялась на локтях и осторожно загоняла хуй в Сашу, проверяя его возможности, настраивая его и потихоньку пытая.

Её ягодицы, перетянутые кожаными ремнями, как у комиссара грудь, размеренно напрягались, образуя мальчишеские ямочки по бокам; она опиралась о кровать локтями и кончиками пальцев на ногах, вытянувшись по струнке, и сама настраивала свой крепко прижатый резиновым хуем секель, работая одним лишь тазом, качая его взад-вперёд и одновременно вглядываясь Саше в глаза.

Саша поначалу блаженно улыбался, думая, что всё так и будет, как он обычно себе сам дрочит наедине, но вдруг Маша пару раз долбанула его на всю длину, и он скривился от боли. Впрочем, он сразу успокоился, по потому что у боли было какое-то странное сладкое послевкусие и потому что Маша вновь ебала его размеренно и без сильных рывков. Он не мог знать, что Маша уже почувствовала его, поняла и разработала ритм специально для него, и смена её движений уже ничего не значила и никак не избавляла его от дальнейшей боли, а только вела его и её к обязательному оргазму. И ради оргазма ему предстояло пострадать.

Возможно, именно такое управление и направление партнёра к окончанию и составляло суть сексуальности Маши. Она мало размышляла над этим, предпочитая принимать свою особенность как данность, воплощая свои желания и постоянно отыскивая себе соответствующего партнёра среди девушек и юношей. С девушками оказалось сложно, а с юношами она частенько испытывала то, что произошло в столовой Благоданска накануне знакомства с Сашей. Маша не ломала себе голову, что она будет делать, если Саша устроит ей какую-нибудь подобную сцену и хлопнет дверью. Она жила в данный конкретный момент времени и в данный конкретный момент она самозабвенно ебала человека, который ей нравился.

Саша, сбитый с толку переменой в движениях Маши, не мог решить, продолжать ли ему обнимать её или разжать руки, сжать кулаки и терпеть пытку. Несмотря на то, что Маша периодически прикасалась животом к его хую, тот уменьшился, сполз и стих. Однако внутри Саши, между его ног, несмотря на боль, вдруг стало разгораться сладостное пламя, искрясь и плескаясь, так что его щёки сперва порозовели, а затем сильно покраснели. Заметив это, Маша упёрлась в кровать коленями и от души таранила Сашу с его плачущим выражением на лице, падая на него мокрым вспотевшим телом.

Она чувствовала, что выходит на финишную прямую. Она также чувствовала, что Саша сильно сжимает у себя внутри её хуй; видела, что он часто дышит, стонет, закатывая глаза и приоткрыв рот. В то же время Саша сильно потёк и хлюпал при ебле.

Наконец они кончили. Саша залил перламутром себе живот, Маша дрожала и скрежетала зубами от наслаждения. За стенками комнаты продолжалась обычная жизнь, неясно звучали голоса мужчин, женщин и детей. И даже звонкий собачий лай доносился через улицу.

Лёжа навзничь, Саша осторожно, чтобы не расплескать лужу у себя в пупке, отыскал ладонь Маши, поднёс её к губам и поцеловал. Она покраснела, хотела это скрыть, вскочила, не отстегнув своё всё ещё блестевшее годмише, и зацепилась им за стул и выругалась, принесла ворох бумажных салфеток, усыпав ими сашин живот. Саша засмеялся, промокнул. Он с восхищением смотрел на молодцевато затянутую ремнями Машу. Он вдруг подумал, что она стала ему ближе, чем невеста или жена, или даже мать. Она как будто породнилась с ним, как если бы она была его сестрой. Он не понимал, как он мог раньше жить без неё, не зная её, не встретившись с нею.

Потом они в кромешной темноте плавали на Третьем пляже. Лишь луна серебряной полосой соединяла себя с нагревшейся за день водой, вдалеке светились огоньки порта и звёзды. В опустевшей счастливой голове Саши не находилось никаких ориентиров для привычного пространства. Ему казалось, что он космонавт и он плывёт по вселенной рядом с командиром своего корабля.

Внезапный жуткий приступ голода, свойственный молодости, привёл обоих в кафе, и они жадно съели только что пожаренный шашлык с луком, и успели укрыться в гостевом доме до комендантского часа, и из-за лука стыдились целоваться.

Назавтра Маша велела Саше после обеда идти домой и ждать её прихода.

Саша слонялся по квартире, ужасно скучал. Мать на кухне что-то запекала в духовке, открыв окно из-за жара, и спросила, в котором часу придёт друг. Саша ответил. Время тянулось медленно.

Наконец раздался звонок в дверь. Саша нетерпеливо и радостно отворил: на пороге стояла Маша в глухом пуританском платье под старину, почти в пол, на голове у неё была шляпа, а на ногах — высокие ботинки. В руках она держала тёмно-зелёный арбуз, прижимая его к животу.

Саша, привыкший видеть Машу в штанах, шортах, трусах и вообще голую, с удивлением рассматривал теперь белое маркизетовое платье, в котором она явилась в гости. Спереди платье было устроено оборками и рюшами, так что оно колыхалось складками и неплохо маскировало плоскую грудь Маши. Но стоило Маше, скинув Саше арбуз, снять с головы канотье, как она тут же предстала стриженым мальчиком, нарядившимся в женское.

Саша глядел на маркизетовый воротник с причудливой вышивкой, в котором болталась шея Маши, и у него крутилась в голове сентиментальная Серая шейка из детского сада, и под всплываемые в памяти слова из размеренного чтения воспитательницы вслух он видел, как Серая шейка, трепеща крылышками, быстро плавает в маркизетовой полынье при виде грозной лисы. У него сжалось сердце от жалости.

Маша протянула Саше руку тыльной стороной вверх, и он тотчас подхватил её и прижался в поцелуе, желая отдать ей всю свою заботу и защиту.

— А я мама, - сказала тут сашина мать. — Екатерина Петровна.

— Меня Машей звать, - ответила скромно Маша.

Обе они напоминали сейчас кулачных бойцов, сошедшихся в честном поединке, и они похаживали, поглядывали, подбоченивались перед неизбежной битвой, и эта битва была битвой любви: кто больше вдарит любовью, тот и победит, и тому и достанется простодушный Саша.

— Машенька, Вы не снимайте обувь, - сказала Екатерина Петровна, и это был первый любовный захват, - Ступайте у комнату так.

Маша, которая нарочно туго зашнуровала ботинки, чтобы ощущать болезненную бодрость весь этот важный вечер, не сделала попытки отразить удар или уклониться. Пока она чувствовала себя под защитой сашиного поцелуя. Она не извинилась и покинула прихожую, сказав «спасибо».

Екатерина Петровна как раз была в брюках — она хотела этим приблизить себя к молодёжи, сделать себя собеседницей на равных. Она предложила Саше переставить вдвоём стол в середину комнаты для чаепития, искушая его, не заменит ли он её на своего нового друга. Но Саша ничтоже сумняшеся ухватился за столешницу и вместе с мамой перенёс стол в центр на глазах у Маши. Маша не отбила и этот удар любви, желая пожертвовать этими первыми ходами, разменять их на возможность попасть в святое святых: на кухню.

— Екатерина Петровна, Вам, наверное, помощь требуется на кухне? — сказала Маша.

— Ой, та шо там помогать, ласточка! — ответила сашина мать, с видимым удовольствием справляясь с любовным выпадом Маши и чувствуя в себе ещё довольно сил для схватки на кухне. — А ну пойдём!

Они ушли на кухню и Саша с удивлением услышал, как Маша тоже начала «шокать» и в целом уверенно общалась южнорусским говором.

Обе вернулись разгорячённые, раскрасневшиеся и довольные друг другом и собой. Начался обед, почти семейный. Маша ловко пробовала небольшие кусочки и печёной курятины, и рыбы под соусом, и от каждого салата, чтобы составить себе впечатление о столе целиком и оставить место для пирога. Саша же сразу отстал от неё, нагруженный полной тарелкой курицы с овощами, не умея и не смея отказаться от щедрого ухаживания Екатерины Петровны.

— Не знаю, в кого Саша пошёл со своей филологией, - говорила она Маше, - Мы с отцом инженеры, а он совсем далёк от техники.

— У меня в семье я уже во втором поколении педагог, - отвечала дипломатично Маша, - Мама учительница у меня, и я педагогический кончила. Работаю переводчиком.

— А чего ж детей не учите?

— Я хотела себя попробовать на разных местах. Если я как педагог гожусь, это от меня не уйдёт.

«Ещё как годитесь», подумал Саша. Он чувствовал себя странно: будто сейчас решали его судьбу, игнорируя его присутствие, обсуждали его достоинства и недостатки. «У нас купец — у вас товар», вспомнил он читанные где-то присловья сватов, и покраснел.

— А отец у меня военный, - услышал Саша конец объяснения Маши и подумал, отчего же он сам не расспросил её.

Сидя за столом, Саша подробно рассмотрел половую униформу Маши. В платье очевидно была подкладка на самых важных половых местах, но горловина, несмотря на вышитый воротник, и длинные рукава, несмотря на вышитые манжеты, позволяли любоваться телом почти в открытую, хотя и в тонком хлопковом тумане. У Саши и самого сладко затуманилась голова от плавных и изящных жестов Маши, разносящих над столом её духи с загадочной фруктовой нотой. Она словно явилась из столетнего прошлого Благоданска, по ошибке зайдя не в свою дореволюционную дверь, а в гости к Саше.

А Екатерина Петровна вспоминала свою молодость и начало долгих отношений. «Отец бы сашин очень её полюбил; очень бы она ему понравилась, уж он бы ухаживал за нею», подумала она и её отношение к Маше уже не могло не учитывать этого взгляда издалека, и вдруг она словно бы ощутила умершего мужа снова рядом с собой, и это была такая радость, что у неё на глазах выступили слёзы, и она постаралась запомнить это своё откровение, чтобы вызывать его и в дальнейшем, общаясь с Машей.

Она вдруг стала размышлять над сутью своих отношений с мужем, будто получив теперь возможность сравнивать их с отношениями другой пары. Она заметила, как Саша стремился угодить Маше, как радостно повиновался ей и служил, и это было то же самое поведение, что и у его отца. Только Саша был вдобавок как-то особенно полно удовлетворён и счастлив в своём рабстве, и Екатерина Петровна невольно прониклась уважением к Маше, которая несомненно обладала своими действенными секретами. «Ничего не попишешь, молодёжь», думала она, «Смелее, чем мы.»

— Хотела я в Бушер поехать переводчиком, - рассказывала Маша, - Это в Иране атомную станцию Россия строит; да начались там эти обстрелы из Израиля, из Америки, не добьёшься визы теперь.

— А шо ж там, в Бушере, не с персидского разве переводят наши? — переспросила Екатерина Петровна.

— Нет; на английском всё теперь.

— Я сама английский всю жизнь учила - у школе и в институте. Так со словарём я понимаю, если статью читаю какую-нибудь по химической отрасли. А шоб говорить на языке — этого нет у меня. И отец сашин, у него немецкий, та же история. Саша нас всех обошёл. Собрал ото чемодан, «мама», говорит, «я поехал у Москву поступать на немецкий.» Мы думали, шо он не пройдёт, ждали его обратно, а он и поступил, и кончил, и теперь не догнать его. Улетел из родного гнезда. Машенька, Вы, наверное, часто до мамы ездите из Москвы?

— Не получается у меня часто.

Под яблочный пирог и под арбуз разговоры стали слаще, и Саша воодушевился возможностью проводить Машу.

Маша, понимая, что стол у хозяйки ещё долго останется стоять посреди комнаты и всю сегодняшнюю посуду хозяйке придётся мыть самой, рассеянно подошла к книжному шкафу, не найдёт ли какого повода к благодарности.

— «Как закалялась сталь», - прочла она на корешке и не успела ещё обдумать свои действия, как спросила Екатерину Петровну, - Можно почитать взять?

Екатерина Петровна отодвинула стекло в сторону, радуясь возможности проникнуть туда, где бывал и муж, вытянула книгу из ряда.

— Только я её на песке читать стану. Она Вам дорога?

— Та! Это отец сашин книги собирать любил, а без него мне уже и не интересно. Читай, как тебе удобно, ласточка. Да и книжка-то такая, про закалку. Нехай закаляется на море, от этого переплёт только красивее станет, - и Екатерина Петровна вновь пережила давешнее откровение, радостный взгляд мужа издалека, и подумала, что не заслужила таких подарков, а они вот они.

Саша и Маша шли по нагорной части города в темноте. Казалось, будто фонари не справляются с густой южной ночью, и только ветер с моря разгонял тени, с шумом качая деревья. Саша взглянул на дом, из которого они вышли: он совсем не походил на дворец из его сна и ничем не отличался от остальных домов — но Саша шагал сейчас в ногу с той самой, из сна, отчего уверенность и покой и счастье озаряли его изнутри. Саша таинственно улыбался и хранил эту тайну.

Маша с любопытством рассматривала берег древнего моря, спускавшийся в низину городского центра.

— Когда море отступило? — спросила она Сашу.

Как все местные жители повсюду на земле, он воспринимал свою местность как нечто неизменное и удивлялся, как эти привычные ему пейзажи Благоданска могут вызывать у кого-то неожиданные вопросы. Ему не хотелось следовать советам древнего учителя по любви из Рима, уверенно дуя подруге в уши по вопросам, в которых не разбираешься.

— Вообще-то Азовское море не такое уж и старое, - осторожно заметил Саша. — Не миллионы лет, нет. Тысяч десять лет, кажется. А может, и того меньше.

— Как у Достоевского, - сказала Маша, - Все думали, что Мышкин — миллионер, а у него всего-то десять тысяч рублей наследства оказалось. Или это десять тысяч Настасья Филипповна в огонь бросила?

Она строго посмотрела на Сашу, потом окинула взглядом панораму лежащего внизу города, состоявшую из разнообразных огоньков, свернула к лестнице и, подобрав подол, пошла вниз. Саша пошёл следом, сердце его сильно билось.

Он вдруг подумал, что похож на крепостного, к чьей старой барыне приехала барыня молодая и купила его, и попировав, они подписали купчую, и вот Саша уже принадлежит новой хозяйке.

От таких неприличных мыслей Саша возбудился и хуй его стал таким же восставшим, как его изображали инки у своих испуганных пленников, когда влекли их голыми и связанными в свою империю.

Чем ниже спускалась Маша, тем более мрачнела. «Чему это он улыбается?», думала она, «как бы не окрутил он меня на пару со своей мамашей. Уж я знаю этих эдипов, с них станется. А я-то одна, беззащитная Маша. Бедная Маша. Или нет, там была — Бедная Лиза! Ну, всё равно! А вдруг он всё это подстроил нарочно: и знакомство, и ссору мою с Владиком. А вдруг он меня фоткал голую? И теперь с гадкой усмешечкой предъявит фотки, шантажировать начнёт? А вдруг это всё одна сплошная операция под прикрытием, чтобы взять меня за жопу по пропаганде ЛГБТ? Как раз в прифронтовой зоне возьмут и по законам военного времени... сама знаешь, не маленькая. Раз-два — и к стенке. А опера уже у Розы, и она их провела в номер, и годмише мой уже запаковали, приложили к вещественным доказательствам. Агент Роза, выражаем Вам благодарность за бдительность. Биг Бразер из вочин ю. А нет, у них же кликухи там, наверное. Нельзя же палить своих осведомителей. Агент Бычок.»

Нервы у Маши были так напряжены, что она ожидала выхода оперативных сотрудников в штатском из-за каждого куста. Саша и Маша спустились по лестнице и вышли на широкий проспект, усаженный пирамидальными тополями с обеих сторон. Вдруг далеко из порта донёсся грохот. Маша остановилась. Саша сразу же присел перед нею на корточки, и его руки начали шарить у неё по лодыжкам. «Браслет полицейский надевает», догадалась Маша обречённо, «не двинуть ли ему напоследок ботинком по роже? Вот в суде-то будет хохма, главный свидетель с фингалом»

— У Вас шнурок развязался, Мария Валентиновна, - счастливо улыбаясь, повернул снизу лицо Саша, - Вы позволите Вам помочь?.. В порту, кажется, ракету сбили зенитчики.

И вдруг мир повернулся к ней своей тёплой и свежей стороной, пахнувшей акациями и жареной картошкой из поздних окон. Да ведь всё нормально, осенило её, всё на месте, и даже Михалёв. Глупые мысли, почему они, откуда?

— Михалёв, - севшим голосом проговорила Маша, - Тебе можно доверять?

— Да, - выпрямился Саша, согнул руку в локте и осторожно просунул, вставил туда руку Маши.

Они побрели по проспекту к морю. Саша шагал медленно, Маша опиралась на него обессилев, у него заныл локоть, но он терпел и поддерживал его другой рукой. Маша наклонила голову, и соломенное канотье неплохо скрывало слёзы, катившиеся у неё по щекам от счастья.

— Давай свой манерный платочек, Михалёв - сказала у ближайшего светофора Маша возможно естественным голосом.

Саша передал ей, не глядя. Он вообще вёл себя так, будто ничего не замечает, будто его новая молодая и красивая барыня сама решает, в каком виде предстать перед миром, а он всё примет, всё вытерпит ради неё и всё исполнит, не рассуждая о высоких и недоступных господских делах.

Ближе к морю проспект стал совсем пешеходный, и вместо пирамидальных тополей по бокам стояли совсем ещё невысокие платаны со странно выглядевшей, будто пыльной, корой. Их резные листья шевелил бриз. В каждом доме на первом этаже была устроена какая-нибудь курортная услада: или кафе с открытой верандой прямо на улице, или бар, или какой-нибудь чудной магазин с разными безделками. Люди важно расхаживали толпами, не такими большими, как в мирные времена, но были, тем не менее, ярко одеты, точнее, полураздеты из-за жары. Надо было только ходить тоже уверенно по набережной, есть шашлык и пить вино, и всем своим видом показывать наслаждение — и сойдёшь за своего.

— Я в детстве по выходным в баню ходила с мамой, - рассказывала Маша, ничуть не стесняясь, а наоборот, давно приучив себя говорить прямо о наиболее стыдных и наиболее неблагополучных подробностях своей жизни. — Горячей воды дома не было, хули. Берёшь так вот тазик подмышку и идёшь через весь городок. Знакомые смотрят, а ты идёшь, тазик несёшь.

Они шли по набережной, свернули к гостевому домику Розы. Маша, оставив Сашу в своей комнате, зашла в душ и выстирала его платок. Они, раздевшись до трусов, лежали на кровати и разговаривали. Кружевные вставки по бокам на сашиных были почти незаметны.

— Ну так теперь ты расскажи историю, - сказала Маша, - а то всё я да я.

— Ну... я... - сказал Саша запинаясь, а потом так сильно покраснел, словно бы его просили рассказать о своей половой жизни. — Я, наверное, не умею рассказывать.

— Это поправимо, - заметила Маша серьёзно. — Слыхал о кружке петрашевцев? Ну, Достоевский туда ещё ходил? Петрашевский установил там простой порядок: на каждое собрание кто-то из участников готовил доклад, зачитывал его, а остальные обсуждали. После вино пили. К завтрашней встрече тоже подготовь историю, мы её обсудим и вина выпьем — мне хозяйка всучила литр, говорит, домашнее. Я попробовала — вроде ничего так.

Маша нажала на свой телефон и посмотрела время.

— А, нет. К завтрашней встрече ты уже никуда не уйдёшь, потому что начался комендантский час. Остаёшься у меня пока что, чтобы тебя патруль не расстрелял.

Саша решил развлечь Машу филологическими диковинками.

— Немцы, с которыми я работал переводчиком, делают круглые глаза, когда слышат от нас свои же словечки типа шлагбаума и бутерброда или там штангенциркуля, парикмахерской. Для них это что-то устаревшее, странное и уже неупотребительное. Все эти наши нормальные штуки они у себя называют совсем другими понятиями.

— А слово «скрупулёзный» что у них означает? — вспомнила Маша академический пример заимствований.

— Вообще-то «скрупельлос» - это по-немецки «бессовестный» или там «бесцеремонный».

— Да? А почему? — заложила Маша руки за голову, - У нас у всех — у славян, англичан, французов — «скрупулёзный» означает «тщательный». Скрупулум же. Камешек, маленькая мера римского веса. Возишься с маленьким весом, отсюда тщательность.

— В немецком суффикс «лос» означает отсутствие. — рассуждал Саша. — Видимо, немцу в слове «скрупулёзный» однозначно слышится отсутствие вот этого самого скрупула. Бесскрупульный, так сказать. Бестщательный — ну и, значит, совести нет совсем.

— Голову сломаешь, философы. Как ты с ними общаешься только? А ты знал, что смородина и смрад — это однокоренные слова?

— О! Ловко, - сказал Саша и скосил, не удержавшись, глаза на стоячие соски Маши. — Я не знал, не задумывался. Погоди-ка, тут же наверняка с нашим древним славянским передвижением гласных связь.

— Конечно, - подтвердила Маша, - Были врата, а стали ворота; был мраз, стал мороз; был враг, стал... Блядь! Стал враг.

— Получается, мы до сих пор предпочитаем употреблять старославянское слово «враг», а не нормальное русское «ворог».

— И церковнославянскую «блядь». Ты знал, что «блядь» до сих пор стоит в церковнославянских словарях? — Маша повернулась к нему всем телом и подперла локтем голову.

— Ну... Слышал. — Саша старался смотреть в потолок и никак не мог сосредоточиться на серьёзной лингвистической беседе. — Да с этим матом вообще всё странно. Зачем запрещать? Как можно запретить произносить слова? Хуйня какая-то, мракобесие и средневековье.

— Совершенно верно, коллега. Вот, например, слово «хуй», - сказала Маша и оттянула Саше трусы, откуда мгновенно выпрыгнул напряжённый герой её повествования. — Что в этом слове такого неприемлемого?

Она отвела край сашиных трусов книзу и отпустила его под мошонкой, и выжидательно смотрела Саше в глаза.

— Видимо... Видимо, грубо...

— Весомо, грубо, зримо? — повторила Маша, любознательно наблюдая за пульсацией обнажённого хуя. — Или всё-таки хуй — это всего лишь однокоренное слово к хвое. Почему хвоя — это ещё не мат, а хуй — это уже мат?

— Пошёл на хвою, - вымученно пошутил Саша, всё больше и больше пьянея от голоса Маши. — Наверное, обсценную лексику запрещают из-за её негативной эмоциональной экспрессии. Можно сказать «член» - это нейтрально окрашено.

— Смотря кто запрещает. Это же буржуазный запрет — значит, буржуазия оставляет себе свободу материться, а с рабочих, с трудящихся за мат вымогают деньги вооружённые отряды буржуазии. Кроме того, член — это не хуй, это вообще член тела. Он потянулся всеми своими членами. Она легла на кровать и с наслаждением расправила свои члены. Что ж, у них по сто хуёв на каждого, что ли? Вот моя рука — вот это тебе мой член. То есть я с членом, оказывается. А чем же тогда мы с тобой отличаемся анатомически, если и у меня член есть? Ещё скажи вместо «хуй» говорить «пенис»! Будем, русские, говорить на латыни. Пенис, гаудеамус — вот это жизнь, вот это заживём! Ювенес дум сумус. — хладнокровно сказала Маша, но потом засмеялась, —Но шутка у тебя нехвойная такая получилась. А к пизде знаешь однокоренные слова?

Она ловко стянула с себя трусы; не изменяя своей преподавательской сущности, демонстрируя вещь, которую объясняла, облегчая понимание.

— Ну... писать, - опустил длинные ресницы и промямлил Саша, вспомнил, как они день назад писали вместе на морском берегу, и хуй его заходил ходуном.

— Писать — это не мат, - задумчиво толковала Маша. — А пизда вдруг — мат. Что за жизнь!

Она вздохнула и предложила:

— Ну что, шестьдесят девять?

До Саши дошёл смысл её слов и он густо покраснел.

Они расползлись, стараясь не брыкаться, легли валетом, повернувшись набок друг к другу, и вдруг жадно припали языком к тому, что оказалось у каждого перед лицом. Долго лизали, сосали, всасывали, упражняясь, увлекаясь и забывая про всё на свете, довели себя до сладчайшего изнеможения и заснули.

Проснулись на зорьке, под горлицу поебались и пошли завтракать, потом поехали на море, и Саша, мучаясь фактом своего проживания у Маши, желая разделить с нею аренду у Розы, но не смея и не умея предложить это прямо, улучил момент и незаметно сунул несколько купюр в карман висевших на стуле джинсов, а Маша, постирав их, обнаружила и, рассвирепев, выпорола Сашу своим ремнём по голым ягодицам с долгими фиолетовыми следами. Она очень боялась малейшего покушения на то, чтобы сделать её содержанкой.

— Найзер э барровер нор э лендер би;

Фор лоун офт лузис бос итселф энд френд, - процитировала с укоризной Маша. — Не следует пренебрегать Шекспиром.

Саша учился выражать с нею самые свои потаённые мысли, не замечая, что это были, в сущности, обычные мысли, только он не привык их доверять кому-то рядом.

Так жарко проходили их счастливые дни, и однажды планета повернулась к ним автовокзалом, а потом прохладной Москвой, а потом отрезвляющей холодной осенью, и Саша, оказавшись в привычном рабочем кругу, усомнился в своём предназначении и в действительности своих летних похождений. «Я не такой, не извращенец, я нормальный, я — как все.» Он так и не позвонил Маше, ходил исправно на работу и печатал технические переводы.

И только в ноябре, когда выпал первый снег, он, идя Смоленской площадью, вдруг задержался взглядом на сталинской высотке, и ему представилось, будто это скалистая гора, а он — одинокий путник, и ему недостаточно своих глаз, чтобы смотреть на гору: надо чтобы ещё кто-то смотрел вместе с ним — только тогда гора станет ровной и понятной. Он вспомнил, как Маша Мазур ему рассказывала про советскую архитектуру и парки, и вдруг он ясно понял: вот кто смотрит вместе с ним на этот мир.

Саша вытащил телефон из тёплого кармана и позвонил Маше.

— Михалёв, тебя заждаться можно, - сказала ему она ровным голосом; она, уезжая из Благоданска, предполагала, что так будет, и потому приготовилась ждать и год, если потребуется, чтобы всё было по-честному в их жизни.

Саша с закружившейся от вездесущих снежных хлопьев головой рухнул на скамейку и заново вспоминал, как выражать свои чувства.

— Мария Валентиновна, простите, - говорил Саша. — Мне нужно было подумать.

— Ну вестимо. Два месяца оплакивать своё девство, взойдя на горы.

— Да, - согласился Саша, подумав, что он всё объяснит, сможет, и важным тоном пригласил Машу на выходных в ночной клуб на представление мальчиков-трансвеститов; он теперь не один.

Маша, положив трубку, не знала, плакать ей или смеяться. Она радовалась, что Саша принял-таки решение быть с ней, и удивлялась его смелому, хотя и экстравагантному приглашению, и уже хотела воспользоваться своим Сашей, дисциплинируя его.

220   18   +10 [2]

обмен ролей в сексе, пеггинг, женское доминирование, эдипов комплекс, необычные отношения в гетеросексуальной паре, летний отпуск, летний курорт, филологи,