Следующие несколько дней прошли в тишине, но не в пустоте. Мы снова ходили на пляж — теперь не на тот, где всё началось, а на соседний, чуть дальше по побережью, где мелкая галька переходила в песок, а сосны нависали над водой, как стражи какого-то тайного мира. Мы загорали, купались, пили холодную колу из стеклянных бутылок. Руслана и Карена мы больше не встречали. Ни на набережной, ни у киосков с мороженым, ни на любимой тропинке к пляжу. Словно их унёс ветер, оставив после себя лишь лёгкий отзвук — тепло в её взгляде, дрожь в моих пальцах, когда она улыбалась, вспоминая что-то.

Мы почти не говорили о том, что случилось. Но однажды, когда вечернее солнце растянуло наши тени по песку, она нарушила это молчание. Она лежала на животе, подперев подбородок кулаком, и смотрела не на море, а на меня. Её взгляд был серьёзным, без обычной томной игривости.

— Ты… ты совсем не жалеешь? — спросила она тихо.

— Не злишься на меня? Там, у Карена… я, наверное, зашла слишком далеко.

— Жалею? — переспросил я, проводя ладонью по её разогретой солнцем спине. — Нет. Злюсь? Тоже нет. Ты была… невероятна. Как огонь. Это было красиво.

Она прикрыла глаза, почувствовав прикосновение, но её брови остались слегка сведёнными.

— Мне тоже понравилось, — призналась она ещё тише, будто боясь спугнуть эти слова. — Очень. Это… было как сон и как самое явственное пробуждение одновременно. Но… — Она открыла глаза, и в них читалась не тревога, а твёрдая, ясная решимость. — Но я никогда не хочу, чтобы ты чувствовал себя не в своей тарелке. Или… лишним. Поэтому… если вдруг когда-нибудь ещё… я буду ждать твоего знака. Только твоего. Никаких намёков от кого-то другого. Ты решаешь. Всегда. Её слова не были покорностью. Это был договор, устав нашей новой, хрупкой реальности. И в них сквозила забота — не только о своих ощущениях, но и о моём душевном покое. В этом была её сила и её любовь.

Я наклонился и поцеловал её в макушку, в тёплые, пахнущие солнцем и солью волосы.

— Я знаю, — сказал я. — И я ценю это. Но знай и ты: то, что я видел… Это дало и мне что-то. Не только тебе. Чувство… гордости. И странной, новой свободы. Я не просто разрешил это. Я этого хотел. И сейчас хочу, чтобы ты была счастлива именно так, как тебе хочется. Но да — мы решаем вместе. Я — твой главный зритель и твой первый соучастник. Она повернулась и прижалась щекой к моей ладони. В её взгляде появилось облегчение и та самая, знакомая мне искорка озорства, но теперь приправленная новой глубиной.

— Главный зритель, ага, — усмехнулась она. — С самым лучшим местом в зале.

С этого момента что-то отлегло. Мы больше не говорили о том дне, но теперь — потому что всё было понятно и без слов. Всё, что мы чувствовали, читалось в прикосновениях с новой силой: когда я мазал её спину кремом, она чуть откидывала голову назад, будто предлагая шею, и теперь это был не просто жест наслаждения, а знак доверия. Когда она ложилась на живот, не закрывая себя руками, я знал — она ждёт, что я посмотрю, и что это наш маленький, личный ритуал, начало которого всегда в моих руках.

И я смотрел. И ловил на себе восхищённые или завистливые взгляды других мужчин, проходивших мимо. И чувствовал не ревность, а спокойную, почти властную уверенность. Я позволил этому миру увидеть её красоту. И только я мог решить, увидит ли он что-то ещё. В тот момент мне казалось, что контроль остаётся целиком и полностью в моих руках. Я не понимал, что, выпустив джинна из бутылки, уже не мог диктовать ему все правила. Я думал, что руковожу спектаклем. Я ещё не знал, что вскоре сцена оживёт своей собственной волей. Но пока — была только эта тихая договорённость на песке, её доверчивый взгляд и моя уверенность, что я держу всё под контролем.

На следующий день жена вдруг сказала:

— А давай пойдём в какое-то новое место.

Я кивнул. Знал, что она имеет в виду. Ранее, проходя мимо мыса, я замечал узкую тропинку, уводящую за скалы — туда, где карта обрывалась, а туристы не ходили. Мы собрали сумку: вино, полотенца, немного еды, и пошли. Тропа оказалась крутой, засыпанной иголками и мелкими камнями, но за поворотом открылась бухта — маленькая, почти круглая, обрамлённая серыми, полированными морем скалами. Вода здесь была прозрачной, как стекло, а песок — тёплым и мелким, будто мука вперемешку с галькой.

— Вот оно… наше место, — прошептала она, снимая майку и купальник.

Но едва мы расстелили полотенца и обнажились под щедрым сочинским солнцем, как из-за ближайшей скалы показались двое. Молодые парни — лет по двадцать, не больше. Загорелые, с короткими стрижками и мускулистыми плечами. У одного на предплечье — татуировка якоря, у другого — шрам над бровью, будто оставленный веткой или кем-то в драке. Они несли палатки и спальные мешки, и явно не ожидали увидеть здесь кого-то. На мгновение все замерли. Потом парень с якорем улыбнулся — не вызывающе, но с лёгким вызовом в глазах.

— Мы тут лагерь разбиваем, — сказал он, будто оправдываясь, но не извиняясь. — Если хотите — присоединяйтесь. Места хватит.

Жена посмотрела на меня. В её взгляде не было тревоги. Было — любопытство. То самое, что впервые вспыхнуло на нудистском пляже.

— Почему бы и нет? — ответил я.

Они кивнули, поставили палатки под скалой, в тени, и начали разводить костёр, хотя было ещё только полдень. Мы легли на свои полотенца. И снова — как тогда, у пальмы — воздух стал плотнее. Не от жары. От осознания: нас видят. И мы позволяем это.

Жена перевернулась на спину, раздвинула ноги чуть шире обычного — не вызов, а приглашение к восхищению. Парни, занятые растопкой, бросали взгляды мимоходом. Потом чаще. Потом — открыто. Особенно тот, со шрамом. Его взгляд цеплялся за её грудь, за линию бёдер, за то самое место, что теперь сияло под солнцем, как драгоценность.

Они поставили палатку в паре метров от нашей, под самой скалой, где тень ложилась плотной, синеватой полосой. Пока я наливал вина в пластиковые стаканчики, парни накачивали надувные матрасы — с шумом, смехом, как будто только что вырвались из армии. Один — с якорем на предплечье — сразу стал рассказывать, как они неделю спали прямо на этом мысе, питаясь рыбой и дешёвым вином. Второй, со шрамом над бровью, молчал, но его взгляд всё время возвращался к моей жене.

Мы выпили за «случайную встречу». Потом — за «жаркое солнце». А потом — просто молча, глядя, как волны облизывают скалы. Я наблюдал за парнями. Первый — тот, что болтал, — пялился на мою жену открыто, почти жадно. Второй — молча, но пристально, будто запоминал каждую линию. И вдруг понял: они тоже играют. Только по своим правилам.

— Они такие… юные, — прошептала она мне, не открывая глаз, когда я лег рядом. — Не как Карен и Руслан. Там была… зрелость. А здесь — огонь.

Я кивнул. Она была права. Эти парни не несли в себе тяжести опыта — только дерзость, жар и ту самую дерзкую наготу юности, где всё кажется возможным. Я последил за её взглядом. Она оценивала их тела — открыто, без стеснения. Один член был обычным, даже чуть скромнее моего. Но второй… Он лежал на бедре парня со шрамом, уже наполовину возбуждённый — толстый, с мощной головкой, будто вырезанной из красного дерева. Длиннее моего, шире, с веной, пульсирующей под кожей. Я сам на миг залюбовался — не из зависти, а из уважения к природе. Такие встречаются редко.

После третьей рюмки вина атмосфера размягчилась окончательно. Парни завели анекдоты — глупые, пошлые, но смешные. Она смеялась — громко, без стеснения, закидывая голову назад. Я видел, как её грудь подпрыгивала, как соски набухли от смеха и прохладного ветерка с моря. И понял: она хочет поиграть.

И тогда начался её спектакль.

Сначала «упала» зажигалка. Она медленно, почти лениво наклонилась — спиной к нам — и начала шарить в песке. Я знал каждое её движение. Знал, как она выгибает поясницу, когда хочет произвести впечатление. И сейчас она выгнулась так, что ямочка у основания позвоночника стала глубже, а попка — круглее, упругой, будто приглашение.

А потом — сигарета. Снова «случайно» упала. И снова она встала раком, медленно, с достоинством, будто выполняла старинный ритуал. Песок прилип к внутренней стороне бёдер. Ветер шевелил её волосы. А между ног — всё было видно: розовая плоть, лёгкий блеск смазки, напряжение, которое она уже не скрывала.

Когда она наконец выпрямилась, закурила и повернулась к ним — взгляд одного из парней был прикован к его собственному члену, который теперь стоял колом, горделиво, почти вызывающе. Он не пытался прикрыться. И я не винил его. Его член был… монументальным. В полтора раза больше моего — и не только в длину, но и в обхвате. Головка — как спелый инжир, тёмно-розовая, с широкой короной. Такую не каждая возьмёт в рот — даже с хорошим настроением и вином в крови.

Она замерла, и её взгляд, будто магнит, прилип к этому монументу плоти. Я видел, как её зрачки расширились, как губы на миг разомкнулись в беззвучном «ах». Это длилось всего секунду, но эта секунда была наполнена таким концентрированным восхищением и животным любопытством, что воздух снова стал густым. Заметив, что он смотрит на неё в ответ с усмешкой торжества, она резко отвернулась, но по её щекам, ушам, шее разлился тот самый предательский, горячий румянец. Не смущения, а азарта. Она молча пошла к нашему полотенцу. Но её путь лежал мимо нашей провизии. Остановившись, она наклонилась над сумкой, вытащила оттуда спелый, чуть почерневший на кончике банан.

Она держала его в пальцах, будто оценивая вес и форму, а затем медленно, не отрывая взгляда от парней, очистила его длинной, спиральной полосой. Жёлтая кожура упала на песок. Катя поднесла фрукт к губам, обхватила его кончик алыми, влажными губами и, не откусывая, медленно, сантиметр за сантиметром, погрузила в рот, закатив глаза от мнимого наслаждения. Её щёки втянулись, горло сглотнуло, а затем она так же медленно, с лёгким чмокающим звуком, высвободила банан, оставив на нём глянцевый, влажный след. Только после этого, с насмешливым, почти дерзким взглядом, брошенным через плечо, она продолжила путь к полотенцу и улеглась, откусив наконец кусочек и дожевывая его с преувеличенным удовольствием. Она оставила в воздухе невысказанное обещание. И это обещание пахло теперь не только морем и солнцем, но и сладкой мякотью банана.

Спустя некоторое время она решила искупаться и пошла к воде. Я видел, как она стоит по пояс в прозрачной, неподвижной воде, будто прислушиваясь к себе. Катя крикнула мне и позвала искупаться. В её голосе была та самая томная, чуть хриплая нота, которая не оставляла сомнений — «искупаться» означало нечто большее, чем просто окунуться в воду. Парни, услышав, тоже поднялись, потянулись, и пошли за нами к воде. Она лишь бросила на них короткий взгляд через плечо и пожала плечами, будто говоря: «Ну и пусть. В воде всё равно ничего не видно». Но я-то знал — её не смущала их невидимость. Их присутствие было частью игры, частью фона, на котором наша близость должна была заиграть новыми красками. Вода была прохладной, ласковой, обнимала тело, стирая остатки дневного зноя. Мы зашли по грудь. Волны лениво покачивали нас. Она повернулась ко мне, её глаза в сумерках казались огромными, тёмными. Не говоря ни слова, прильнула губами к моим — долгим, глубоким, влажным поцелуем, в котором был вкус соли, вина и безоговорочного желания. Потом, легко, как русалка, запрыгнула мне на бёдра, обвила ногами мою талию, а руками вцепилась в шею. Я почувствовал, как её внутренние мышцы, горячие даже сквозь прохладу воды, нашли и обхватили мой член. Она сама насадилась на меня, приняв всю длину внутрь себя с тихим, сдавленным вздохом прямо мне в губы.

Мы начали двигаться. Медленно, почти незаметно, синхронизируясь с ритмом волн. Казалось, мы просто нежно качаемся на воде, обнявшись. Я видел её лицо, прижатое к моему плечу, чувствовал, как её дыхание учащается. И тогда она прошептала. Её губы коснулись моего уха, а слова были горячее морской воды.

— У парня на меня встал, — выдохнула она, и её голос дрожал от возбуждения. — Ты видел, какой он у него огромный? Вот бы его… попробовать.

В её словах не было просьбы. Это была констатация факта, смешанная с почти детским, жадным любопытством. И это любопытство, это чистое, ненасытное желание ударило по мне током, смешав ревнивую дрожь с новой волной возбуждения. Вместо того чтобы затаить обиду или прижать её к себе в собственническом порыве, я ощутил прилив той самой тёмной, гордой силы, что вела нас с самого нудистского пляжа. Я хотел дать ей это. Увидеть, как она это примет.

— Это легко устроить, — услышал я свой собственный, странно спокойный голос.

Я аккуратно вынул из неё свой член, почувствовав, как её внутренности на миг сжались, не желая отпускать. Не отпуская её с себя, всё так же держа её обвившей моё тело, я обернулся к парню, стоявшему по пояс в воде в паре метров от нас. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне темнеющего неба, а между ног стояла тёмная, массивная тень.

— Иди сюда, — сказал я, и это прозвучало не как предложение, а как констатация следующего шага в давно задуманном плане.

Она замерла на мне, её взгляд впился в мои глаза. В них читалось стремительное мелькание эмоций: удивление, мгновенная паника, а затем — вспыхнувшее, ослепительное возбуждение. Она не спрыгнула. Не изменила позы. Все так же осталась висеть на мне, доверяя мне своё тело и то, что должно было сейчас произойти, всем своим весом.

Я почувствовал, как сзади к её спине прижалось другое, более массивное и прохладное от долгого стояния в воде тело. Услышал её короткий, взволнованный вдох, когда большая, тугая головка чужого члена упёрлась в её половые губы, всё ещё влажные от меня. Она ахнула — не от боли, а от того щекочущего душу предвкушения, когда граница вот-вот будет пересечена.

И он вошёл. Медленно, но неумолимо, заполняя её до предела. Её глаза распахнулись, тело напряглось, вцепившись в меня ещё сильнее. Парень был не глуп — он упёрся в неё, почувствовав внутренний барьер, и не стал пихать дальше, понимая, каким оружием обладает. С этого момента он начал двигаться. Сначала робко, затем всё увереннее, поддерживая её за бёдра, помогая ей насаживаться на свой «чудесный член», как она позже назовёт его. Я держал её лицо в ладонях, глядя ей в глаза, и видел, как в них отражается целая вселенная ощущений: шок от размера, нарастающее давление, а затем — первые волны совершенно нового, непривычного удовольствия. Он только начал её трахать по-настоящему, как её тело вдруг затряслось в серии резких, коротких конвульсий. Она громко, сдавленно застонала и впилась губами в мои, целуя меня с такой страстью и благодарностью, что у меня перехватило дыхание. Её шепот сливался с шумом прибоя: «Спасибо… Любимый… Это невероятно…»

Но её возбуждение, вместо того чтобы утихнуть, лишь набрало новую, пульсирующую силу. Я видел, как она уже готова взлететь на новый виток, но парень, не в силах сдержаться, выдернул из неё свой член и, судя по хриплым стонам и резким движениям бёдер, кончил в тёмную воду.

— Больше так не делай! — крикнула она ему, и в её голосе было больше разочарования, чем упрёка. Она тут же, почти в ярости от прерванного наслаждения, снова насадилась на меня. Я обхватил её ягодицы, поднимая и опуская, вгоняя в неё свой, всё ещё твёрдый и горячий член. На этот раз её движения были отчаянными, требовательными. Её клитор ударялся о мой лобок с каждым толчком, и вскоре её тело снова содрогнулось в мощном, кричащем оргазме, от которого она запрокинула голову назад, обнажив шею. Я не останавливался. Её внутренности, разгорячённые, сверхчувствительные, сжимали меня как тиски. Она, уже обессиленная, но всё ещё одержимая жаждой, стала сама неистово подмахивать мне навстречу. И через несколько этих безумных, синхронных толчков я взорвался, кончив в неё, заполняя её глубины в второй раз за этот бесконечный день, держа её на руках посреди тёплого, тёмного, бескрайнего моря.

Второй парень, стоял в воде неподалёку, спиной к берегу. Я видел лишь напряжение его плеч и ритмичное, едва заметное покачивание торса. Он смотрел на неё и, судя по всему, занимался тем же, чем и все мы в эти минуты — сгорал от нетерпения. Проходя мимо него, возвращаясь на берег, она не посмотрела на него. Она просто, легко, почти небрежно махнула ему рукой — тот жест, каким зовут такси. Иди за мной. Вернувшись на берег, она взяла полотенце, расстелила у самой кромки воды и опустилась на четвереньки. Не было ни театральности, ни кокетства. Была простая, животная целесообразность. Катя опустила грудь на прохладную гальку, выгнула спину, подняв ягодицы высоко и гордо. Это был чистый, безсловесный призыв.

Он подошёл сзади, присел на корточки, взял её за бёдра своими широкими ладонями, примерился, и вошёл одним долгим, напористым движением. Она вскрикнула — коротко, хрипло, больше от неожиданности напора, чем от боли — и её тело подалось вперёд от силы толчка.

Я не мог оставаться в стороне. Я подошёл и присел рядом. Она повернула ко мне лицо — глаза полны слёз от нахлынувшего ощущения, губы дрожат. Я протянул руку под её живот, нашёл горячий, твёрдый бугорок клитора. И начал работать пальцами — нежно, но точно, в такт мощным, глухим толчкам, которые сотрясали её тело. Её стоны стали громче, переходя в рыдания. Её тело затряслось в первом, стремительном оргазме. Почти сразу за ним накатил второй — более глубокий, выворачивающий, заставивший её впиться пальцами в песок и закричать в него, глухо и отчаянно.

— Кончи в меня… — выдохнула она, обращаясь к парню, и в её голосе не было просьбы. Это был хриплый, влажный приказ.

— Давай же, кончай!

Он, до этого молча долбивший её с сосредоточенным видом, зарычал, прижался всей тяжестью к её спине, и я почувствовал, как её внутренности содрогнулись от серии мощных пульсаций, передавшихся через мои пальцы. Он замер, тяжело дыша.

Жена лежала, не двигаясь, потом медленно, будто разбитая, сползла с него и опустилась на песок. Минуту просто лежала, глядя в небо, в котором зажигались первые, робкие звёзды. Её грудь тяжело вздымалась, на коже выступали мурашки от вечерней прохлады и пережитого потрясения. Потом, беззвучно, перевернулась на бок, оперлась на локоть. Её взгляд, мутный от наслаждения, нашёл меня. Не сказав ни слова, она подползла ко мне на коленях, остановилась передо мной, её лицо было на уровне моего живота. Её руки, теплые и немного дрожащие, легли мне на бёдра.

Она посмотрела на меня снизу вверх — и в этом взгляде не было ни вызова, ни игры для чужих глаз. Была тихая, почти невыносимая сосредоточенность, смесь благодарности, нежности и того же, неутолённого до конца желания, что теперь искало выхода в этом простом, интимном акте. Она наклонилась, и её губы, ещё влажные от морской соли и пота, коснулись моего члена. Затем принялась за работу. Медленно, тщательно, будто заново узнавая каждую складку, каждый изгиб, как будто стремясь стереть память о другом прикосновении, заменив её собой. Я положил ладонь ей на голову, не направляя, а просто чувствуя тепло её кожи, мягкость волос. Она загудела одобрительно, глубоко вбирая меня в себя, и я почувствовал, как её горло открывается, чтобы принять меня целиком. Это длилось недолго. Напряжение всего прошедшего дня, вид её с другим, это нежное, влажное возвращение — всё это сжалось в тугой, горячий узел внизу живота. И когда волна накрыла меня, я кончил ей в рот, чувствуя, как её гортань сглатывает, принимая всё без остатка.

Она не отстранилась сразу. Задержалась на мгновение, убедившись, что всё кончено, и лишь потом медленно освободила меня. Она облизала губы, не сводя с меня глаз, и тёплая, липкая струйка спермы выкатилась из уголка её рта. Она смахнула её тыльной стороной ладони, не смущаясь. Потом прижалась щекой к моему бедру, обняв меня за ноги, и просто сидела так на коленях в остывающем песке, дыша ровно и глубоко, будто возвращаясь домой после долгого, опасного, но невероятно важного путешествия. Только после этого, словно окончательно придя в себя, она медленно поднялась, дошла до воды, тщательно, сполоснулась и вернулась на наше полотенце. Улёгшись на спину, она закрыла глаза. На её лице не было ни стыда, ни восторга — лишь глубокая, тяжёлая, физическая удовлетворённость, как у зверя после удачной охоты.

Вечер у костра был странным. Вино, шашлык, треск поленьев. Парень с якорем, явно возбуждённый и немного обделённый вниманием, налил себе ещё и, обернувшись ко мне, хрипло бросил:

— Классная у тебя подружка, братан. Мне б такую.

Мы с женой встретились взглядами через пламя. Да, мы так и не сказали им, что мы муж и жена. В этой бухте, под этим небом, эти слова казались теперь ненужным, смешным формализмом из другого мира.

— Да, — просто ответил я, глядя на её усталое, прекрасное лицо, озарённое огнём. — Она уникальная.

На следующий день жена проспала до самого обеда, и, глядя на её расслабленное, загорелое тело, раскинувшееся на матрасе я понял: вчерашний день взял свою дань. «Парни вчера выжали из меня все соки», — пробормотала она, когда я поцеловал её в горячее плечо. Мы решили дать телу отдых от уединённых бухт и диких троп. День решили провести на главном, цивилизованном пляже — среди шума волн, криков детей и запаха жареной кукурузы. Мы лежали на лежаках под огромным синим зонтом, она почти всё время дремала, а я наблюдал за людьми, ловил на себе быстрые взгляды, задерживающиеся на её фигуре.

Именно там мы и встретили Руслана.

Он появился будто из ниоткуда, как обычно — бесшумно. В темных льняных шортах и светлой рубашке с расстёгнутым воротом, он выделялся среди полуголой пляжной толпы своей сдержанной, небрежной элегантностью.

— Какая неожиданная встреча, — сказал он просто, улыбнувшись своими тёплыми, но недобрыми глазами. — Думал, вы уже укатили домой.

Мы поздоровались. Катя, проснувшись от его голоса, приподнялась на локте, и я увидел, как по её лицу пробежала тень — не смущения, а живого, острого интереса. Воспоминание о нём было другим, не таким, как о юных парнях — оно было плотнее, сложнее, с оттенком опасной тайны. Руслан присел на край свободного лежака

.

— Сам завтра уезжаю, — сообщил он. — К товарищу, в Геленджик. Снимаем там на пару недель небольшую виллу — прямо над морем, свой выход к воде, полная приватность. Места много. Не хотите составить компанию?

Идея висела в воздухе, соблазнительная и тревожная. Вилла. Приватность. Руслан и его «товарищ» — я сразу предположил, что это может быть Карен, но спрашивать не стал. Но тут же в голове щёлкнул холодный, практический расчёт. Дни в Сочи, где мы, поддавшись азарту и новым ощущениям, ни в чём себе не отказывали — устрицы, дорогое вино, такси вместо автобусов, — значительно проредили наш бюджет. Отель был оплачен заранее, но на роскошную поездку в Геленджик, на новую аренду и рестораны, средств уже не оставалось.

— Звучит заманчиво, Руслан, — сказал я, стараясь, чтобы в голосе не звучало сожаления. — Но, честно, не уверен, что потянем. Дорога, еда… Мы тут уже немного разгулялись.

Руслан внимательно посмотрел на меня, потом на жену, которая слушала, затаив дыхание. Казалось, он в мгновение снял с нас все финансовые мерки.

— Понимаю, — кивнул он, и в его тоне не было ни снисходительности, ни нажима. Была деловая собранность.

— Дорогу можно решить. У меня есть хороший знакомый, водитель. Работает на микроавтобусе, возит небольшие компании по побережью. Для друзей делает… очень хорошие условия.

Он достал из кармана тонкий кожаный картхолдер и, вытащив оттуда простую белую визитку, протянул её мне. На ней было только имя — «Михаил» — и номер телефона.

— Позвоните, скажите, что от меня. Цена вас приятно удивит. А насчёт остального… на вилле мест хватит. Будем как одна большая, щедрая семья.

Он вложил в последние слова лёгкий, почти неуловимый акцент, и его взгляд скользнул по фигуре моей жены. Этот взгляд говорил яснее любых слов: «остальное» — то есть питание, выпивка, развлечения — тоже можно будет «обсудить». Особыми способами.

— Подумайте, — мягко заключил Руслан, поднимаясь. Если решите — звоните Мише, он всё организует. Будем рады. Он кивнул нам обоим, бросил последний, долгий взгляд на жену — взгляд, в котором читалось спокойное ожидание и уверенность, что мы согласимся, — и растворился в пляжной толпе так же бесшумно, как и появился.

Я перевернул в пальцах простую визитку. Жена приподнялась и села, обхватив колени. Её глаза блестели.

— Вилла над морем… — прошептала она. — Своя бухта…

— Ты… ты против? — спросила она, но в её голосе уже звенела надежда, азарт путёвки в неизвестное.

Я посмотрел на визитку, потом на её возбуждённое лицо. Контроль. Я всё ещё думал, что он у меня. Что это я решаю, позвонить или выбросить этот клочок бумаги. Что наша игра будет идти по моим правилам, даже в гостях у Руслана.

— Не против, — сказал я наконец, пряча визитку в чехол от телефона.

— Но нам нужно всё хорошо обдумать. Вместе.

Она кивнула, улыбнулась и прижалась ко мне, но её мысли были уже далеко — на вилле, в приватной бухте, в предвкушении нового, более глубокого погружения в ту свободу, вкус которой мы только что начали узнавать. Эта мечтательность не покидала её весь обратный путь домой. Едва переступив порог нашего жилья, запахло прохладой, затхлостью и нашим вчерашним вином. Но её это не смутило. Она, словно сорвавшись с пружины, сбросила сандалии и повернулась ко мне. Её глаза горели — но не тем томным, глубоким огнём желания, что зажигался на пляже или в постели. Это был яркий, почти детский, жадный блеск предвкушения.

— Ты сразу же позвони тому водителю, договорись! — сказала она. — Нужно всё успеть организовать до отъезда! Позвони, давай!

Её тон был не просьбой, а требованием. Она уже строила планы, и я был в них инструментом логистики. Усталость и раздражение от всей этой суеты накрыли меня с новой силой, но спорить не было смысла. Я вздохнул, достал из чехла ту самую белую визитку. Цифры казались теперь не просто номером, а порталом в следующую неизвестность. Набрал. Трубку взяли почти сразу, но не сразу заговорили. Сначала я услышал шум дороги, клаксон, затем — тяжёлое, хриплое дыхание и откашливание.

— Алло, — прогремел в трубку мужской голос. Он был грубым, низким, пропахшим насквозь табачным дымом и какой-то вечной усталостью от дороги. Не голос собеседника, а голос того, кто долго молчит и говорит только по делу.

— Здравствуйте, — начал я, стараясь говорить чётко. — Мне дал ваш номер Руслан. Нужен трансфер до Геленджика, для компании из двух человек. Послезавтра.

На другом конце коротко крякнули.

— Руслан сказал. Знаю, — отозвался голос, обрывисто. — Послезавтра можете. Шесть утра.

— Шесть утра? — переспросил я. — Может, чуть позже?

— Шесть, — повторил голос без колебаний. — Иначе попадёте в жару и пробки на въезде. Ехать долго, с остановками. Не позже шести.

— Хорошо, — согласился я, чувствуя, как обязательство тяжелеет реальным грузом. — Шесть утра. А насчёт оплаты...

— Руслан сказал, — прервал меня водитель. — Поговорим в дороге. Всё устроим. Место знаете?

Я назвал адрес. Он что-то пробормотал себе под нос, явно запоминая или сверяясь с чем-то.

— Будем. Не опаздывайте. — И связь прервалась.

Я опустил телефон. В комнате повисла тишина, теперь наполненная не только её потребительским возбуждением, но и эхом этого короткого, делового и немного пугающего разговора.

— Ну что? — спросила она, её глаза сверкали.

— Договорились, — сказал я, убирая телефон. — Послезавтра в шесть утра. Чтобы не ехать по жаре.

— Отлично! — воскликнула она, и её лицо озарила торжествующая улыбка. Она уже мысленно была на той вилле, в новых платьях.

— Знаешь, нам обязательно нужно купить новое платье! — добавила она. — Что-то лёгкое, вечернее, но такое... чтобы запомнили. И купальник! Мой старый уже выгорел на солнце. А ещё... — Она задумалась на секунду, глядя в потолок. — Может, новые туфли? На низком каблуке, для прогулок. И сумку пляжную, побольше... Её голос звенел, строя воздушные замки из шелка, кружев и кожи. В этом был неприкрытый, искренний восторг, который раньше умилял меня. Сейчас же, на фоне трезвого расчёта и простой визитки в моём кармане, он резанул по нервам.

— Солнышко, постой, — мягко, но твёрдо перебил я её, беря за руки.

— Давай притормозим. Денег... у нас осталось не так много, как в начале отпуска. Мы хорошо погуляли. Очень хорошо. Поездка на виллу — это уже дополнительная статья расходов, даже со скидкой. Если хочешь можем купим что-то одно, только самое-самое необходимое. Её лицо изменилось мгновенно. Восторг схлопнулся, как воздушный шарик. Губы сжались в тонкую, обиженную линию. Она выдернула руки.

— Необходимое? — повторила она, и в её голосе впервые за все эти дни прозвучали нотки каприза, почти упрёка.

— А что, я не заслужила что-то красивое? После всего? Мы едем в гости, в хорошее место! Я не хочу выглядеть... заношенной.

Она отвернулась и демонстративно начала собирать разбросанные вещи, швыряя их в чемодан с таким видом, будто это были осколки её разбитых ожиданий. В комнате повисло тяжёлое молчание. Я наблюдал, как её плечи напряжены, как она старается не смотреть на меня. Это была не ссора, а нечто новое — театральная обида, манипуляция, которую она раньше не позволяла себе в таких вопросах. "После всего" — эта фраза висела в воздухе. Она вкладывала в неё иной смысл: я столько для тебя сделала, столько тебе позволила, а ты теперь жалеешь на меня денег?

Минут двадцать я терпел это спектакль, глядя в окно на темнеющие пальмы. Контроль. Мне нужно было сохранить лицо, но и не дать этой обиде испортить всё. Я вздохнул, подошёл сзади и обнял её, чувствуя, как её спина поначалу остаётся жёсткой, а потом слегка расслабляется.

— Ладно, — сказал я тихо, целуя её в висок. — Купим платье. И купальник. Один. И сумку, если старая действительно уже рвётся. Но давай будем разумны, хорошо? Чтобы потом не пришлось отказываться от ужинов с видом на море на той самой вилле. Договорились?

Она не сразу ответила. Потом медленно обернулась и посмотрела на меня. Обида в её глазах сменилась настороженной, выжидающей победой.

— Договорились, — кивнула она, и в уголках её губ дрогнула та самая, знакомая мне усмешка — но теперь в ней чувствовался оттенок не просто озорства, а понимания, что она чего-то добилась. Что её желания имеют вес.

— Только самое необходимое. Но... очень красивое.

В тот вечер, лёжа рядом с ней в темноте, я думал не о платье, а о том, как незаметно изменились правила. Раньше "необходимое" определял я, исходя из бюджета. Теперь "необходимое" стало договорным термином, и в его определение всё громче начинал звучать её голос, подкреплённый невысказанным, но понятным обоим аргументом о только что пережитых совместных вольностях. Я уступил не потому, что был неправ, а потому, что хотел сохранить мир и её энтузиазм. И в этой уступке, такой мелкой на первый взгляд, я впервые почувствовал, как граница моего контроля не то чтобы дрогнула — она просто слегка, почти незаметно, сдвинулась в её сторону.

На следующий день мы отправились на шумный, пестрый крытый рынок, где пахло специями, жареной рыбой и дешевым парфюмом. Мы бродили между рядами, заваленными безвкусными магнитами, пляжными полотенцами с кричащими принтами и горками фруктов. Я купил себе простые, дешевые хлопковые шорты — практично и без изысков. Уже к середине дня настроение у меня было кислое: я устал от этой суеты, от жары, от её вчерашней капризной обиды, которая хоть и прошла, но оставила осадок. Именно тогда мы наткнулись на него — небольшой магазинчик, затесавшийся между лавками с электроникой и сувенирами. На вывеске скромно значилось: «Магазин женской одежды». В витрине манекен в ажурном бра и слишком короткой ночнушке зазывно закинул пластиковую руку за голову.

Из-за прилавка навстречу поднялся хозяин заведения. Мужчина лет сорока, с лицом, которое когда-то, возможно, было миловидным, а теперь расплылось в рыхлую, бледную от постоянного пребывания в полумраке магазина мякоть. Он был толстым — не мощным, а именно обрюзгшим, в тесной полосатой рубашке, которая натягивалась на круглый, мягкий живот. Его маленькие, заплывшие глазки моментально, с профессиональной скоростью сканера, оценили мою жену с головы до ног, задержавшись на груди и бёдрах, а затем так же быстро переключились на меня с видом дежурного радушия.

— Добрый день, молодые люди! Заходите, не стесняйтесь, у меня для такой прекрасной клиентки всегда найдётся что-то особое! — голос у него был сиплым, приторно-заискивающим.

Жена, уже позабыв вчерашние уговоры о «самом необходимом», с искоркой в глазах шагнула внутрь, в царство искусственного шёлка, синтетического кружева и густого запаха нафталина с примесью дешёвых духов. Полки ломились от ярких платьев, стеллажи пестрели комплектами белья всех цветов радуги. Поняв, что задержимся мы тут на долго, я почувствовал приступ усталости и раздражения. Смотреть, как она будет часами примерять эту мишуру, слушать приторные комплименты этого типа в потной рубашке... Нет.

— Знаешь, солнышко, — сказал я, останавливаясь у входа. — Ты лучше меня разбираешься в этом. Выбирай. Я доверяю твоему вкусу. И, — я кивнул в сторону продавца, который уже подобострастно замер рядом, — похоже, у вас тут есть профессиональная консультация.

Не дожидаясь ответа, я прошёл вглубь крохотного магазинчика и плюхнулся в единственное плюшевое кресло грязно-розового цвета, стоявшее в углу, в другом конце магазина. Достал телефон, делая вид, что погружен в него, но краем глаза наблюдал за происходящим.

Продавец — представился как Артур — мгновенно активизировался. Он был профессионалом. Его комплименты лились как из рога изобилия, но в них была не грубая настойчивость, а подобранная, почти психологическая точность.

— О, этот цвет вас абсолютно преобразит, вы будете выглядеть как королева! — «Случайно» касаясь рукава. — Ваша фигура... ой-ой-ой, тут нужен особый крой, чтобы подчеркнуть все достоинства, я знаю именно такую модель!

Он водил её по узким проходам, ловко доставая с верхних полок то, что, по его словам, «прятал для особых клиенток». И всё это время его маленькие, жадные глазки не теряли ни одной возможности. Когда она тянулась за платьем, приподнимая майку и обнажая полоску загорелой кожи на животе, его взгляд прилипал к ней, как муха к липкой ленте. Когда она, рассматривая ткань, поворачивалась боком, он пялился на изгиб её ягодиц в обтягивающих джинсовых шортах, быстро отводя глаза, стоило ей двинуться. Артур не просто продавал. Он втирался. Рассказывал анекдоты, сочувственно вздыхал о «тяжёлой доле красавиц, которых никто не понимает», ловко создавая иллюзию, что он — тот самый понимающий друг, единственный, кто видит её истинную, ослепительную сущность, скрытую за простой одеждой. И я видел, как она, сначала сдержанная, постепенно расслабляется, начинает улыбаться его шуточкам, даже пококетничать в ответ, польщённая таким безраздельным, хоть и пошловатым, вниманием.

Я сидел в своём кресле, листая ленту новостей и чувствуя, как внутри закипает странная смесь: брезгливость к этому продавцу, раздражение на её легковерность и... та самая, знакомая по пляжу щекотка возбуждения. Даже здесь, в этом затхлом магазинчике, среди дешёвого тряпья, игра продолжалась. И я, добровольно отстранившись, снова стал её режиссёром и первым зрителем. Только на этот раз сценарий понемногу начал ускользать из моих рук, переходя в руки упитанного, потного армянина с липким взглядом и бездонным запасом комплиментов.

Спустя некоторое время она выбрала несколько платьев и пошла в примерочную. Не знаю, заметила ли она моё отстранённое раздражение или просто захотела подогреть и без того пикантную ситуацию, но через некоторое время на экране моего телефона, поверх бессмысленных новостей, всплыло уведомление. Фото.

Я открыл его. И замер.

Это была она. На ней было первое выбранное платье — короткое, светло-фиолетового цвета, которое она лишь накинула на плечи. Оно было спущено до низа живота, обнажая обе её груди — загорелые, упругие, с тёмными, уже твёрдыми от прохлады или возбуждения сосками.

Она смотрела в камеру своим томным, чуть прищуренным взглядом, губы были слегка приоткрыты. Подпись: «Нравится цвет?»

У меня перехватило дыхание. Шок от наглости, от этой дистанционной, дерзкой провокации ударил в голову, а следом, немедленно и неумолимо, горячая волна возбуждения хлынула вниз. Член, доселе мирно дремавший, напрягся и встал колом, упираясь в ткань шорт. Я судорожно глотнул, поднял голову от экрана и бросил взгляд в сторону заветанной шторки. И тут я увидел Артура около примерочной. Он стоял не за прилавком, а в проходе, почти вплотную к той самой кабинке для переодевания. Он не двигался. Замер, как охотничья собака на стойке. Его тучное тело было напряжено, а взгляд, обычно бегающий и приторный, был теперь неподвижным, прикованным к одной точке — к щели между потрёпанной серой шторкой и косяком. Щель была узкой, не больше пары сантиметров, но явно существовала. И он смотрел в неё. Смотрел так жадно, так сосредоточенно, что, казалось, даже не дышит. Бешеный приступ ревнивой ярости тут же сменился леденящим, почти интеллектуальным азартом. Я не подал виду. Не вскочил, не крикнул. Я просто медленно откинулся в кресле, положил телефон на колени так, чтобы экран был виден только мне, и продолжил наблюдать. Но теперь объектом моего наблюдения был не телефон и не жена за шторкой, а он — Артур.

На телефон пришло ещё одно фото. На этом она стояла, отвернувшись от камеры. Платье было задрано и зажато в руке, открывая взгляду (и объективу) её ягодицы, голые, идеальной округлой формы, гладкие, упругие. Она слегка прогнулась в пояснице, отчего попа выгнулась ещё соблазнительнее, а одна её рука, не занятая тканью платья, замерла в воздухе, как будто собиралась шлёпнуть себя или просто усилить пикантность позы. Это была не томная нежность, а откровенная, почти наглая демонстрация. Фотография кричала: «Смотри. Вот оно. Всё твоё. И не только твое».

Я видел, как в тот же миг спина Артура дрогнула. Он судорожно сглотнул, и его рука, как бы невзначай, опустилась ниже, поправляя брюки в районе паха, где отчётливо проступала объёмная, тёмная выпуклость. Он видел то же, что и я. Возможно, даже больше. Это было невыносимо и восхитительно. Моя жена, за закрытой шторкой, раздевалась и позировала, не зная, что за ней подглядывает незнакомый, отвратительный и возбуждённый мужик. А я сидел с каменным членом, и наблюдал за этим подглядывающим, получая от неё прямые отчёты в виде фотографий. Я не шевелился. Просто смотрел. На него. На щель. На телефон, ждущий новых сообщений. И ждал. Ждал, чем закончится этот её маленький, дерзкий бунт против моего равнодушия и против скуки этого душного магазинчика. Контроль трещал по швам, но это уже не было страшно. Это было жарко. Невыносимо жарко.

Тишину в магазине, густую от невысказанных мыслей и приглушённых звуков улицы, разорвал её голос. Он прозвучал из-за шторки громко, чётко, без тени смущения, почти по-хозяйски:

— Следующее, пожалуйста. Светло-бежевое, разделенное.

Продавец дёрнулся всем телом, как от удара током. Его заворожённая неподвижность мгновенно сменилась лихорадочной активностью.

— К-конечно! Сейчас, сейчас! Бежевое!— забормотал он, шаря глазами по стеллажам. Он метнулся вглубь магазина, сгрёб с вешалки облегающее чёрное платье из тонкого трикотажа, и почти бегом вернулся к примерочной.

Остановившись у щели, он на секунду замер, и я увидел, как его взгляд снова жадно нырнул в темноту за шторкой. Затем, с едва заметным, но чётким движением, он специально подцепил край занавески и оттянул его в сторону, сделав злополучную щель шире, на добрых пару сантиметров. Уверенный, что я не вижу этого жеста (или уже не обращая на меня внимания), он быстро просунул руку с платьем внутрь.

— Вот, держите... идеально сядет, клянусь!

Шторка захлопнулась, но теперь щель оставалась зияющим тёмным глазком. Он не отошёл. Он замер на прежнем месте, но теперь его поза была ещё менее скрытной. Он повернулся боком, будто разглядывая что-то на полке напротив, но всё его внимание было приковано к этой щели. Его левая рука, свисавшая вдоль тела, больше не была неподвижной. Пальцы сжались, и ладонь прижалась к паху. Сначала это было просто прикрывание, но через секунду я увидел отчётливое, ритмичное движение. Он начал гладить себя — медленно, надавливающие, через тонкую ткань брюк. Его пальцы обрисовывали контур своего возбуждения, которое теперь не скрыть.

Моё сердце колотилось где-то в горле, громко, учащённо, заглушая шум рынка за дверью. Во рту пересохло. Внутри бушевала дикая смесь: ярость от этой наглости, презрение к этому жалкому, похотливому человеку, и — пожирающий всё остальное, липкий, всепоглощающий восторг. Он трёт свой член, глядя на мою жену. Прямо здесь, в двух шагах от меня. А она... она это видит? Чувствует? Играет с этим?

На телефоне, лежащем у меня на коленях, всплыло новое уведомление. Я открыл его, чувствуя, как пальцы дрожат. Новое фото. Она в платье, которое ещё даже не надето как следует — оно поднято, обнажая всю верхнюю часть тела. Она стояла почти в профиль к камере, грудь была полностью открыта.

Взгляд в камеру был прямым, вызывающим, с лёгкой усмешкой. Это был уже не намёк, а открытый вызов. И этот вызов был адресован одновременно мне — через экран, и ему — через щель в занавесе, через его задержавшееся дыхание, через его похабные, трущиеся о ткань пальцы.

Сделав ещё пару дерзких снимков, которые заставили продавца на другом конце щели почти задохнуться, она опять громко спросила.

— А белый топик у вас есть? — позвала она, и в её голосе звучала уже не просьба, а требование. — Из тонкого трикотажа.

— Есть, конечно, сейчас! — продавец сорвался с места, как ошпаренный, и засеменил к дальним стеллажам, суетливо перебирая вещи.

Пока он бегал, мой взгляд скользнул по задней стене магазина и зацепился за едва заметную, покрашенную в чёрный цвет дверь, почти сливавшуюся с обоями. Черный ход. В подсобку или прямо на улицу. Мысль ударила, острая и тревожная: а всё ли у меня под контролем? Вел бы себя Артур так же нагло, если бы меня не было в зале? А она? Вела бы себя так же, вытворяла бы эти фотосессии, если бы я ждал её на улице или остался дома?

Мои сомнения были развеяны, когда она вышла. На ней были её собственные джинсовые шорты, а сверху — тот самый тонкий белый топик, надетый на голое тело. Ткань была настолько прозрачной при свете ламп, что сквозь неё отчётливо проступали тёмные круги ареол и твёрдые, выступающие точки сосков. Это было даже откровеннее, чем голое тело за шторкой — здесь была видимость прикрытости, тут же грубо нарушенная реальностью.

Катя подошла ко мне с игривой, торжествующей улыбкой, явно довольная произведённым эффектом — и на Артура, чей взгляд прилип к её груди.

— Ну что, как думаешь? — начала она, но вопрос был риторическим. — Мне нравится и фиолетовое, и бежевое… и, кажется, то черное вон там тоже… И купальников нужно парочку. Один открытый, другой — совсем крошечный.

Её слова, её тон, её весь вид, кричавший о победе и вседозволенности, наткнулись на стену моей усталости и раздражения. Возбуждение, ещё секунду назад пылавшее во мне, схлопнулось, сменившись ледяной, рассудочной злостью. Она забыла всё. Забыла про бюджет, про вчерашний уговор, про мои слова о разумности.

— Солнышко, — сказал я, и мой голос прозвучал плоским, без эмоций. — Мы договаривались. Только самое необходимое. Одно платье. Один купальник. Не «все» и не «парочку».

Её лицо снова, как по отработанному сценарию, потемнело. Она демонстративно фыркнула, отпрянув, и надула губы.

— Опять ты на меня денег жалеешь! — выпалила она, и в её голосе зазвучали знакомые нотки манипуляции. — После всего! Я просто хочу выглядеть красиво! И что мне теперь делать? Я же хочу их все!

Это «после всего» прозвучало как последняя капля. Оно низводило всё пережитое — её раскрепощение, нашу общую страсть, даже моё сложное возбуждение от только что увиденного — до уровня торговой сделки: «я тебе дала зрелище, теперь ты оплачиваю мой гардероб». Меня взбесило. Холодная злость вскипела и вырвалась наружу. Я резко встал с кресла. Сделал это так, чтобы продавец, замерший у прилавка, не мог не услышать.

— Делай что хочешь! — сказал я громко, чётко, с ледяным спокойствием. — Мы можем позволить себе только что-то одно. Решай сама. А вообще… меня это всё за*бало уже. Я пошел проветрюсь.

Я повернулся и вышел через главный вход, хлопнув дверью. Жаркий, шумный воздух рынка ударил в лицо. Но я не пошёл далеко. Сделав небольшой круг, я вернулся к глухой боковой стене магазина, где та самая чёрная дверь была едва заметна. Она была приоткрыта на сантиметр — видимо, для проветривания этой затхлой норы. Вопрос о контроле жёг мне мозг. Что они там делают? О чём говорят? Подчинится ли она моему ультиматуму? Или…

Я бесшумно приоткрыл дверь ещё немного и протиснулся внутрь. Это оказалась крохотная, заставленная коробками подсобка. Через другую, уже стеклянную дверь с матовой плёнкой я мог видеть размытый силуэт Артура за прилавком и слышать голоса. Я притаился в темноте, сердце колотилось уже не от возбуждения, а от адреналина слежки. Я вернулся. Но теперь я был не мужем, делающим вид, что читает новости. Я был шпионом в собственном браке. И это было унизительно и необходимо одновременно. Контроль надо было вернуть любой ценой. Даже такой. Стоя в душной темноте подсобки, я видел сквозь матовое стекло лишь размытые силуэты, но каждое слово долетало до меня с леденящей ясностью.

Услышав хлопок двери и мои последние слова, она замерла посреди магазина. Её плечи сначала напряглись, а потом обмякли. Последовала тишина, а затем — сдавленный, прерывистый всхлип. Она не просто обиделась. Она была на грани слёз, и в этом всхлипе звучала детская беспомощность и уязвлённая гордость. И тут в игру вступил Артур. Его сиплый голос зазвучал приторно-медово, полным фальшивого участия.

— Ой-ой-ой, не расстраивайтесь, солнышко! Какие слёзы, а? На такую красоту — и деньги жалеть? — Он подошёл ближе, его размытая тень наклонилась к ней. — У меня бы была такая жена — я б на руках носил! Каждый день новое платье покупал! Такую жемчужину в тряпках держать — грех!

Я сжал кулаки в темноте, ногти впились в ладони. Этот жирный гиен...

— Знаю, что поможет, — продолжил он с деланной сердечностью. Послышался звук открывания небольшого холодильника за прилавком, звон стекла. — Вот, гостевой запас. Хорошее, грузинское. Разве можно такие глазки грустить заставлять?

Раздался звук наливаемого вина. Первый бокал она, судя по молчанию и затем короткому, жадному глотку, выпила почти залпом.

— Вот, умничка, — тут же защебетал он, и послышался звук новой порции, льющейся в бокал. — Выпейте ещё, всё плохое сразу отпустит. Мужчины они все такие... не ценят.

Под этот поток утешительного яда и сладкого вина ушёл ещё один бокал. В её голосе, когда она наконец заговорила, уже не было слёз, а была сдавленная, чуть заплетающаяся речь:

— Он... он просто не понимает...

— Конечно не понимает! — тут же подхватил он. — А я вот понимаю. У вас фигура... просто восхитительная. Скульптурная. Такой и купальник нужен не абы какой, а особенный. Давайте-ка я вам подберу что-то действительно стоящее, а?

Она что-то невнятно пробормотала в ответ, что, видимо, прозвучало как согласие. Сначала всё было относительно «прилично». Он принёс парочку купальников. Я слышал, как шуршит занавеска примерочной, его восхищённые возгласы: «Ой, мамочка! Смотрите-ка! Это же на вас как влитое!» Но каждый раз, после минутного молчания, раздавался его разочарованный вздох: «А нет... знаете, вот здесь не ложится... фасон не тот... скрывает все достоинства». И она, покорная, выходила в следующем. На пятом купальнике что-то изменилось. Внезапно его голос стал ближе, интимнее.

— Нет-нет, вот смотрите, — сказал он, и в тоне появилась властная, «профессиональная» нота. — Чувствуете? Здесь, под грудью, не держит. Совсем. — Послышался короткий, шлёпающий звук — звук ладони, приложенной к телу через ткань. — Видите? Провисает.

Я замер, кровь стучала в висках. Он трогает её. Через купальник. Трогает её грудь. Я ждал, что раздастся шлепок, её возмущённый крик. Но в ответ был лишь её смущённый, хмельной вздох: «П-правда?»

— Конечно правда! Я же профессионал! — Артур уже не скрывал торжества. Послышались новые звуки — уже не единичные прикосновения, а медленные, поглаживающие движения. Он лапал её. И она молчала. Одурманенная вином, лестью и этой внезапной, грубой «заботой» о её совершенстве.

— Этот тоже не годится, — заключил он, и его голос прозвучал прямо у неё в ухе. — Снимаем. Давайте-ка я помогу.

Раздался испуганный, тонкий звук — её руки, схватившиеся за чашки лифчика, чтобы помешать ему.

— Н-нет...

— Да что вы, родная! — засмеялся он, и в смехе этом не было ничего весёлого, только похотливая уверенность.

— Я же как портной! Для меня это — просто манекен, просто работа! Стесняться меня не нужно, я всё видел, всё знаю. Я ж помочь хочу!

Наступила пауза. Длинная, тягучая. И затем — тихий звук расстёгивающихся завязок. Он снял с неё верх купальника. Прямо в зале. Прямо перед собой. Мои ноги стали ватными. Я прислонился к холодной стене, чувствуя, как мир сузился до щели в матовом стекле и этих звуков. Потом он, видимо, принёс «идеальный» вариант. Снова шорох ткани, его деловитые команды: «Поднимите руку... теперь другую...». И снова, едва купальник оказался на ней, его ладони вернулись к её груди.

— Вот! Теперь — идеально! — провозгласил он, и в его голосе слышалось не только удовлетворение портного, но и триумф самца. — Чувствуете, как держит? Как облегает? Сейчас я проверю всё... — Его тень закружилась вокруг неё, а поток дешёвых, похотливых комплиментов полился с новой силой. — Такая линия... такой изгиб... Это же произведение искусства! Он больше не притворялся, что поправляет ткань. Он гладил её. Наслаждался. И она, оглушённая, сбитая с толку, позволила этому случиться.

— А теперь самое главное — низ, — голос приобрёл густой, маслянистый оттенок. — Тут важна каждая деталь. Осанка, линия живота...

Раздался звук движения, его тень наклонилась. Его рука, тёмное пятно за матовым стеклом, явно легла ей на живот, чуть ниже пупка.

— Вот видите, — произнёс он с мнимым сосредоточением, — ткань должна лечь идеально ровно, без заломов. — Его ладонь начала медленно, плавно скользить по её животу, совершая широкие, поглаживающие круги. Движение было слишком медленным, слишком тщательным для простой «примерки». Оно было ласкающим. — У вас просто идеальный пресс... упругий...

Его рука не остановилась на животе. Она поползла ниже, к самой верхней линии трусиков, к тому месту, где ткань встречается с кожей у лобка. Палец провёл по самой кромке, якобы проверяя посадку.

— И вот здесь, смотрите, важно, чтобы не врезалось, — прошептал он, и его дыхание, должно быть, касалось её кожи. Палец задержался, надавил чуть сильнее, ощупывая кость и мягкую плоть под ней. — Чувствуете давление? Нет? Хорошо... это правильно...

Затем он перешёл к бёдрам. Его руки обхватили её с боков, скользнули по бокам таза к ягодицам.

— А здесь... — он сделал паузу, полную похабного восхищения. — Здесь нужно, чтобы ткань подчеркнула форму, но не стягивала. — Обе его ладони легли на её ягодицы, не просто касаясь, а облегая их полностью, сжимая мягкую плоть через тонкий материал. Он массировал их медленно, оценивающе, будто замешивая тесто. — Округлость... упругость... Это же не тело, а музыка... Вы когда-нибудь позировали для скульпторов?

Он не просто трогал. Он ощупывал. Каждое движение было прикрыто лженаучной терминологией о «посадке» и «фасоне», но насквозь пропитано грубым, неприкрытым сладострастием. И самое ужасное — тишина с её стороны. Лишь прерывистое, учащённое дыхание и иногда сдавленный, ничего не значащий звук — то ли одобрение, то ли остаток протеста, застрявший в пьяном горле. В темноте подсобки я стоял, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Каждое его прикосновение отзывался во мне вспышкой бешеной ярости, тут же гасимой ледяной, парализующей мыслью: А что, если она не остановит? Что, если ей... нравится эта власть, которую он над ней имеет? Эта развратная "забота"?

Артур, закончив свой «осмотр», отступил на шаг, но его руки ещё секунду висели в воздухе, будто не желая отпускать пойманную дичь.

— Идеально, — выдохнул он хрипло, и в этом слове не было ничего профессионального. Была только голая, животная похотливость. — Просто... идеально. Такой купальник создан для вас. И только для вас.

— Ну что, красавица? — голос Артура был густым, как патока, и дрожал от нетерпения. — Решайтесь. Вам всё примеренное идёт. Каждое платье, каждый купальник... Вы в них — богиня.

Она, словно в тумане, порылась в своей сумке, достала кошелёк. Пальцы её были непослушными. Она пересчитала купюры раз, потом другой, и её плечи снова бессильно опустились.

— Не... не хватает, — прошептала она, и в голосе слышалось искреннее, пьяное расстройство. Мечта о всей этой красивой мишуре ускользала.

В этот момент его руки снова оказались на ней. На этот раз он не прикрывался «профессионализмом». Он обхватил её за талию своими короткими, толстыми пальцами и притянул к себе так, что её спина упёрлась в его мягкий, огромный живот.

— Шшш... не грусти, — прошептал он прямо ей в ухо, и дыхание его пахло вином и чем-то затхлым. — Я могу сделать тебе... особую скидку. Очень особенную. Я помогу тебе... а ты поможешь мне. Взаимовыгодное сотрудничество, понимаешь?

Его руки, лежавшие на её талии, медленно, неотвратимо поползли вверх. Сначала скользнули по рёбрам, потом оказались под грудью. Она замерла, не шевелясь, будто парализованная нерешительностью, вином и шоком от этой наглости. Сопротивления не последовало. Это было ему сигналом. Его ладони сжали её грудь поверх тонкой ткани купальника — не лаская, а именно сжимая, мня, как тесто. Пальцы впивались в мягкую плоть, нащупывая форму, потом нашли твёрдые, выступающие соски и принялись теребить их через материал, давя и покручивая.

— Вот видишь, какая упругая... — бормотал он, и его голос хрипел от возбуждения. — Такие сокровища... и платить за них нечем... Неправильно это.

Её голова бессильно откинулась ему на плечо. Она не говорила «да». Но она и не говорила «нет». А в её тихом, прерывистом дыхании уже читалась не только растерянность, но и первая, предательская искорка того физиологического отклика, на который он и рассчитывал. Вино размягчило волю, а его настойчивые, грубые прикосновения будили в одурманенном теле знакомые отзвуки желания.

— Согласна? — прошептал он, уже не сомневаясь в ответе.

Она кивнула. Едва заметно. Но этого было достаточно.

В тот же миг его руки рванули вниз. Он не стал расстёгивать — он просто грубо стянул топ купальника вниз, до пояса, освобождая её грудь. Они вывалились наружу, загорелые, тяжёлые, с набухшими от его грубых ласк сосками. Он набросился на них, как голодный. Одной рукой он продолжал мять и сжимать, другой — ухватился за сосок, зажал его между большим и указательным пальцами и принялся дёргать, покручивать, щипать. Он наклонился и взял другой сосок в рот, не лаская, а жадно посасывая и покусывая, оставляя на коже мокрые, красные следы. Она ахнула — и в этом звуке уже не было испуга. Был шок, смешанный с просыпающимся, грязным возбуждением. Её руки беспомощно повисли вдоль тела. Не удовлетворившись верхом, его рука, мокрая от слюны, рванулась вниз. Пальцы вцепились в пояс трусиков купальника и, не церемонясь, залезли внутрь, под ткань, прямо в тугую, влажную щель между её ног. Он не искал — он сразу наткнулся на клитор, уже твёрдый и налитый, и начал тереть его подушечкой пальца быстрыми, жадными движениями.

— Ах... — вырвалось у неё на этот раз, и это был уже чистый, непроизвольный стон. Тело её дёрнулось, но не прочь, а навстречу. Голова закатилась. Она сама того не замечая, начала тихо, сдавленно постанывать, её бёдра начали мелко, судорожно подрагивать в такт его похабным тычкам.

Видя её реакцию, Артур окончательно потерял остатки притворства. Он отстранился, его лицо было багровым, покрытым потом. Дрожащими руками он расстегнул свой ремень, стянул брюки и трусы до колен. Из-под складок огромного, бледного живота вывалился его член. Он был коротким, но толстым, мясистым, с огромной, тёмно-красной, будто распухшей головкой. Он взял его в кулак и несколько раз резко вздрочнул, глядя на неё, на её обнажённое, покорное тело.

— На колени, красавица, — скомандовал он хрипло, уже не прося, а требуя. — Пора отрабатывать аванс.

Она, всё ещё оглушённая вином и неожиданными волнами низменного удовольствия, послушно, почти автоматически опустилась перед ним на колени на грязный линолеум пола. Её взгляд был мутным, устремлённым куда-то в пустоту на уровне его отвисшего живота.

— Открывай ротик, — просипел он, поднося к её лицу свою короткую, но пугающе толстую «колбасу». — И постарайся получше. От этого зависит размер твоей скидки.

Катя медленно, покорно открыла рот. И он, не дав ей опомниться, всадил свой член ей в горло, до самого основания. Он не давал ей опомниться. Как только толстая, влажная головка упёрлась в нёбо, он начал двигать бёдрами короткими, но мощными толчками. Её челюсти были растянуты до предела, губы обтянули его толщину с болезненным напряжением. Слюна моментально потекла по её подбородку и его стволу.

— Да... вот так, шлюха... глотай, — хрипел он, одной рукой вцепившись ей в волосы и направляя движения её головы, а другой продолжая работать у основания своего члена. — Глубже! Ты же хочешь свои платьица, да? Так работай!

Он трахал её рот без намёка на нежность, только жажда и власть. Звуки были отвратительными и возбуждающими одновременно: хлюпающие, давящие, её рвотные позывы, которые она подавляла, и его тяжёлое, сопящее дыхание. Иногда он вынимал член полностью, мокрый и блестящий, давая ей секунду глотнуть воздух, и тут же снова вгонял его внутрь, глубже предыдущего раза. Это длилось несколько минут, которые, казалось, растянулись в вечность. Её глаза были полны слёз, но тело, вопреки отвращению, откликалось — между её собственных ног была мокрая не только от его слюны, но и от её собственного предательского возбуждения. Он видел это, видел, как её бёдра непроизвольно подрагивают, и это придавало ему ещё больше свирепости. Наконец, с громким кряхтением, он выдернул член из её рта, оставив на её губах нити слюны и предсеменной жидкости. Он тяжело дышал, его живот колыхался.

— Ладно, на сегодня хватит, — прохрипел он, шлёпнув её по щеке тем же мокрым членом. — Теперь перевернись. Пора за главное.

Он грубо подхватил её под мышки, поднял на ноги. Она стояла, пошатываясь, почти не видя ничего перед собой. Артур с силой шлёпнул её по заднице — звучно, так, что на коже сразу остался красный отпечаток ладони. Она вскрикнула от неожиданности и боли, что смешалась с очередной волной стыдливого возбуждения.

— Классная жопа, — констатировал он, одной рукой разворачивая её к себе спиной. Его пальцы вцепились в пояс её трусиков купальника и, не церемонясь, стянули их вниз до самого пола. Она помогла ему, ступив из них, стоя теперь полностью обнажённой перед ним, дрожа от холода, стыда и непонятного ей самой желания. Он снова шлёпнул её по ягодице, уже по другой, любуясь, как плоть вздрагивает и краснеет.

— Идеально, — пробормотал он. — Просто идеально.

Не теряя времени, он приставил свой толстый, всё ещё мокрый и твёрдый член к её киске. Он был широким, и даже будучи влажной, она сжалась от первого давления. Но он не стал ждать. Уперевшись руками ей в бока, он рванул бёдрами вперёд одним мощным, грубым толчком. Жена вскрикнула — резко, громко, от внезапной, разрывающей боли и невероятной полноты. Он вошёл не весь, но и то, что вошло, заполнило её до предела, растягивая стенки с почти нестерпимым давлением.

— Молчи и терпи, — простонал он ей в ухо, начиная двигаться.

И началось. Он трахал её не как любовник, а как животное, пришедшее за своей данью. Его движения были неритмичными, резкими, глубокими. Он не заботился о её удобстве или удовольствии — он просто использовал её тело, чтобы удовлетворить своё. Каждый толчок сопровождался глухим шлепком его живота о её ягодицы, влажным хлюпающим звуком и его хриплым кряхтением. Он то вгонял в неё почти весь свой короткий, но толстый член, то вынимал почти полностью, чтобы с размаху войти снова. Он менял угол, бил в самое больное и самое чувствительное, не разбирая. Одной рукой он вцепился ей в волосы, оттягивая голову назад, другой — сжимал и мял её грудь, грубо теребя соски. Жена сначала стонала от боли, её тело напрягалось, пытаясь сопротивляться. Но постепенно, под влиянием остатков вина, животного ритма и грубой стимуляции, боль стала притупляться, уступая место чему-то другому. Её стоны изменили тембр. Они стали глубже, прерывистее. Её спина, сначала выгнутая от неприятия, слегка прогнулась, подставляясь под его удары. Ноги её дрожали, но она уже не пыталась вырваться.

— Да... вот так... принимай, шалава, — бормотал он, чувствуя, как её внутренности начинают непроизвольно сжиматься вокруг него уже не только от боли.

И, к её собственному ужасу и непониманию, её тело послушалось. Волна грязного, стыдного, животного удовольствия накатила на неё не от нежности, а от этой самой грубости, от потери контроля, от ощущения себя вещью. Её крик, когда она кончила, был сдавленным, полным отчаяния и невероятного, извращённого наслаждения. Её внутренности судорожно сжались вокруг его члена, выжимая из него ответ. Он зарычал, вогнал в неё ещё несколько раз с особой силой и замер, вбухивая в неё свою сперму горячими, пульсирующими толчками. Потом, тяжело дыша, просто отвалился от неё, позволив своему члену выскользнуть наружу. Она, не удержавшись на ногах, опустилась на колени, потом на четвереньки, тяжело дыша, с каплями его пота и спермы на спине. Магазин пахло сексом, дешёвым вином и её унижением.

Я стоял в темноте подсобки, прижавшись лбом к холодному стеклу, и не мог пошевелиться. То, что я только что увидел и услышал, не укладывалось в голове. Это было не похоже на театр с Русланом и Кареном, не похоже на дикую игру с парнями на пляже. Это было что-то грязное, пошлое, унизительное до основания. Видеть, как её используют, как она... откликается на это использование, как её стоны из боли превращаются в стоны наслаждения от грубого насилия — это переворачивало всё с ног на голову. Но внезапно леденящий ужас сменился приступом животной, панической прагматики: меня могут засечь. Если она или он выйдут сюда, в подсобку... Если кто-то войдёт в магазин с чёрного хода... Я был не режиссёром, не наблюдателем — я был подглядывающим, которого могут поймать с поличным в самом жалком положении. Я оттолкнулся от стены, выскользнул из чёрной двери на улицу и судорожно, почти бегом, направился прочь от этого места. Ноги сами понесли меня к первой попавшейся кофейне в соседнем ряду рынка. Мир плыл перед глазами, звуки доносились как из-под воды. Я подошёл к стойке, что-то пробормотал баристе, сунул ему купюру, не глядя, и взял первый попавшийся стакан с чем-то тёмным и горьким. Я сел за столик у окна, выходящего на ту самую улочку, и просто сидел. Не пил. Просто сжимал ладонями стакан, чувствуя, как дрожь медленно отступает, сменяясь тяжёлой, свинцовой пустотой. В голове снова и снова прокручивались кадры: его жирные руки на её теле, её покорное опускание на колени, эти звуки...

Примерно через пятнадцать минут жена вышла из магазина одна, неся несколько пакетов. Её походка была чуть неуверенной, волосы слегка растрёпаны. Она остановилась, огляделась, потом достала телефон. Через секунду зазвонил мой.

— Где ты? — спросила она. Голос звучал устало, но без тени вины или напряжения.

— В кофейне напротив, — ответил я, и мой собственный голос показался мне чужим.

— Сиди, я подойду.

Она вошла, села напротив, поставила пакеты на свободный стул. На её лице не было ни восторга от покупок, ни смущения. Была какая-то отстранённая, уставшая закрытость.

— Ну что, развеялся? — спросила она, взяв мой недопитый кофе и сделав глоток, поморщившись.

Я посмотрел на пакеты, потом на неё.

— Что купила? — спросил я, и в моём тоне прозвучала не спрошенная заинтересованность, а плохо скрываемая, едкая ирония.

Она поймала этот тон. Её глаза сузились. Она фыркнула — тот самый, уже знакомый, обиженно-презрительный звук.

— Всё, что понравилось, — отрезала она, отпивая ещё глоток и смотря куда-то мимо меня. — Жмот.

Слово «жмот» повисло в воздухе между нами, наполненное теперь совершенно новым, чудовищным смыслом. Я сэкономил на платьях, а она «сэкономила» иным способом. И теперь называла меня жмотом. Я ничего не ответил. Просто поднялся со стула. Она молча собрала свои пакеты. Мы вышли и пошли обратно к нашему жилью. Мы не сказали друг другу ни слова. Тишина была не комфортной, как раньше, а тяжёлой, взрывоопасной, набитой невысказанными образами и обвинениями.

Переступив порог комнаты, она молча понесла пакеты в ванную, видимо, разглядывать добычу. Я постоял посреди комнаты, глядя на нашу неубранную постель. Воздух здесь казался спёртым, невыносимым. Контроль был не просто утрачен. Он был растоптан, продан за пару дешёвых платьев и показательно выброшен мне в лицо. Я не мог оставаться здесь. Не сейчас.

— Я выйду, — сказал я в пустоту, не ожидая и не получая ответа.

Я вышел, хлопнув дверью, и направился куда глаза глядят. Ноги сами принесли меня к ближайшему бару — тёмному, душному заведению с неоновой вывеской, где можно было раствориться в шуме и алкоголе, чтобы хоть на время перестать видеть эти картины и слышать это слово — жмот, — которое теперь навсегда будет отзываться в памяти хлюпающими звуками из подсобки и её предательскими стонами.