Они собрались быстро — Пётр Ильич уже сидел в машине, поглядывая на часы. Катя молча села на заднее сиденье, даже не обернувшись. Михаил махнул мне рукой, и сев в машин выехал со двора. Я остался один в большом, пустом доме. Стоял посреди кухни, слушая тишину, и чувствовал, как пустота заполняет всё вокруг. Я был в полном непонимании, что делать дальше. Телефон разбит. Жена в ярости. Денег нет. Друзей — или тех, кого я считал друзьями — рядом нет. Только стены, тишина и собственные мысли, которые, казалось, издевались надо мной. Я сел за стол, уронил голову на руки и долго так сидел, пытаясь придумать, как выбраться из этой ямы, которую сам же и вырыл.

По пути в город Катя сидела, уставившись в окно. Некоторое время она молчала, переживая обиду в себе — холодную, тяжёлую, которая застряла комком в горле. Ей хотелось плакать, но слёзы не шли. Только пустота и глухое раздражение на мужа. На его тупое «тебе показалось». На его жадность. На его равнодушие, когда она рассказывала про старика. Михаил вёл машину молча, не мешая. Но когда они выехали на трассу, он, не поворачивая головы, спросил ровным, участливым голосом:

— Ну что там у вас стряслось? Ты какая-то убитая. Рассказывай.

Катя молчала ещё пару секунд, собираясь с мыслями. А потом её прорвало. Слова полились сами — горькие, обидные, перемешанные со слезами, которые наконец потекли по щекам.

— Он меня не понимает, Миш. Вообще не понимает. Я ему говорю — у нас денег почти не осталось, а он тратит на какие-то глупости. Потом телефон разбил — мой телефон, который я сама себе купила, на свои смены! — и предлагает мне свой отдать, старый, а себе кнопочный взять. Ты представляешь? Я ему жена, а он мне кнопочный телефон предлагает!

Михаил кивал, изредка вставляя «угу», «да ладно», «не переживай». Катя говорила, говорила, говорила — это была не диалог, а исповедь, поток обиды, накопившейся за последние дни. Она рассказывала, как я экономлю на ней, как жалею денег на платья, как в магазине устроил скандал из-за каких-то копеек, как вообще не ценю её, как она устала от моей жадности. Всё это было перемешано с преувеличениями, с выдуманными деталями, не состыковками, с болью, которая копилась не один день. Это был сплошной поток слов и мыслей.

Миша поддакивал, не вступая в спор, давая ей выговориться, а потом тихо сказал:

— Ну, как так можно? Такая женщина — и не ценить. Ты достойна большего, Кать.

Она взглянула на него — не ответила, но внутри что-то дрогнуло. Согрелось. Он меня понимает, — подумала она. — Наконец-то хоть кто-то понимает.

Когда они привезли Петра Ильича в клинику, Михаил помог отцу выйти, переговорил с медсестрой и вернулся в машину. Катя сидела, глядя в окно с таким видом, будто весь мир против неё. Но уже не плакала. Только смотрела пустыми глазами на проплывающие деревья.

— Ладно, — сказал он, заводя двигатель. — Чего сидеть-то грустить? Поехали, пройдёмся по ТЦ. Развеемся. Кофе попьём. А там, глядишь, и настроение поднимется.

Катя не ответила, просто молча кивнула. Но внутри уже шевельнулось любопытство. А почему нет? — подумала она. — Пусть посидит один. Муж. Может, поймёт, как это — оставаться одной. А мне... мне нужно отвлечься.

Дорога до ТЦ заняла минут тридцать. Михаил вёл машину уверенно, одной рукой держась за руль, и всё это время не замолкал — рассказывал какие-то смешные истории из своей водительской практики. Про туристов, которые путали Геленджик с Анапой и требовали довезти их до «того самого отеля с пальмами». Про женщину, которая забыла в машине ребёнка и спохватилась только на трассе. Про кота, который забрёл в салон и жил там три дня, пока хозяин не нашёлся.

Катя сначала слушала вполуха, всё ещё переживая обиду, но его голос — спокойный, чуть хрипловатый, с лёгкой усмешкой в конце каждой истории — действовал как успокоительное. Она невольно улыбнулась, когда он изобразил, как тот самый кот требовал рыбу, усевшись на приборную панель.

— Вот так, — подытожил он, паркуясь у ТЦ. — А ты говоришь, скучно у нас.

Она хмыкнула, вытирая остатки слёз, и впервые за сегодня почувствовала, что обида отступает. Не полностью, но — отступает. И что с ним так легко — мелькнуло в голове.

Когда они зашли в прохладный, пахнущий кондиционером торговый центр, она ещё держалась отстранённо, но глаза уже начинали блестеть. Огромные витрины с одеждой, обувью, сумками делали своё дело — обещали новизну, радость, что-то своё, что не связано с мужем, со скандалом, с этой дурацкой поездкой.

Михаил провёл её мимо нескольких магазинов, потом остановился, достал из кармана несколько купюр и протянул ей.

— Держи. Иди, посмотри себе что-нибудь. Джинсы, платье, что хочешь. А я в туалет схожу, ладно? Встретимся у фонтана.

Катя посмотрела на деньги, потом на него. Её рука не поднялась.

— Миш, не надо... — сказала она, и голос её дрогнул. — Я не могу... Это неудобно...

Она говорила «нет», но в глубине души, там, где ещё недавно была обида и пустота, уже разгоралось желание — взять, пойти, купить, порадовать себя. И он видел это. Он взял её за запястье, разжал пальцы и вложил купюры в ладонь. Тепло его руки, короткое, но уверенное прикосновение — и она сжала пальцы, принимая.

— Можешь, — сказал он спокойно, глядя ей прямо в глаза. — Ты заслужила. А я пошёл. Жду через полчаса.

Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа, оставив её стоять посреди прохода с деньгами в руке. Она смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри что-то сжимается и одновременно разжимается — стыд и благодарность, сомнение и предвкушение.

Что ж... раз так, — подумала она, пряча деньги в карман юбки. — Один раз живём.

Она пошла в ближайший магазин, и глаза уже начинали блестеть. Зайдя еще в пару бутиков, она так ничего и не выбрала. Всё было не то, не нравилось. Через пятнадцать минут они встретились у фонтана. В руках у Миши был небольшой белый пакет.

— Это тебе, — сказал он, протягивая его.

Она удивлённо взяла пакет, заглянула внутрь — и ахнула. Коробка. Белая, с изображением яблока. Айфон. Последняя модель.

— Миш... ты что... — она подняла на него глаза, и в них снова стояли слёзы, но теперь совсем другие. От неожиданности, от неверия, от того, что кто-то — не муж, а просто знакомый, друг — сделал такой подарок. — Это же дорого... я не могу...

— Можешь, — сказал он спокойно, с лёгкой улыбкой. — Подарок. Чтобы ты не грустила. И чтобы было чем фоткать наш отпуск.

Она выронила пакет, бросилась ему на шею и заплакала — уже от радости, от благодарности, от того, что в этой пустоте, в этой обиде кто-то протянул руку. Не с пустыми словами — с делом.

— Миша... Мишенька... спасибо, — шептала она, прижимаясь к нему. — Ты не представляешь... я так давно хотела... ты просто ангел...

Он обнял её в ответ, похлопал по спине — и в этом жесте была не только поддержка, но и что-то ещё: удовлетворение, уверенность, что он делает всё правильно. А она, чувствуя тепло его тела, думала: Это неправильно. Он чужой мужчина. Но боже, как приятно, когда о тебе так заботятся. Когда не надо доказывать, что ты достойна. Когда просто — дарят.

Но на этом подарки не закончились. Михаил взял её за руку и повёл в другой магазин — кожаных изделий. Там, на полке, она увидела тот самый чёрный портфель, о котором мечтала последние полгода. Строгий, элегантный, из мягкой чёрной кожи с золотой фурнитурой. Она даже задержала дыхание.

— Бери, — сказал Михаил, заметив её взгляд. — Тоже подарок. Заодно.

— Миш, ну что ты... это слишком... — она уже не плакала, а просто сияла, как ёлочная игрушка. — Я не могу столько принимать... Но внутри мелькнула тень: а что скажет муж? Но она тут же прогнала эту мысль. Муж сам виноват. Не жалел на меня денег — пусть другие жалеют. Я заслужила.

— Можешь, — повторил он с той же спокойной улыбкой. — Ты хорошая девушка. Тебе нужно радовать.

Катя взяла портфель, прижала к груди, почувствовала запах новой кожи — тёплый, дорогой, почти живой. И в этот момент она забыла обо всём: о разбитом телефоне, о ссоре, о муже, который остался там, на вилле, один.

Они перекусили на фудкорте — пицца, кола, лёгкие салаты. Катя уже не была заплаканной и обиженной. Она смеялась, рассказывала о своей работе, о планах, о том, как давно не чувствовала себя такой счастливой. Михаил слушал, кивал, иногда вставлял реплики — ровно столько, чтобы она чувствовала его присутствие, но не перебивал. Он дарил ей то, чего ей так не хватало: безусловное принятие. Восхищение. Внимание. А потом, допив кофе, предложил:

— Пойдём ещё куда-нибудь зайдём? Ты ж говорила, вещей хороших давно не покупала. Давай, пока время есть, подберём тебе что-то.

Катя, окрылённая подарками и таким мужским вниманием, конечно же согласилась.

Они зашли в небольшой бутик с офисной одеждой — строгие брюки, блузки, пиджаки. Катя сразу заметила светлую кофту из тонкого хлопка и чёрные брюки в обтяжку.

— Примерю? — спросила она, глядя на Михаила.

— Конечно, — кивнул он.

Она взяла вещи и скрылась за шторкой примерочной. Михаил остался ждать снаружи, разглядывая какой-то стенд с ремнями. Катя сняла топик, юбку, осталась в чёрных трусиках и лифчике. Начала натягивать кофту и в этот момент занавеска чуть отодвинулась.

— Как размер? — раздался голос Михаила. — Не жмёт? Может, помочь примерить?

Катя подняла голову и встретилась с его взглядом. Он не прятал глаз — смотрел открыто, на неё, стоящую в одних трусиках с полу-расстегнутой кофтой и лифчиком. В его взгляде не было стыда или смущения. Было восхищение. Она могла бы возмутиться. Могла бы отдёрнуть шторку. Но вместо этого внутри неё что-то щёлкнуло. Тот самый тёмный азарт, который проснулся в ней ещё на нудистском пляже, зашевелился с новой силой.

— Сама справлюсь — сказала она, не отрывая взгляда от его глаз, медленно, с вызовом, положила руки на чашечки лифчика и отодвинула их вниз. Ткань спустилась, открывая её грудь — упругую, загорелую, с твёрдыми, торчащими сосками, которые мгновенно набухли от прохладного воздуха и его жадного взгляда. Она замерла на несколько секунд, давая ему насладиться видом. Ей было приятно. Приятно чувствовать себя желанной. Приятно, что он смотрит именно так. Это моя маленькая победа, — подумала она. — Моё оружие. И я могу им пользоваться.

В её глазах горел огонь — не смущение, не страх, а чистое, откровенное желание дразнить, играть, показывать. Она улыбнулась — той самой, хищной, победной улыбкой. Затем, не торопясь, вернула лифчик на место, поправила кофту, натянула брюки, застегнула пуговицы. И только после этого, полностью одетая, вышла из примерочной.

— Кажется, размер подошёл, — сказала она спокойно, будто ничего не произошло. — Возьму.

Михаил молча кивнул. Его глаза всё ещё блестели, но он взял себя в руки. Они прошли к кассе, расплатились, и вышли из магазина. Ни слова о том, что произошло за шторкой. Но оба знали — это была не случайность. Это была игра. И они оба в неё играли.

Побродив ещё немного, они вышли из ТЦ. Катя шла, слегка покачивая бёдрами, прижимая к груди пакеты с покупками. Её лицо сияло — слёзы давно высохли, обида испарилась, уступив место эйфории от неожиданных подарков и мужского внимания. Она чувствовала себя королевой, которую наконец-то оценили по достоинству. Каждые несколько шагов она поглядывала на белый пакет, перехватывала его поудобнее, будто боялась выронить. Ветер играл её волосами, солнце светило в спину, и она чувствовала — сейчас, в эту минуту, с ней всё правильно. С ней — Миша, который понимает, дарит, заботится. А муж… муж пусть сидит один. Она не думала о нём. Не хотела думать. Радость от покупок была слишком свежей, слишком острой, чтобы портить её угрызениями совести.

Они подошли к машине, припаркованной на небольшой возвышенности, откуда открывался потрясающий вид на море. Катя остановилась, залюбовалась закатом. Пакеты поставила на капот, поправила волосы, которые растрепал лёгкий бриз.

И вдруг подул сильный, порывистый ветер — южный, тёплый, но неожиданно резкий. Он налетел со стороны моря, взметнул песок, зашелестел листвой — и задрал её короткую юбку. Ткань взлетела вверх, открывая длинные, загорелые ноги, и выше —трусики, едва прикрывающие ягодицы.

Миша подходил к машине с другой стороны и успел заметить эту картину. Он не сказал ни слова. Только усмехнулся уголками губ и продолжил путь, открывая багажник.

Но они были не одни. В нескольких шагах от машины шли трое мужчин — местные, судя по загорелым лицам. Они тоже заметили. Их взгляды прилипли к Кате, к её ногам, к мелькнувшему белью. Один из них, молодой, с короткой стрижкой, быстро достал телефон. Но прежде чем нажать на кнопку, он вопросительно посмотрел на Михаила. Тот стоял у багажника и всё видел. Их взгляды встретились. Михаил медленно, с лёгкой усмешкой, кивнул. Разрешил.

Мужик удовлетворённо хмыкнул, поднял телефон и сделал пару быстрых кадров. Катя, всё ещё не понимающая, что происходит за спиной, поправила юбку, подхватила пакеты и села в машину. Довольная. Счастливая. Не подозревающая, что её «случайность» только что стала чьим-то вечерним развлечением — и что Михаил это одобрил.

Миша сел за руль и завёл двигатель. Они поехали забирать Петра Ильича из клиники. Катя всю дорогу щебетала — показывала покупки, примеряла портфель на коленях, строила планы, куда его понесёт. Её голос звенел, лицо сияло. Но где-то глубоко, на дне, оставалась лёгкая, почти невидимая тень. А что же это всё значит? И должна ли я ему что-то за это? — пронеслось в голове. Но она тут же прогнала эту мысль. Ничего я никому не должна. Это подарки. Просто подарки. Он хороший человек. Захотел помочь. Она сжала в руке новый айфон, почувствовала гладкий, холодный корпус, и улыбнулась. В этот момент всё было правильно.

Миша вёл машину молча, а потом, будто невзначай, начал разговор.

— Слушай, Кать, — сказал он, не поворачивая головы. — Меня тут один момент беспокоит. Ты вчера так резко отцу сказала.... Он старый человек, ему обидно. Я понимаю, эмоции, всё такое... но нехорошо получилось.

Катя вздохнула. Да, она была на взводе, наговорила лишнего. Старик, конечно, противный, но называть его мудаком в лицо — перебор.

— Ты прав, — сказала она тихо. — Я погорячилась.

— Вот и я о том же, — продолжил Михаил, и в его голосе появилась новая, вкрадчивая нотка. — Я думаю, тебе нужно извиниться. Но не просто так, словами. А как-то... по-особенному.

Она нахмурилась, не понимая.

 — В смысле — по-особенному?

Его рука, лежавшая на подлокотнике, плавно переместилась и легла на её колено. Лёгкое, почти невинное прикосновение. Но она почувствовала — это не случайность.

— Нууу, — сказал он, и голос его стал ниже, — устроила бы для нас небольшое представление. Что-то типа... стриптиза... или чего по-горячее... Чтобы старик порадовался. Чтобы он почувствовал, что его ценят.

Катя отдёрнула ногу, как от ожога.

— Ты с ума сошёл? — выпалила она. — Раздеваться перед твоим отцом? Это... это ненормально!

— А что в этом такого? Ты же на нудистском пляже была, считай это тоже самое, только зрителей меньше. — сказал он, улыбнувшись.

— Это другое! Я не хочу! — прибавив голос, ответила она.

— Ну, как хочешь, — спокойно пожал он плечами. — Тогда, наверное, придётся подарки вернуть. Айфон, портфель... Они недешёвые.

Она замолчала, вцепившись пальцами в подлокотник. Вернуть? Новый айфон, о котором она мечтала. Портфель, который искала полгода. Снова остаться с разбитым телефоном и пустыми руками?

— Это шантаж, — сказала она глухо.

— Нет, — спокойно ответил Михаил. — Это справедливость. Ты обидела человека. А он уже в возрасте. Я же не прошу ничего криминального. Просто... постоять немного. Показать. Муж всё равно не узнает.

Он замолчал, давая ей время. Катя сидела, глядя в окно на тёмные силуэты деревьев, и чувствовала, как внутри разрывается на части. Одна половина кричала — это унизительно, это неправильно. Другая шептала — а что ты теряешь? Ты уже делала это с другими. Чем этот старик хуже?

— Я подумаю, — сказала она наконец.

— Я не тороплю, Кать. Подумай. Время есть. Но, знаешь... отца надо уважать. А ты девушка красивая, смелая. Я в тебя верю.

Через несколько минут они подъехали к клинике. Пётр Ильич уже ждал на скамейке у входа, опираясь на трость. Забрался на заднее сиденье, кряхтя, и они поехали обратно на виллу. Дорога домой тянулась через тёмный, густой лес. В салоне играла тихая музыка. Катя сидела на переднем сиденье, сжимая в руке новый айфон, и смотрела в окно. В голове крутились слова Михаила — «жест», «показать», «муж не узнает». И противное, липкое чувство, что она уже согласилась. Мысленно. Внутри.

Вдруг Пётр Ильич завозился на заднем сиденье.

— Миш, останови-ка, — сказал он. — Надо выйти. По-маленькому.

Михаил кивнул, свернул с трассы на узкую, едва заметную грунтовку, уводящую в лес. Проехав метров пятьдесят, заглушил двигатель. Вокруг стало тихо — только стрекот сверчков и шум ветра в кронах.

— Давай, батя, я подожду, — сказал он.

Пётр Ильич кряхтя выбрался из машины, опираясь на дверцу, и, шаркая ногами, скрылся в кустах. Через несколько секунд оттуда донеслось журчание.

Михаил повернулся к Кате.

— Ну что, красавица? — спросил он тихо, вкрадчиво. — Надумала?

Она молчала. Смотрела на свои руки, сжимающие айфон. Потом медленно подняла глаза.

— Я не знаю... — прошептала она. — Это... очень грязно. Он же старый...

— А подарки? — мягко перебил Михаил. — Всё отдавать придётся. Ты же не хочешь?

Катя закусила губу. Нет, не хочу.

— Это... это нечестно, — выдохнула она.

— А жизнь вообще нечестная, — пожал плечами Михаил. — Ты просто покажешь. Никто тебя трогать не будет. Я обещаю. Просто... маленькое шоу. Для пожилого человека, который тебя уже видел, — он усмехнулся, вспомнив историю в холле. — Ты сама говорила, что тебе не жалко. Ну?

Катя закрыла глаза. В голове закрутились мысли, одна за другой, оправдывая, уговаривая, обеляя. Муж сам виноват. Не жалел на меня денег — не оказалась бы тут… К том же, никто не знает… Просто... шоу…

Она открыла глаза.

— Только... только шоу, — сказала она твёрдо. — И ничего больше. Только смотреть. Договорились?

— Договорились, — кивнул Михаил, и уголки его губ поползли вверх.

Она откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. Внутри всё кипело — страх, стыд, возбуждение, отвращение. Всё смешалось в один горячий, липкий ком. Она начала медленно, почти неосознанно, гладить себя через ткань топа. Потом пальцы сами потянули ткань вверх.

Топ поднялся, открывая живот, потом рёбра, потом грудь в кружевном лифчике. Она замерла.

— Не могу, — прошептала она, не открывая глаз. — Не могу.

— Можешь, — спокойно сказал Михаил. — Ты уже почти сделала. Просто продолжай.

Она вздохнула, закусила губу и, не спеша, завела руки за спину, расстегнула застёжку. Лифчик упал на сиденье, открывая грудь. Сразу стало холодно — не от воздуха, от осознания. Она чувствовала его взгляд. Жадный, горячий, раздевающий.  Всё равно уже поздно, — подумала она. — Отступать некуда.

Она прикрыла глаза, провела пальцами по соскам — они сразу стали твёрдыми, набухли. Почувствовала, как низ живота наполняется теплом. Затем её руки скользнули ниже. Приподняв попу, она стянула трусики — тонкое кружево скользнуло по бёдрам, по коленям, упало на пол машины. Теперь она была полностью обнажена — только короткая юбка, задравшаяся на бёдра, и топ, который она так и оставила поднятым. Пальцы опустилась между ног, пальцы нашли влажную, горячую плоть и начали двигаться — сначала медленно, круговыми движениями, массируя клитор, погружаясь внутрь, лаская себя. Другая рука легла на грудь, сжимая её, теребя сосок, заставляя его становиться ещё твёрже. Стыд отступал, уступая место чему-то другому — тёмному, животному, требовательному. Она приоткрыла рот, и из груди вырвался первый, тихий стон.

Миша, сидевший рядом, не мог оторвать взгляд. Его член давно уже стоял, распирая шорты.  Он быстро расстегнул их освобождая свою плоть. Член выскочил наружу — твёрдый, пульсирующий, с блестящей от смазки головкой. Он взял его в руку и начал медленно, ритмично двигать кистью, не отрывая глаз от Кати, от её пальцев, скользящих в собственном теле. Катя, открыв глаза и увидя это, застонала громче. Её движения ускорились, пальцы работали активнее, смазка текла по ним, по бедру, оставляя влажные следы на сиденье. Она чувствовала, как приближается к краю, но не хотела кончать — не сейчас, не одна. Она хотела растянуть это удовольствие. Заметив это, протянул руку к Кате, взял её за запястье и положил её ладонь на свой член. Её пальцы машинально сжали горячую, твёрдую плоть и начали двигаться — вверх-вниз, ритмично, в такт её собственным движениям.

В этот момент из кустов, поправляя штаны и застёгивая ширинку, вышел Пётр Ильич. Он шаркал ногами, отряхивал руки, и не сразу понял, что происходит. Подошёл к машине, открыл дверцу, чтобы сесть — и замер. Перед ним сидела обнажённая Катя. Её пальцы были между ног, грудь — открыта, глаза закрыты, рот приоткрыт в беззвучном стоне.

Он открыл переднюю дверь и сказал:

— Вау... — выдохнул старик, и в его голосе смешались шок и восторг. — Какая красота... А что тут у вас происходит?

Михаил повернул голову к отцу:

— Катя решила сделать тебе подарок, батя. В качестве извинений за вчерашние слова. Маленькое представление. Только для нас.

Пётр Ильич перевёл взгляд с сына на Катю. Она, казалось, не замечала их — или не хотела замечать. Её пальцы всё так же двигалась между ног, входили и выходили из влажной, горячей плоти. Она была в своём мире, мире чистого, безудержного наслаждения, и ей было всё равно, кто смотрит.

— Такие извинения я одобряю — сказал он, засмеявшись.

Он не стал терять время. Дрожащими, но цепкими пальцами он расстегнул пуговицу на брюках, стянул их вместе с семейниками, открывая своё «хозяйство». Оно было не впечатляющим — дряблым, вялым, густо поросшим седыми волосами, свисавшим между тощих бледных бёдер. Он взял его в руку, сжал, начал надрачивать — но член оставался в лежачем состоянии, не желая подчиняться старческой похоти. Пальцы двигались по вялой плоти, пытаясь разбудить её, но она не реагировала.

Другой рукой Миша взял её грудь, сжал, грубо, почти больно, тиская мягкую плоть, теребя сосок, заставляя его становиться ещё твёрже. Катя застонала — громче, откровеннее.

Это продолжалось не долго и он кивнул отцу, чтобы тот подошёл ближе. Старик, не веря своему счастью, придвинулся, и его руки, морщинистые, покрытые пигментными пятнами, накрыли её грудь. Он начал мять её — неумело, жадно, как ребёнок, дорвавшийся до сладкого. Пальцы сжимали упругую плоть, гладили соски, сдавливали их, заставляя набухать. И под этими прикосновениями, под этим зрелищем — молодая, прекрасная женщина, отдающаяся его старым рукам — член Петра Ильича начал потихоньку, неохотно, но набухать. Тяжелел, поднимался, превращаясь из вялого отростка в подобие того, чем он был когда-то, в молодости.

Михаил, заметив это, тихо сказал Кате:

— Помоги отцу. Видишь же, как он старается и кивнул в его сторону.

Катя, всё ещё погружённая в свои ощущения, медленно повернула голову в сторону старика. Помочь? Ему? Она посмотрела на старика. Тот стоял, приоткрыв рот, его морщинистые руки дрожали, сжимая её грудь. Его член, полустоячий, блестел влагой на кончике. Отвращение поднялось комком к горлу. Он был старым, дряблым, пахнущим мочой и потом. Как можно трогать это? Но тут же следующей мыслью пронеслось Я должна.

Катя зажмурилась. Сделала глубокий вдох. И протянула руку. Пальцы коснулись его члена — тёплого, живого, покрытого седыми волосами. От прикосновения кожа покрылась мурашками. Боже, какой он страшный, — пронеслось в голове. Но рука не отдёрнулась. Она обхватила его — неуверенно, брезгливо, но — обхватила.

— Вот так, — одобрительно сказал Михаил. — Молодец.

Она начала двигать рукой. Медленно, неуверенно, привыкая к необычной форме, к необычному ощущению. Пальцы скользили по дряблой, морщинистой коже, чувствовали под ней твёрдый ствол, пульсирующие вены. И от этого прикосновения он становился твёрже. Пётр Ильич застонал — высоко, по-стариковски, почти жалобно. Его рука снова легла на её грудь, сжимая, лаская, не веря своему счастью. Катя чувствовала его пальцы — холодные, сухие, с жёсткими ногтями — на своей коже, и внутри поднималась новая волна. Не только отвращения. А чего-то ещё. Тёмного, запретного, постыдного.

Мне это нравится, — осознала она с ужасом. — Мне нравится, что он смотрит. Что я могу это сделать. Что я нужна даже ему.

Она посмотрела прямо в глаза старика. В его взгляде не было ничего, кроме голодной, животной благодарности. И в этом взгляде, в этой власти над ним, в том, что она заставляет его член наливаться кровью — было что-то опьяняющее. Она ускорила движения. Пальцы работали быстрее, увереннее, сжимая у основания, проводя по всей длине, задерживаясь на головке. Она чувствовала, как он пульсирует в её руке, как становится твёрже с каждым движением.

Спустя некоторое время, когда воздух в салоне уже стал тяжёлым, влажным от их дыхания и запаха разгорячённых тел, Миша первым почувствовал приближение развязки. Его член в руке Кати стал твёрже, чем сталь, головка набухла до предела, вены вздулись. Он замер, закусил губу, и с глухим, сдавленным рыком кончил. Горячая, густая сперма брызнула на её пальцы, на его собственный живот, на обивку сиденья. Он тяжело дышал, несколько секунд приходил в себя, но времени терять не собирался.

Немного вытерев сперму с живота, перегнулся через подлокотник и запустил свою ладонь между ног Кати. Его пальцы — грубые, сильные, с мозолистыми подушечками — накрыли её влажную, горячую киску. Он не стал церемониться. Два пальца вошли внутрь, третий нашёл клитор и начал работать — быстро, жёстко, без нежности, так, как умеют только мужчины, знающие, что женщине нужно именно это в моменте предельного возбуждения. Влага текла по его пальцам, делая каждое движение скользким, хлюпающим, неприличным. Катя вскрикнула — не от неожиданности, а от переполняющего её ощущения. Внутри неё уже всё кипело, она была на грани последние несколько минут, и теперь, с этой грубой, уверенной стимуляцией, волна накрыла её с головой. Она застонала — громко, отчаянно, не сдерживаясь, не стесняясь ни Петра Ильича, ни леса вокруг, ни всей этой безумной ситуации. Её пальцы, всё ещё державшие член старика, сжались с удвоенной силой, инстинктивно, в такт сокращениям её собственных мышц.

Пётр Ильич, видя и слыша это, удвоил усилия. Его морщинистые, дрожащие руки мяли её грудь с какой-то старческой, но неистовой жадностью. Он сжимал соски, тянул их, крутил, заставляя Катю стонать ещё громче. Его член, который ещё несколько минут назад был вялым, теперь стоял полностью — не такой твёрдый, как у сына, не такой большой, но живой, пульсирующий, тёплый в её ладони. Она чувствовала, как под кожей бьётся кровь, как набухает головка, как из крошечного отверстия на кончике выступает прозрачная капля предсеменной жидкости.

И она кончила. Взрыв, который копился всё это время, наконец, вырвался наружу. Её тело выгнулось дугой, спина оторвалась от сиденья, голова запрокинулась, рот открылся в беззвучном крике. Внутренние мышцы сжались вокруг пальцев Михаила с такой силой, что он на мгновение замер, чувствуя, как её оргазм пульсирует, волна за волной, выжимая из неё последние соки. Она кончала долго, мучительно сладко, и всё это время её рука продолжала сжимать член Петра Ильича, не отпуская, как будто он был якорем, удерживающим её в этом мире.

Когда последние судороги утихли, Катя открыла глаза. В них стояли слёзы — не боли, не стыда, а облегчения, освобождения, какой-то животной, первобытной благодарности. Она перевела взгляд на Петра Ильича — старик смотрел на неё в упор, его глаза блестели в полумраке, губы были приоткрыты, дыхание тяжёлое.

— Умница, — одобрительно сказал старик.

Катя не сказала ни слова. Просто переключила внимание. Она обхватила одной рукой его свисавшие яйца, а второй его член и её пальцы, всё ещё мокрые от её собственной смазки и спермы Михаила, начали двигаться — быстро, ритмично, умело. Она знала, что нужно делать. Сжимать у основания, проводить по всей длине, задерживаться на головке, крутить, давить, ласкать. Его руки вцепились в её грудь, уже не лаская, а просто держась за неё, как за спасательный круг.

Долго ждать не пришлось. Старик был слишком возбуждён, слишком долго лишён такого внимания. Через минуту, может, меньше, он дёрнулся, выгнулся, и из его члена вырвалась струя спермы — густая, желтоватая, с резким, неприятным запахом, который мгновенно заполнил салон. Она ударила Кате на руки, на её пальцы, на запястья, потекла по коже, капая на сиденье. Пётр Ильич кончал долго, мучительно, с хриплыми, прерывистыми стонами, и Катя терпеливо ждала, не убирая руки, пока последние капли не упали на её ладонь.

Наступила тишина. Только тяжёлое дыхание троих людей нарушало покой ночного леса.

Пётр Ильич первым нарушил молчание. Он вытер лоб тыльной стороной ладони и, глядя на Катю с какой-то новой, почти уважительной благодарностью, сказал:

— Ну, извинения принимаю. Полностью. Всё забыто, дочка. Всё прощено.

Он натянул штаны, кое-как застегнул ширинку, дрожащими пальцами поправил ремень. Катя молчала, глядя на свои испачканные руки. Потом, не говоря ни слова, взяла салфетку из бардачка, вытерла их, вытерла сиденье. Натянула трусики, поправила топ, опустила юбку. Пётр Ильич открыл дверцу, кряхтя, сел на заднеесиденье. Михаил, уже успевший прийти в себя, застегнул шорты, вытер руки и завёл двигатель. Машина тронулась с места, выезжая на трассу. Катя сидела глядя в окно на тёмные силуэты деревьев. Она была пуста. И в этой пустоте не было ни стыда, ни сожаления, ни радости. Было только странное, холодное спокойствие. И где-то глубоко, на самом дне, едва заметная, но настойчивая мысль: «А ведь я могла бы потребовать больше. За такое шоу».

Она закрыла глаза и откинулась на спинку, чувствуя, как машина уносит её обратно — к вилле, к мужу. Но теперь это было не важно. Теперь она знала, что есть люди, которые понимают. И ценят.

Они вернулись на виллу уже затемно. Фары выхватили из темноты калитку, кусты роз, и силуэт Руслана, курившего на террасе. Машина остановилась, мотор заглох. Катя выпорхнула первой — с пакетами, с новым портфелем, с сияющим, несмотря на поздний час, лицом. Руслан поднялся ей навстречу, кивнул, затягиваясь сигаретой.

— О, с обновками? — спросил он, окидывая взглядом её.

— Ага! — Катя подошла ближе, достала из пакета чёрный портфель, покрутила перед ним. — Смотри, какой красивый! Давно такой хотела. И это еще не всё.

Она демонстративно, с каким-то вызывающим удовольствием, показывала покупки ему — одному, второму, третьему. Я стоял в дверях дома и смотрел на это представление. Она не взглянула на меня ни разу. Не сказала ни слова. Я был призраком на собственном пороге.

— Откуда такое богатство? — спросил Руслан, рассматривая портфель.

— Миша подарил, — ответила Катя, и в её голосе мелькнула едва заметная гордость, смешанная с вызовом. — Просто так, от души.

Я почувствовал, как внутри кольнуло. Просто так? С какой стати? Я перевёл взгляд на Мишу — тот стоял чуть поодаль, закинув руку на дверцу машины, и наблюдал за этой сценой с лёгкой, едва заметной усмешкой. Наши глаза встретились. Он не отвёл взгляд.

Потом она поднялась в комнату, и я слышал, как она раскладывает вещи, поёт что-то себе под нос. Я поднялся следом, вошёл в комнату, закрыл дверь.

— Кать, — спросил я тихо. — Это правда Миша тебе всё это купил?

Она не обернулась, продолжая вешать кофту в шкафу.

— Ага.

— И сколько это стоит?

— Неважно, — отрезала она. — Он сам предложил. Я не просила.

— Но я спросил, сколько.

Она резко повернулась. В глазах — холод, который я уже начинал узнавать. Тот самый, от которого хотелось провалиться сквозь землю.

— А тебе какая разница? — её голос стал выше, в нём появились металлические нотки. — Всё равно ты ничего не покупал. Ты вообще никогда ничего не покупаешь.

Я открыл рот, чтобы возразить, но она перебила:

— Знаешь что? Не порти мне настроение. У меня был хороший день. Впервые за долгое время — хороший день. Пожалуйста, хотя бы сегодня не начинай.

Она отвернулась и хлопнув дверью вышла. Я стоял посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки, но продолжать скандал не хотел. Вечером я лёг на своей половине кровати, чувствуя, как между нами снова выросла стена. Я хотел спросить ещё что-то — про айфон, про то, почему чужой мужчина дарит моей жене дорогие подарки, — но она повернулась ко мне, и я увидел её лицо. Усталое, закрытое, с каменным выражением. Вопрос застрял в горле.

— Я спать, — сказала она и отвернулась к стене.

А я лежал в темноте и слушал её дыхание. Ровное, спокойное, глубокое — она уснула почти мгновенно, как будто внутри неё не было ни тревог, ни сомнений, ни этой тяжёлой пустоты, которая разъедала меня изнутри. А я не спал. Смотрел в потолок, на котором отражался свет уличных фонарей, и думал. О том, как мы дошли до этого. О том, кто виноват. О том, есть ли путь назад.

Я прокручивал в голове вечер: её сияющее лицо, когда она показывала подарки, её голос, когда она сказала «Миша подарил», ту лёгкую, едва заметную усмешку, которая мелькнула на её губах, когда наши взгляды встретились.

Я повернул голову, посмотрел на её спину, на изгиб плеча, на рассыпавшиеся по подушке волосы. Она была здесь, рядом, но между нами уже выросла стена — невидимая, холодная, непробиваемая. Я мог протянуть руку и коснуться её, но знал — это ничего не вернёт. Она будет спать дальше. А я буду лежать и слушать, как рушится всё, что мы строили.

На следующий день Катя проснулась рано. Солнце только начинало освещать шторы, и она лежала, глядя в потолок, и чувствовала странную тяжесть внутри. Не стыд — нет, стыд притупился. Не радость — радость была какой-то пустой. В голове крутились обрывки вчерашнего: его дрожащие руки на её груди, запах старческого тела, её собственные пальцы, сжимающие чужой член. И — оргазм. Тот самый, который вырвался из неё вопреки отвращению.

Что я сделала? — пронеслось в голове. Но ответа не было. Только глухое, тягучее чувство, что она перешагнула черту. И назад дороги нет. Разве оно стоило того? Она повернула голову и на стуле лежали ее «подарки». Новенькие, красивые, её. Она провела рукой по лицу, отгоняя мысли. Не сейчас. Не надо сейчас об этом думать. Встала, надела купальник и вышла на балкон. Легла на лежак, уставилась на море. Солнце припекало, ветер играл волосами. Ей не хотелось ни разговаривать, ни спорить, ни оправдываться. Ей хотелось просто сидеть и не думать.

Утром я проснулся, повернув голову увидел, что её рядом не было. Кровать пуста, простыни остыли. Я накинул футболку, вышел на балкон. Она сидела на лежаке, поджав колени к груди, и смотрела на море. На ней был бикини, солнце только начинало припекать, ветер играл её волосами.

Я подошёл, остановился за её спиной.

— Можно? — спросил я тихо, показывая на край лежака.

Она не ответила. Не кивнула. Просто чуть подвинулась, освобождая место. Я сел, чувствуя себя провинившимся школьником. Несколько минут мы молчали. Только чайки кричали где-то внизу, и море шуршало галькой.

— Кать, — начал я, и голос мой звучал хрипло, непривычно. — Нам нужно поговорить.

Она по-прежнему смотрела вдаль.

— Я вижу, что происходит. И мне кажется... может, нам стоит закончить поездку? — Я сглотнул, чувствуя, как тяжело даются слова. — Собрать вещи и уехать домой. Потому что то, что сейчас творится между нами... это уже не отношения. Это какая-то война. Я не узнаю тебя. И себя не узнаю.

Она медленно повернула голову. В её глазах не было злости, но и тепла тоже не было. Была усталая, настороженная внимательность.

— Домой? — переспросила она. — Сейчас? В середине отпуска?

— А какой смысл в отпуске, который нас друг от друга отдаляет? — возразил я. — Мы же ругаемся каждый день. Ты со мной почти не разговариваешь. Только что на меня не кричишь. Я чувствую себя... не знаю... врагом каким-то. Я не понимаю, что происходит.

Она замолчала, отвернулась. Ветер растрепал её волосы, и она машинально убрала их за ухо.

— Я знаю, — сказала она тихо. — Знаю, что сейчас всё...как-то не так. Но я пока не готова возвращаться. Ты понимаешь?

— Не готова? — я почувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. — К чему не готова? К нормальной жизни?

— Не начинай, — устало ответила она. — Просто... послушай. Мне здесь действительно хорошо, — она сделала паузу — Впервые за долгое время. Дома — работа, быт, вечное «надо», «должна», «успей». А здесь... я просто живу. Дышу. Чувствую, что я есть.

Она не смотрела на меня. Говорила в пространство, будто рассуждала сама с собой.

— Я не хочу уезжать, — сказала она твёрдо. — Не сейчас. Только не домой, где опять всё по кругу.

— Ты же сам хотел эту поездку, — добавила она. — Сам уговаривал меня поехать. Помнишь? «Отдохнём, развеемся, на море посмотрим». А теперь — уезжать? Всё бросить?

Я сжал зубы. Она была права в одном — я действительно хотел эту поездку. Но не такой. Не такой, где она спит с другими. Не такой, где я боюсь спросить, куда она уехала вчера и зачем эти подарки.

— Давай ещё немного побудем, — сказала она спокойно, с той усталой твёрдостью, которая говорила: «это не обсуждается». — А там... посмотрим. Что будет, то будет.

— Посмотрим? — переспросил я. — То есть ты даже не знаешь, когда хочешь уехать?

— Не знаю, — пожала она плечами. — Неделя? Полторы? Может, ещё в другие места съездим. Руслан умеет организовывать, он много чего предлагал.

Она потянулась, зевнула, будто говорила о погоде. И в этом будничном жесте, в этой полнейшей неозабоченности моими чувствами, я понял окончательно — я не управляю ситуацией. И никогда больше не буду. Я плыву по течению, которое она выбрала. И ладно бы ещё я сам — но это течение несло её, а меня просто тащило за ней, как щепку, навязанную, ненужную, но полезную для виду. Она не хотела уезжать. Она хотела остаться. И не потому, что любит меня. А потому, что здесь ей было хорошо. Без меня.

— Ладно, — сказал я.

Она не ответила. Просто снова отвернулась к морю, подставив лицо солнцу. Я постоял ещё секунду, глядя на её затылок, на родинку на шее, которую целовал сотни раз, и понял, что, кажется, больше никогда её не поцелую. Не потому, что не смогу — а потому, что она не захочет. Или я разучусь. Или между нами теперь всегда будет это — стена, отчуждение и её взгляд, проходящий сквозь меня, будто меня нет.

Я вернулся в комнату, сел на кровать и долго смотрел на наши чемоданы, стоящие в углу. Я мог бы их собрать. Мог бы уехать один. Но что бы это дало? Скандал, крики, обвинения — и она осталась бы здесь. С ними. Без меня.

Я лёг на спину, прикрыл глаза и почувствовал, как внутри всё обваливается. Не сразу, не с грохотом, а медленно, как песок в часах, которые кто-то перевернул. И я не знал, как их остановить. И было ли это вообще нужно.

После разговора на балконе мы ещё несколько часов существовали в какой-то странной, призрачной параллельной реальности. Мы вроде бы помирились — разговаривали, даже иногда шутили — но холод в её ответах никуда не исчез. Он был в том, как она отворачивалась, когда я подходил. В том, как она убирала руку, если я случайно касался. В том, как её улыбка гасла, стоило мне войти в комнату. Я чувствовал себя призраком, которого терпят из вежливости, но не ждут. К обеду я не выдержал.

— Пойдём прогуляемся, — предложил я. — Вдвоём. Просто… посидим где-нибудь у моря.

Она посмотрела на меня — без энтузиазма.

— Ладно, — ответила она.

Мы спустились к тропинке, ведущей к берегу. Шли молча. Она — чуть впереди, я — сзади, как часто бывало в последнее время. Смотреть на её затылок, на покачивание бёдер, на то, как она перебирает волосы, было привычно и больно одновременно. Я хотел взять её за руку, но не решился.

— Красиво здесь, — сказал я, чтобы нарушить тишину.

— Ага, — ответила она.

И снова молчание. Спустя минут 20 такой «прогулки» мы дошли до небольшого парка и сели на скамейке, кушая мороженное.

— Слушай, — начала она, не глядя на меня. — Помнишь, в Сочи… у нас были те «игры»? — она сделала кавычки пальцами. — На нудистском пляже. Потом с теми парнями.

Я замер. Внутри всё оборвалось. Помню ли я? Я помнил каждую секунду. Каждое её прикосновение к другим. Каждый взгляд, который она дарила не мне.

— Помню, — сказал я осторожно.

— Почему мы это забросили? — спросила она как будто между делом, поправляя волосы.  — Мне казалось, тебе нравилось. Тогда. Вначале.

Я смотрел на неё, не веря своим ушам. О чём она говорит? Она что, хочет вернуться к этому?

— С чего такие мысли? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Мы же… мы тогда сами решили, что хватит. Что это опасно для семьи.

— Опасно? — она подняла на меня глаза. В них не было вызова. Было любопытство. И какая-то странная, пугающая меня отстранённость.

— А тебе разве не нравилось? Я помню, как ты хотел, чтобы я разделась на пляже. Ты тогда говорил, что это возбуждает тебя. Что ты гордишься мной.

 Я почувствовал, как краснею. Стыд смешивался с растерянностью и страхом. Она права. Я был инициатором. Я хотел этого. Но тогда — тогда казалось, что всё под контролем. А теперь…

— Я передумал, — сказал я. — Я понял, что это… это разрушает нас. Ты изменилась. Я тебя не узнаю. И это пугает.

Она отвела взгляд, уставилась на море.

— Я не изменилась, — сказала она тихо. — Я просто… Мне кажется, если бы мы не остановились, мы могли бы…

— Что? — перебил я. — Что «могли бы»? Продолжать спать с другими?

— А что в этом плохого, если нам обоим нравится? — спросила она спокойно, без агрессии, без надрыва. Просто — констатируя факт.

Я смотрел на неё и не узнавал. Кто эта женщина? Где моя застенчивая жена, которая стеснялась снять топ на пляже? Где та, кто плакала от стыда, когда я впервые предложил нудистский пляж? Она смотрела на меня своими большими, спокойными глазами, и в них не было ничего — ни сожаления, ни страха, ни любви. Только… спокойствие. Спокойствие человека, который уже всё решил.

А я? Я чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Она изменилась. Не потому, что я её толкнул к этому. А потому, что ей понравилось. И теперь — теперь она хочет продолжения. Без меня. Или с моим молчаливым согласием?

— Ты серьёзно? — спросил я, всё ещё надеясь, что она скажет «шучу».

— А ты не хочешь? — ответила она вопросом на вопрос.

Честно? Я боялся себе признаться. Меня заводило, когда на неё смотрели другие. Это было так… грязно и так сладко одновременно. Но цена оказалась слишком высокой. Теперь она говорила об этом как о чём-то обыденном, как о смене работы или покупке новой вещи.

— Нет, — сказал я. — Не хочу. Я хочу нас. Только нас. Как раньше.

Она молчала. Долго. Потом вздохнула.

— Как раньше уже не бдет, — сказала она, поднимаясь со скамейки. — Пойдём обратно.

Мы шли обратно молча. Я смотрел на её спину и понимал — стена между нами стала толще, выше. Она не злилась. Не обвиняла. Она просто… ушла. Ушла туда, куда я за ней не мог последовать. В мир, где секс — это игра, где муж — это не центр вселенной, а один из многих. Где её желания — главное, а мои страхи — её не касаются. И самое страшное — я знал, что отчасти сам виноват. Я разбудил в ней это. Я хотел, чтобы она раскрепостилась. И она раскрепостилась. Слишком сильно. Слишком далеко. Теперь поезд ушёл, и я не мог его догнать.

Вернувшись на виллу, она сразу ушла в душ, а я сел на кровать, уставился в стену и долго сидел так, чувствуя, как внутри зреет что-то тяжёлое, безысходное, похожее на похороны. Похороны наших отношений. Которые ещё не закончились, но уже не имели смысла.

Под вечер приехал Миша с отцом. Они вышли из машины с какими-то пакетами, веселые и довольные. Михаил похлопал отца по плечу и объявил:

— У нас хорошая новость! Отца выписали! Анализы в норме, процедуры закончены. Давайте отметим!

Пир был недолгим в приготовлении, но щедрым. Я с Русланом жарил сосиски на мангале, переворачивал шкворчащие куски. Катя сидела за столом — и я заметил, что она очень увлечённо, почти интимно, о чём-то болтала с Петром Ильичом. Наклонялась к нему, слушала внимательно, улыбалась. Смеялась над его шутками. И в этом не было той брезгливости, того отвращения, что ещё недавно искажало её лицо. Старый козёл, которого она на дух не переносила, вдруг превратился в милого собеседника.

Я не знал, с чем это связано. Может, с тем, что он последние дни с нами. Может, она просто устала враждовать. А может, между ними что-то произошло, пока меня не было. Я не спрашивал. Я уже боялся спрашивать. Правда могла оказаться слишком тяжёлой.

В честь торжества Михаил выставил на стол огромную бутылку чачи — мутную, пахнущую виноградом и спиртом.

— За отца! — провозгласил он, разливая по стаканам.

— За здоровье! — подхватили мы.

Пили все, кроме Петра Ильича — ему врачи запретили. Мы не заставляли. Пили довольно быстро — чача оказалась мягкой на вкус, но коварной. Она забиралась в голову незаметно, убаюкивая бдительность. Сначала я чувствовал приятное тепло, потом язык начал заплетаться, потом мир стал чуть более размытым и дружелюбным.

Во время застольной беседы Руслан, который тоже был уже изрядно под градусом, вдруг предложил:

— Слушайте, а чего мы всё на пляже да на пляже? Может, сходим в горы? Там такие места есть — с обрывов видно всё побережье. Красотища неописуемая. Я знаю одну тропу, в заброшенный домик лесника. Переночевать можно, с палатками. Устроим мини-поход.

Катя, до этого уже начавшая клевать носом, вдруг оживилась. Её глаза заблестели, лицо прояснилось.

— В горы? — переспросила она, и в голосе появился тот самый, детский восторг, который я так давно в нём не слышал. — Я давно хотела, так давно! Ещё с детства мечтала — но всё некогда было. А тут такой шанс!

Она захлопала в ладоши, и в этот момент я увидел ту девушку, на которой женился — живую, искреннюю, способную радоваться простым вещам. Но видение быстро померкло, как только она перевела взгляд на меня и улыбка сползла с её лица.

Алкоголь делал своё дело. Мы были уже сильно пьяны. Я видел, как Катя покачивается, как её глаза слипаются, как язык заплетается даже на простых фразах. Она пыталась поддержать разговор, но каждое слово давалось с трудом.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Наверное, нам пора.

Я взял её за руку, помог встать. Она опёрлась на меня, но тут же дёрнулась, будто обожглась.

— Я сама, — пробормотала она, отстраняясь.

Я всё же обнял её за плечи, чтобы она не упала. Она сначала сопротивлялась — упиралась, бормотала что-то неразборчивое — но сил не хватало. Она сдалась, повисла на моём плече, и мы медленно, шатаясь, дошли до нашей комнаты.

В комнате она отпустила меня, шагнула к кровати, а потом, подумав, пошла к шкафу. Достала ночнушку — белый комплект с маленькими красными сердечками: короткие шорты и свободную кофту на пуговицах. Она долго возилась, переодеваясь, пару раз теряла равновесие, ругалась шёпотом. Я хотел помочь, но она отмахнулась. Справилась сама.

Я тоже переоделся — в шорты и майку — и лёг на свою половину кровати. Голова кружилась, потолок плыл перед глазами. Катя забралась под одеяло, выключила свет.

— Спокойной, — пробормотал я.

— Ага, — ответила она равнодушно.

Через минуту её дыхание стало ровным и глубоким. Она уснула. А я лежал, смотрел в темноту и чувствовал, как между нами всё так же лежит холодная, невидимая стена. Я мог протянуть руку и коснуться её спины. Мог обнять, как раньше. Но что-то останавливало. Может, страх услышать «убери руки». А может, понимание, что этот жест уже ничего не вернёт.

Я закрыл глаза и провалился в тяжёлый, пьяный сон, полный обрывков чужих голосов, её смеха, обращённого не ко мне, и тёмного, беззвёздного неба над горами, которое маячило впереди — как следующая остановка на пути, которого я уже не выбирал.

Проснулся я от громкого, резкого хлопка. Звук эхом разнёсся по дому, вырвал меня из тяжёлого, пьяного сна. Голова гудела, во рту было сухо. Я повернулся на бок, машинально протянул руку на сторону жены — пусто. Наверно, решила проветриться, воды попить, — подумал я, и уже начал поворачиваться обратно, зарываясь лицом в подушку. Но какое-то чувство — даже не мысль, а животный, инстинктивный толчок — буквально подняло меня с кровати. Что-то было не так. Что-то царапало изнутри, не давая успокоиться. Я сел, потёр лицо, прислушался. Внизу были голоса — приглушённые, но явно не спальные. Я тихо, насколько это было возможно в моём состоянии, встал, подошёл к двери и приоткрыл её. Щель в палец шириной. Свет в коридоре горел тускло. Затем вышел в коридор и спустился на первые три ступеньки лестницы — достаточно, чтобы быть незамеченным но в то же время видеть часть кухни. Оттуда доносился свет и голоса. Сначала я увидел спину Руслана — он сидел полубоком, что-то говорил, поднимал стакан. Потом мой взгляд нашёл её.

Катя шла в сторону стола. На ней была та самая белая ночнушка с сердечками — короткие шорты, первые две пуговицы на кофте были расстегнуты. Волосы растрёпаны, глаза полузакрыты. Она была в том состоянии, когда тело двигается, а сознание ещё в постели. Руслан первым заметил её появление.

— О, не спится? — спросил он с лёгкой, пьяной усмешкой. — Присоединяйся к грешникам.

Жена что-то невнятно пробормотала в ответ — я не разобрал слов, только интонацию: сонную, немного раздражённую. Она подошла к столу, взяла бутылку минералки, с трудом открутила крышку и начала пить прямо из горла. Вода текла по подбородку, по шее, затекала за ворот кофты. Я видел, как белая ткань становится прозрачной на груди, прилипая к коже.

Михаил сидел с краю и заметил это первым. Его взгляд упал на мокрую кофту, на просвечивающую ткань, на очертания груди. Потом взгляд его опустился ниже — на шорты, короткие, обтягивающие. Из-под нижнего края выглядывала часть ягодицы — круглая, загорелая, беззащитная. Он смотрел на неё, и в глазах его медленно разгорался тот самый, знакомый мне хищный огонь.

— Спать не идёшь? — спросил Руслан.

— Что-то не спится — ответила она, и в её голосе вдруг появилась та самая, детская капризная нотка, которую я так хорошо знал.

Михаил встал. Медленно, без спешки, как хищник, приближающийся к добыче.

— Устала за сегодня? — спросил он, подходя сзади.

— Немного, — ответила она, не оборачиваясь.

Его руки легли ей на плечи — сначала легко, почти невесомо. Массаж. Невинный жест. Она не вздрогнула, не отстранилась. Только плечи чуть опустились, как будто она выдохнула.

— Напряжённая, — сказал он, массируя. — Нужно расслабиться.

Я сидел на лестнице и смотрел, как его пальцы скользят по её плечам, по шее, как они спускаются ниже, к лопаткам, как он нажимает, разминает. И она позволяет. Она закрыла глаза, откинула голову — будто получала удовольствие от обычного массажа.

Потом его пальцы скользнули к вороту кофты. Он взялся за следующую пуговицу. Расстегнул. Катя не реагировала. Ещё одну. Ткань начала расходиться, открывая спину.

— Миш, — сказала она, не открывая глаз. — Что ты делаешь?

— Помогаю тебе расслабиться, — ответил он спокойно.

Она замолчала. И не остановила его. Пуговица за пуговицей. Кофта распахнулась, открывая всю спину, бока, грудь. Он легонько потянул ткань вниз, и она послушно скользнула по плечам. Теперь кофта держалась только на запястьях. Её грудь — упругая, загорелая — была полностью открыта. Соски уже затвердели.

Я сжимал перила так, что побелели костяшки. Она же пьяна, — убеждал я себя. — Она не понимает, что делает. Но внутри уже закрадывался холодный страх: а если понимает? Если это — её выбор?

Миша положил руки на её грудь — не спрашивая, не предлагая. Просто взял. Пальцы сжали мягкую плоть, помяли её, как тесто. Она не вздрогнула. Только недовольно, сквозь сонную одурь, промычала что-то. Но рук не скинула. Он сжал сильнее, надавил на соски. Она ахнула — и в этом звуке было уже не недовольство, а совсем другое. Тихое, сдавленное удовольствие. Она хочет этого, — понял я. И от этого понимания внутри всё оборвалось.

Михаил оглянулся на Руслана, на отца. Те сидели, не двигаясь, с расширенными глазами. Пётр Ильич даже привстал, чтобы лучше видеть. На лицах у обоих уже блуждали улыбки. Дальше всё произошло быстро. Очень быстро. Он взял её за плечи, наклонил. Катя оказалась грудью на столе, лицом вниз. Он поднял край её коротких шорт вместе с трусами — единым движением, стянул их с ягодиц. Ткань скользнула по загорелой коже, обнажая всё — круглую, упругую задницу, розоватую щель между ягодиц, влажное, приоткрытое отверстие.

Она даже не шелохнулась.

— Тааак, — протянул Пётр Ильич, и в его старческом голосе зазвучало предвкушение. — Вот это подарок.

Я вцепился в перила, чувствуя, как подступает тошнота. Останови её, — кричал внутренний голос. — Спустись, крикни, уведи. Но ноги не слушались. Тело парализовало. А член — стоял. Стоял, предательски, постыдно, выпирая из шорт.

Михаил приспустил штаны, освобождая член. Он был уже полувставшим, но на глазах наливался кровью, тяжелел, поднимался. Он подрачил его — уверенно, привычно — направляя, готовя.

Руслан и Пётр Ильич сидели, не отрывая взгляда. На их лицах уже не было шока. Было предвкушение. Жадное, нездоровое, но настоящее. Старик даже привстал, чтобы лучше видеть. Михаил приставил головку к её влажному, тёплому входу. На секунду замер — будто в последний раз спрашивая разрешения. Она не сказала ни слова. Только вдохнула глубже. И он вошёл. Одним долгим, плавным, уверенным движением. На всю длину. Она ахнула — и этот звук разорвал тишину.

Он начал двигаться. Не спеша, но с силой. Каждый толчок заставлял её тело дёргаться вперёд, грудь скользила по гладкой поверхности стола. Она не сопротивлялась. Не пыталась встать. Только её пальцы, вцепившиеся в край столешницы, побелели от напряжения.

Я стоял на лестнице и смотрел на всё это. На их алчные, довольные лица. На его член, входящий в неё. На её расслабленное, покорное тело. И не мог пошевелиться. Не мог позвать. Не мог закричать. Я был парализован — ужасом, пьяной беспомощностью, и, как бы я ни хотел себе в этом признаться, ещё чем-то. Тем самым, тёмным, что давно жило во мне и сейчас, наконец, взяло верх.

— Давай! Так её! — первым пришёл в себя Пётр Ильич. Его голос, обычно скрипучий и старческий, вдруг окреп, зазвенел.

— Выеби эту сучку, чтоб надолго запомнила! Ха-ха! Он засмеялся — дребезжащим, противным смехом, но в этом смехе не было ничего весёлого. Была старая, застарелая похоть, наконец нашедшая выход. Его глаза, маленькие, заплывшие, горели.

Миша продолжал засаживать в мою жену свой член. Его бёдра ритмично, с силой, ударяли о её ягодицы. С каждым толчком её тело дёргалось вперёд, грудь скользила по гладкой поверхности стола. Она уже не просто дышала тяжело — она стонала. Тихие, сдавленные звуки вырывались из её горла, смешиваясь с влажным, хлюпающим звуком его движений. Её пальцы, вцепившиеся в край столешницы, побелели от напряжения. Миша резко увеличил темп. Теперь это был уже не секс — это была грубая, животная езда. Он долбил её, не жалея, не думая об удовольствии, только о своём насыщении. Катя не сопротивлялась. Она лишь сильнее вцепилась в стол, её спина выгнулась, подставляясь под его удары.

В это время Руслан, до этого сидевший и наблюдавший, не торопясь, приспустил свои штаны вместе с трусами. Его член выскочил наружу — уже твёрдый, пульсирующий, с блестящей от смазки головкой. Он подошёл к жене сбоку, взял её руку, безвольно висевшую вдоль тела, и положил на свой член. Её пальцы машинально, почти инстинктивно, сжались. Она начала двигать рукой — вверх-вниз, в такт толчкам Миши. Автоматически, будто это было самым естественным движением в мире.

— Умница, — одобрил Руслан

Пётр Ильич тоже не хотел оставаться в стороне. Он сполз со стула, тяжело встав на ноги — неловко, кряхтя, — и снял свои трусы. Его хозяйство, дряблое, обвисшее, лежало на тощих бёдрах. Он взял его в руку и начал поглаживать — медленно, неумело, но настойчиво. Его глаза не отрывались от Кати, от того, как Миша входит в неё, как её тело вздрагивает.

Старик, видя, что его член никак не реагирует, подошёл еще ближе. Его дряблый, обвисший член болтался между тощих бёдер.

— Доченька, помоги дедушке, — сказал он. — Не будь жадной.

Она, не глядя, протянула свободную руку. Её пальцы обхватили его член — тёплый, дряблый, покрытый седыми волосами. Она начала двигать рукой — медленно, с отвращением, которое она подавляла. И вдруг — под её пальцами он стал набухать. Тяжелеть. Оживать. Пётр Ильич застонал — высоко, по-стариковски, почти жалобно.

— Вот так, вот так, — забормотал он. — Наконец-то.

Его руки накрыли её грудь — морщинистые, с жёсткими ногтями, с пигментными пятнами. Он начал мять её — неумело, жадно, с похотливой старческой жадностью.

— Хороша шлюха, — бормотал он.

Катя не отвечала. Она только стонала — громче, откровеннее. Её тело двигалось навстречу Мише, её рука сжимала член Руслана, другая — дрочила старику. Она была в центре.

Я смотрел и не верил своим глазам. Кто эта женщина? Где моя стеснительная жена, которая боялась снять топ на пляже? Эта — нагло, открыто, с наслаждением — отдавалась трём мужикам на кухне. И кайфовала.

Миша долбил сильно, но недолго. Уже через несколько минут его дыхание сбилось, движения стали резче, беспорядочнее. Он зарычал — глухо, по-звериному — и резко выдернул член из неё. Горячая, густая струя спермы ударила ей на спину, на поясницу, на ягодицы. Он кончал долго, обильно, размазывая её по загорелой коже головкой члена, оставляя белые, липкие дорожки. Катя вздрогнула, но не сказала ни слова.

— Молодца, Мишаня! — сказал Руслан, и в голосе его была не шутка, а одобрение. — Сделал дело, гуляй смело! А теперь отойди. Я тоже хочу.

Он отодвинул друга в сторону, не дав ему даже вытереться. Встал на его место — сзади, у стола. Приставил свой член к её влажному, раскрытому входу. И, не медля, вошёл. Одним резким, глубоким толчком. Катя снова застонала — громче, чем раньше. Её спина выгнулась ещё сильнее, голова запрокинулась. Руслан начал двигаться — иначе, чем Миша. Более плавно, но с той же силой. Он знал, что делал.

— Нравится, сучке! — проговорил Пётр Ильич, и его голос дрожал от возбуждения и злорадства. — Такую шалаву надо ебать и ебать. Пока не запомнит, кто здесь главный.

Катя не отвечала. Она только стонала — всё громче, всё откровеннее.

Я стоял на лестнице, вжавшись в стену, и смотрел. Это сон, — подумал я. — Это просто пьяный, кошмарный сон. Сейчас я проснусь, и ничего этого не было.

Я зажмурился. Сильно, до боли в глазных яблоках. Потом открыл. Ничего не изменилось. Руслан всё так же входил в неё, старик стоял рядом, Катя стонала.

Я ущипнул себя за ногу — со всей силы, почти до крови. Боль обожгла кожу. Но картинка перед глазами не исчезла. Это была не галлюцинация. Это была реальность. Моя реальность.

Внутри всё оборвалось. Я стоял, цепляясь за перила, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Весь мой мир, который я строил годы — семья, доверие, любовь, — рассыпался за несколько минут на глазах у этих людей. И я ничего не мог с этим сделать. Я был просто зрителем. В собственном аду.

Пока Руслан трахал её сзади, размеренно и глубоко, член Петра Ильича в руках Кати начал понемногу набухать. Сначала это было едва заметное шевеление, потом тяжёлая, медленная пульсация. Кровь приливала к старческой плоти, наполняя её, заставляя подниматься. Старик смотрел на свои руки, сжимающие её пальцы на своём члене, и довольно кряхтел.

— Ану, поверни её голову, — скомандовал он Руслану. — Пусть пососёт мне. Давай, не стесняйся.

Руслан, не прерывая движений, взял Катю за волосы и мягко повернул её лицо в сторону отца. Она приоткрыла рот — не глядя, не думая, просто повинуясь инстинкту или усталости. И Пётр Ильич тут же, не раздумывая, вогнал свой член ей в рот. Не спрашивая, не предлагая. Просто взял своё. Он начал двигать тазом — короткими, судорожными толчками, постанывая, покряхтывая. Его дряблое, старческое тело тряслось от усилий, но он не сдавался. Его глаза горели, губы были сжаты в тонкую, торжествующую линию.

— Вот это аппарат, — бормотал он между толчками. — Каждый день бы такую ебал. Каждый день!

Катя, с членом во рту, застонала — глухо, сдавленно, вибрацией отдаваясь в его плоть. Её стоны стали громче, откровеннее. Она уже не пыталась сдерживаться. Её тело, казалось, жило своей жизнью — подмахивало Руслану сзади, принимало старика спереди, двигалось в унисон с обоими. Руслан продержался недолго. Ещё несколько минут — и он кончил. Смачно, громко, с глухим рыком. Шлёпнул её по ягодице — звонко, со вкусом — и выдернул член, оставляя на её коже новый слой липкой, горячей жидкости. Катя вздрогнула, но не издала ни звука.

Старик, увидев, что место освободилось, вытащил свой член изо рта жены. Она перевела дыхание, сглотнула, но не успела опомниться — он уже обошёл стол, встал сзади. Приставил свой, к этому моменту уже вполне стоявший, член к её влажному, раскрытому входу. И вошёл. Он долбил её изо всех сил — насколько позволяли его возраст. Его движения были неуклюжими, но настойчивыми. Он вгонял свой член в её податливое, послушное тело, и она двигалась ему навстречу! Я видел это. Она сама подавала бёдра назад, насаживаясь на него глубже, сама искала этот толчок, это заполнение. Казалось бы, ещё совсем недавно она брезговала смотреть в его сторону. А теперь стояла раком перед ним, подставлялась, стонала, ловила каждое его движение. Я не узнавал её.

Старик вытащил член, развернул её, положил спиной на стол. Её ноги сами раздвинулись, подгибаясь к груди. Он снова вошёл — теперь лицом к лицу.

Его руки накрыли её грудь, стали мять, сжимать, тискать.

— Вот это сиськи, — бормотал он, поглаживая, сдавливая, оттягивая соски. — Какая красота.

Катя только стонала. Громко, откровенно, не стесняясь. Её голова моталась по столу, волосы растрепались, лицо раскраснелось, глаза закатились.

Тут старик, не прекращая движений, вдруг повернул голову к Михаилу:

— Иди буди муженька, — скомандовал он. — Пусть на десерт присоединяется. Вся семья в сборе!

Катя, сквозь вздохи и ахи, вдруг встрепенулась:

— Нет! — выдохнула она, и в голосе её на секунду прорезалась тревога. — Только мужу не говорите... Пожалуйста... Не надо ему...

Старик рассмеялся. Дребезжащим, противным смехом.

— Ну точно шлюха, — сказал он, глядя на неё сверху вниз. — Ха-ха! Сама вся в сперме, член в себе держит, а мужа стесняется.

Он ещё сильнее поддал тазом, вгоняя член в неё с новой силой. Она застонала — и этот стон был громче, чем её возражения. Намного громче. Спустя минут десять — долгих, мучительных — он наконец кончил. Судорожно, со старческим хрипом, изливаясь ей на живот. Густая, желтоватая сперма потекла по загорелой коже, смешиваясь с потом и остатками чужих выделений. Он вытащил член, отступил на шаг. Тяжело дышал, вытирал лоб тыльной стороной ладони.

Картина была ужасная. Моя жена — голая, растрёпанная, вся в сперме — лежала на столе, раскинув ноги. Её грудь была красной от грубых рук, на бёдрах виднелись отпечатки пальцев, между ног блестела влага. Рядом, на стульях, отдыхали трое мужиков — Михаил застёгивал ширинку, Руслан потягивал вино, Пётр Ильич натягивал трусы, довольно улыбаясь. Они только что её ебли. Все трое. По очереди и почти одновременно. А она позволила.

Я больше не мог смотреть на это. Я тихо — насколько позволяли онемевшие ноги — поднялся с корточек, на которых сидел всё это время, и, стараясь не скрипеть ступеньками, пошёл в комнату. Голова просто взрывалась от мыслей. Я не понимал, что чувствую — боль, ярость, отвращение, стыд. Но ниже пояса, в штанах, было твёрдо. Член стоял колом, пульсировал, упирался в ткань. Меня это дико возбудило. В то время, как мою жену насиловали — нет, не насиловали, она сама хотела, сама участвовала — у меня стоял член.

Я зашёл в комнату, закрыл дверь, прислонился к стене. Закрыл глаза. В ушах всё ещё звучали её стоны, его хриплый смех, шлепки тел. Я провёл рукой по лицу, потом — сам не понимая зачем — опустил ладонь на пах. И через секунду уже сжимал свой член, дрочил, тяжело дыша, представляя то, что только что видел. Представляя её — покорную, развратную, чужую. И свою.

Я кончил быстро, грязно, прямо в штаны, стоя у стены в тёмной комнате. И сполз на пол, чувствуя, как липкая сперма пропитывает ткань, как мир рушится, а я даже не пытаюсь его удержать. Потому что, кажется, я хотел этого. Часть меня — та самая, тёмная, которую я так долго прятал — хотела этого всего. Хотела видеть её такой. Хотела, чтобы её брали другие. Хотела... чтобы меня не было. Чтобы я просто смотрел. Как сейчас.