Глава 1: Утро совершеннолетия и кухонный урок греха

В огромной спальне Павла на втором этаже особняка, которая занимала почти половину крыла и выглядела как смесь современного пентхауса и королевских апартаментов, утро началось не с будильника, а с влажного, горячего прикосновения. Комната была настоящим храмом роскоши и уединения: стены обиты тёмно-серым шёлком с едва заметным золотистым узором, высокие потолки с встроенной подсветкой, которая сейчас мягко мерцала тёплым золотым светом. В центре стояла огромная кровать king-size с чёрными лакированными изголовьями, на которой лежали смятые чёрные шелковые простыни, пропитанные ночным потом и запахом вчерашнего возбуждения. Рядом — массивный шкаф из чёрного дерева, зеркальная стена напротив кровати (чтобы видеть себя с любого ракурса), низкий кожаный диван у панорамного окна от пола до потолка, за которым открывался тот же бескрайний парк, пристань с яхтой и гараж с машинами. На прикроватной тумбе — бокал с остатками виски, несколько использованных салфеток и смартфон, экран которого ещё светился уведомлениями от отца. Воздух был густым от аромата дорогого мужского парфюма, свежей спермы и лёгкого женского пота.

Павел проснулся от того, что его уже твёрдый, утренний член глубоко и медленно входил в горячий, мокрый, жадно сосущий рот. Он резко вдохнул, приоткрыв глаза, и увидел перед собой Марину — свою личную двадцатипятилетнюю горничную, которую отец специально приставил к нему «для полного комфорта и снятия напряжения».

Марина была настоящей ходячей провокацией: высокая, стройная брюнетка с идеальной фигурой — длинные ноги, тонкая талия, пышная упругая грудь четвёртого размера и круглая, сочная попка, которая всегда выпирала из-под униформы. Её лицо было кукольно-красивым: большие карие глаза с длинными ресницами, полные губы, сейчас ярко-красные от помады, и длинные тёмные волосы, собранные в высокий хвост, чтобы не мешали. На ней была вызывающе короткая чёрно-белая униформа горничной: крошечный белый фартучек едва прикрывал бёдра, чёрная юбочка-мини была задрана высоко вверх, открывая кружевные чёрные чулки с широкой резинкой и тонкими подвязками, которые обхватывали её гладкие бёдра и подчёркивали каждый изгиб. Под юбкой — ничего, только гладко выбритая, уже блестящая от собственных соков киска. Белая блузка была расстёгнута почти до пупка, огромные тяжёлые сиськи вываливались наружу, тёмные соски торчали твёрдыми камешками, а чёрные кружевные чулки блестели на длинных ногах в сочетании с высокими чёрными туфлями на шпильке.

Марина тихо прикрыла за собой тяжёлую дубовую дверь спальни Павла, стараясь не издать ни единого звука. Она вошла босиком — высокие чёрные туфли на шпильке она сняла ещё в коридоре, чтобы не разбудить его слишком резко. Юрий, глава семьи, лично вызвал её вчера вечером в свой кабинет и отдал чёткий, не терпящий возражений приказ: «Завтра утром разбудишь моего сына по-настоящему. Полный комфорт. Чтобы он встал мужчиной, а не щенком. Ртом, пиздой, всем, что у тебя есть. Он сегодня идёт на первое настоящее дело. Сделай так, чтобы он чувствовал себя королём».

В голове у Марины всё ещё крутилась та короткая беседа. Она стояла тогда перед Юрием, опустив глаза, и чувствовала, как щёки горят. Деньги или честь? — этот вопрос жёг её уже полгода, с тех пор как она подписала контракт с «Семейным Делом». Зарплата была запредельной — больше, чем у топ-менеджера в любом банке города. Эти деньги позволяли ей содержать больную мать, оплачивать квартиру сестре и не думать о том, что будет завтра. Но каждый раз, когда она опускалась на колени перед кем-то из семьи, внутри что-то ломалось.

«Я не шлюха... я просто... обслуживаю. Это работа. В этом мире богатства и власти честь — это роскошь, которую могут себе позволить только те, у кого есть деньги. А у меня их никогда не было. Семья платит мне за то, чтобы я была частью их мира. Подчиняюсь — выживаю. Откажусь — окажусь на улице. Где тут настоящая честь? В гордости нищей девушки или в том, чтобы быть полезной тем, кто держит весь этот город за яйца?» — думала она, пока шла по коридору. Философия богатых была проста: всё продаётся, особенно тело и преданность. А она, Марина, давно уже продалась. И сейчас, стоя у кровати спящего Павла, она почувствовала знакомую смесь стыда, возбуждения и холодного расчёта.

Павел лежал на спине, простыня сползла ниже пояса, открывая его молодой, уже твёрдый утренний член. Марина медленно опустилась на колени у края кровати. Сердце колотилось. «Деньги или честь... сегодня снова деньги», — подумала она и, глубоко вдохнув, наклонилась вперёд.

Она начала делать ему минет именно для того, чтобы разбудить. Сначала — лёгкое, почти невесомое прикосновение горячих губ к головке. Марина приоткрыла рот и медленно, очень медленно опустила губы вниз, обхватывая толстый ствол. Её язык сразу прижался к нижней стороне, чувствуя, как вена пульсирует. Она не торопилась. Сначала просто держала его во рту, согревая, давая ему почувствовать влажное тепло. Потом начала медленно двигать головой вверх-вниз, каждый раз заглатывая чуть глубже. Полные губы с ярко-красной помадой плотно обхватывали ствол, оставляя на нём влажный, блестящий след. Язык жадно кружил по головке, вылизывая каждую каплю предэякулята, который уже начал выделяться. Горло ритмично сжималось, когда она опускалась до самого основания, давясь, но не останавливаясь.

Марина чавкала громко и грязно, специально усиливая звуки — влажное хлюпанье, причмокивание, лёгкое бульканье слюней. Густые, прозрачные слюни потекли по подбородку, по яйцам, капали на простыню. Она специально делала всё максимально похабно, чтобы он проснулся от этих непристойных, животных звуков.

— Мммм... доброго утра, мой молодой господин... — промычала она похабно, не вынимая толстый ствол изо рта, глядя на него снизу вверх преданными, похотливыми глазами, полными животной готовности. — Я пришла тебя одевать к первому большому делу... но твой утренний хуище уже стоял колом, как только я вошла. Не смогла удержаться... решила разбудить тебя по-настоящему, как положено твоей личной ебальной сучке...

— Бляяя... соси глубже, грязная шлюха... — выдохнул Павел хриплым со сна голосом, чувствуя, как волна животного голода накрывает его с головой. Он схватил её за хвост и начал трахать её рот жёстко, глубоко, вбиваясь до самого основания. Стыд и власть смешались в нём в дикую кашу: вот он, только что проснувшийся, уже использует прислугу как дешёвую дырку, а сегодня ему предстоит первое настоящее дело, где он должен быть мужчиной. Это было запретно, грязно и чертовски возбуждающе — сердце колотилось от смеси вины, гордости и чистого, первобытного желания.

Марина стонала как последняя сука, глаза слезились, слюни текли ручьями по шее и капали на её собственные сиськи, но она сама насаживалась, давясь и хлюпая:

— Даааа... еби мой глотку, господин... я твоя личная спермоприёмница... корми меня своей густой утренней спермой... я хочу первый камшот прямо в ротик... пожалуйста, залей мне горло, чтобы я весь день чувствовала вкус своего молодого хозяина...

Через пару минут Павел не выдержал. Он зарычал, вбиваясь в её горло по самые яйца, и кончил первым мощным, густым залпом — прямо в рот, заполняя её глотку горячими, вязкими струями. Марина застонала от удовольствия, жадно глотая, но часть спермы специально удержала во рту, показывая ему язык с белой лужицей, прежде чем проглотить с громким, довольным «ммм».

— Вкусный мой мальчик... — прошептала она, облизывая губы и тяжело дыша. — Ммм, какая густая и солоноватая... Теперь давай я продолжу тебя одевать, как и должна. Не могу же я оставить своего господина голым перед таким важным днём...

Она встала с колен, вся в слюнях и остатках спермы, которая блестела на её подбородке и груди, и продолжила одевать его — точно так же, как только что сосала. Её пальцы медленно, чувственно застёгивали пуговицы белой рубашки снизу вверх, при этом она намеренно прижималась своей огромной, упругой грудью четвёртого размера к его голой груди, тёрлась твёрдыми сосками о его кожу, оставляя на ней влажные следы. Каждый раз, когда она наклонялась ближе, её горячее дыхание обжигало его шею, а юбочка-мини задралась так высоко, что Павел видел, как по её бёдрам в чулках всё ещё стекают капли её собственных соков.

Но когда она дошла до верхних пуговиц, Павел снова почувствовал, как член налился кровью — второй раз за утро, ещё тяжелее и болезненнее. Он уже не мог остановиться. Хватка власти, гордость от предстоящего дела и чистое животное желание смешались в нём в такую бурю, что руки задрожали.

— Стой, сука... — рыкнул он низко, с хрипотцой, резко разворачивая её за талию и бросая лицом вниз на кровать. — Я ещё не закончил. Разъеби свою пизду для меня. Прямо сейчас.

Марина ахнула от неожиданности, когда Павел резко развернул её за талию и бросил лицом вниз на смятые чёрные шелковые простыни. Сердце её заколотилось так, будто хотело вырваться из груди. «Боже, опять... я сама на это пошла, — пронеслось в голове вихрем. — Никто не заставлял. Юрий только приказал «разбудить по-настоящему», а остальное... остальное я делаю сама. Из-за денег. Из-за него. Из-за моего маленького сына, который сейчас в детдоме ждёт, когда мама наконец заберёт его оттуда».

Слёзы стыда мгновенно подступили к глазам, но она быстро сморгнула их. «Честь? Какая честь у матери-одиночки, которая не может даже оплатить нормальную няню? Эти деньги — единственный шанс вытащить его оттуда. Ради него я готова быть чьей угодно дыркой. Ради него я сама задеру юбку и буду стонать, как последняя шлюха».

Она тут же послушно, с похотливым блеском в глазах (который она научилась включать по щелчку, чтобы клиент не почувствовал её настоящих эмоций), сама мгновенно схватилась за край крошечной чёрной юбочки-мини своей униформы. Ткань была специально пошита так вызывающе коротко, что едва прикрывала нижнюю половину попки даже в стоячем положении. Марина резко задрала её выше талии, полностью обнажив круглую, упругую попку и гладко выбритую киску. Белый кружевной фартучек съехал набок, болтаясь бесполезной тряпкой. Чёрная блузка, расстёгнутая почти до пупка, распахнулась ещё сильнее — огромные тяжёлые груди четвёртого размера вывалились наружу полностью, тёмные соски уже стояли твёрдыми и набухшими от смеси страха и вынужденного возбуждения. Чёрные кружевные чулки с широкой резинкой и тонкими подвязками туго обхватывали её бёдра, а когда она широко развела ноги в стороны, подвязки натянулись до предела, подчёркивая каждую каплю её соков, которые уже обильно стекали по внутренней стороне бедра и пачкали кружевную резинку. Тугая розовая дырочка ануса и блестящая, припухшая киска оказались полностью выставлены перед Павлом — мокрые, готовые, провокационно подрагивающие.

— Ох, бляяя... дааа, господин... — простонала она дрожащим от возбуждения голосом (хотя внутри всё сжималось от стыда), виляя попкой медленно и глубоко, специально делая движения максимально развратными, чтобы он видел, как её киска раскрывается и снова сжимается. — Разъеби свою грязную горничную... я так и не успела тебя нормально одеть, а ты уже хочешь выебать меня снова... Я твоя личная ебальная игрушка, трахай меня жёстче, чтобы я весь день ходила с твоей спермой, капающей из пизды... пожалуйста, заполни меня до краёв, мой молодой хозяин... я кончу так сильно, если ты будешь долбить меня как последнюю шлюху!

Внутри неё всё кричало: «Прости меня, сынок... мама делает это ради тебя. Ради того, чтобы ты не рос в этом проклятом детдоме. Ради того, чтобы у тебя была нормальная жизнь». Но тело уже предательски реагировало — киска пульсировала, соки текли сильнее от того, как Павел смотрел на неё сверху.

Павел вошёл в неё одним мощным, жёстким толчком — горячо, мокро, плотно. Стенки её киски обхватили его как бархатная, жадная перчатка, сжимаясь и пульсируя. Он долбил её яростно, шлёпая бёдрами по её упругой попке, пока комната наполнилась громкими, пошлыми звуками: шлёп-шлёп-шлёп, чавканье мокрой пизды, её громкие, срывающиеся стоны и его тяжёлое рычание. Чулки на её ногах блестели от пота, подвязки натягивались при каждом толчке до боли, а сперма от первого кончения уже смешалась с её соками и начала густыми белыми нитями вытекать наружу, стекая по чулкам и пачкая простыни.

— Аааааххх... даааа, глубже, бля... разъеби меня как последнюю шлюху... я кончаюууу... я твоя личная дырка... — кричала Марина, сжимая простыни в кулаках так, что костяшки побелели, её сиськи тяжело болтались под ней в такт жёстким толчкам. Внутри неё бушевала буря: стыд, что она сама так похабно выставляется, смешанный с отчаянной материнской любовью и холодным расчётом. «Ещё чуть-чуть... ещё один хороший конч... и сегодня я получу премию, которую Юрий обещал, если сын будет доволен. Ещё немного — и я смогу забрать своего мальчика домой. Ради него я выдержу всё. Ради него я буду стонать ещё громче».

Павел чувствовал внутри себя всё кипящее: дикую, первобытную гордость от того, что сегодня он наконец-то становится настоящим главой «Семейного Дела», смешанную с животным, неконтролируемым желанием выебать эту сучку до потери пульса, с лёгким, обжигающим стыдом от того, насколько грязно и пошло он себя ведёт с обычной горничной, и с дикой, пьянящей властью, которая заставляла его долбить её ещё жёстче, ещё глубже, словно он хотел оставить в ней свою метку на весь день.

А Марина в это время кусала нижнюю губу до крови, чтобы не заплакать от унижения и стыда. «Прости меня, сыночек... мама опять превращается в дешёвую дырку ради тебя... ради тех денег, которые позволят наконец-то забрать тебя из детдома...» — крутилось в её голове, пока тело предательски выгибалось сильнее, подставляясь Павлу ещё глубже. Она сама раздвигала ноги шире, чтобы он входил по самые яйца, чувствуя, как его толстый, пульсирующий член растягивает её до предела. Слёзы стыда жгли глаза, но она продолжала стонать, как последняя шлюха, потому что так нужно. Потому что так платят. Потому что каждый новый толчок — это ещё одна тысяча в конверте, который Юрий даст ей вечером.

Он схватил её за высокий хвост, резко выгнул назад, словно хотел сломать, и кончил вторым, ещё более мощным, густым залпом. Горячие, вязкие струи спермы ударили ей прямо в матку с такой силой, что Марина почувствовала, как её внутренности заполняются горячим, густым семенем молодого хозяина. Павел рычал, вбиваясь по самые яйца и выплёскивая в неё сперму залп за залпом — густую, белую, обильную, словно копил её всю ночь. Она буквально ощущала, как её матка переполняется, как сперма давит изнутри, как стенки киски не справляются и начинают выталкивать излишки наружу. Горячие, густые капли и целые потоки белой, тягучей жидкости хлынули из её растянутой, красной пизды, стекая по внутренней стороне бёдер, пачкая чёрные кружевные чулки, подвязки и простыни под ней. Сперма была такой обильной и густой, что даже стекала по её тугой розовой дырочке ануса, смешиваясь с её собственными соками и образуя грязную, блестящую лужицу на кровати.

Марина задрожала всем телом, кончая следом — мощно, судорожно, с громким, срывающимся криком. Её киска сильно, ритмично сжималась вокруг его члена, словно доила последние густые капли спермы, выдавливая их из него и втягивая глубже в себя. Волна унизительного, но такого яркого оргазма накрыла её с головой — ноги тряслись, сиськи тяжело болтались, а из глаз всё-таки выкатилась одна предательская слеза. «Ради сына... ради сына...» — повторяла она про себя, пока тело дрожало в конвульсиях удовольствия.

Они тяжело дышали несколько долгих секунд, воздух в комнате стал густым, почти осязаемым от тяжёлого запаха секса, пота, женских соков и свежей, молодой спермы. Сперма Павла продолжала медленно вытекать из её переполненной киски длинными, вязкими нитями, капая на чулки и оставляя белые дорожки на чёрной кружевной резинке.

Затем Марина, вся в поту, с текущей по ногам густой спермой, которая уже стекала до самых щиколоток, с трудом встала на колени. Её униформа была полностью задрана, сиськи всё ещё вываливались из расстёгнутой блузки, а между ног блестела грязная, мокрая, переполненная пизда. Она вытерла ладонью губы, улыбнулась — теперь уже профессионально, с блеском в глазах и довольной, похотливой улыбкой, которую научилась включать за деньги.

Она помогла ему надеть идеально сидящий строгий чёрный костюм, стоя на коленях перед ним, как настоящая преданная служанка. Её руки, всё ещё дрожащие после оргазма и липкие от смеси пота, спермы и её собственных соков, медленно скользили по его телу. Сначала она накинула на него белую рубашку из дорогого хлопка, застёгивая каждую пуговицу снизу вверх с намеренной медленностью. При этом она намеренно прижималась своей огромной, обнажённой грудью четвёртого размера к его голой коже, оставляя на белой ткани влажные, грязные следы от своих сосков и остатков спермы, которая всё ещё стекала по её телу.

Павел стоял, тяжело дыша, член его ещё не полностью опал и слегка подрагивал. Вдруг он усмехнулся той самой хищной, властной улыбкой, которую она уже научилась бояться и возбуждаться одновременно.

— Открой рот, шлюха, — тихо приказал он. — Мне нужно облегчиться перед выходом.

Марина на секунду замерла. Сердце сжалось от нового унижения, но она тут же послушно открыла рот, запрокинула голову и широко раздвинула губы. «Опять... Боже, какой же он молодой и наглый... Но я приму. Я приму всё, — пронеслось в голове. — Если я залечу от него... от этого молодого, богатого хуя... это будет лучшее, что могло случиться. Его отец заплатит любые деньги, чтобы замять скандал. А если повезёт — вдруг Павел сам захочет меня? Я стану не просто горничной, а... матерью его ребёнка. Может, даже женой. Ради этого я готова пить его мочу каждый день».

Павел взял свой полутвёрдый член в руку и направил струю прямо ей в рот. Горячая, солоноватая, густая моча ударила сильной, непрерывной струёй, заполняя её рот до краёв. Марина громко глотала, не закрывая глаз, чувствуя, как тёплая жидкость течёт по её языку, по горлу, капает с подбородка на её обнажённые сиськи и стекает по животу прямо к всё ещё переполненной спермой пизде. Часть мочи она не успевала проглатывать — она стекала по её лицу, по шее, пачкая белую рубашку Павла, которую она только что на него надела. Запах свежей мочи смешался с тяжёлым ароматом спермы и секса, делая воздух в комнате ещё более густым и грязным.

— Пей, сука... пей мочу своего хозяина, — рыкнул Павел, направляя струю то ей в рот, то на груди, то ниже — прямо на её блестящую от спермы киску. Марина стонала, глотая, чувствуя, как моча смешивается с его спермой, которая продолжала вытекать из неё, и всё это грязное месиво стекает по её чулкам.

Когда он закончил, она, вся мокрая и блестящая от его мочи, продолжила одевать его, словно ничего не произошло. Её пальцы дрожали, но двигались профессионально. Она накинула на него пиджак из тончайшей итальянской шерсти — тот идеально облегал его молодые, накачанные плечи и широкую грудь, подчёркивая каждый мускул, который он наработал в домашнем зале. Белая рубашка теперь была не только застёгнута на все пуговицы до самого верха, но и слегка испачкана влажными пятнами от её слюны, спермы и его мочи. Воротник плотно обхватывал шею. Тёмно-синий галстук она завязала ему ровным, безупречным виндзорским узлом — аккуратно, медленно, при этом намеренно проводя пальцами по его груди и оставляя на белой ткани едва заметные влажные следы от своих ладоней, всё ещё липких от пота, спермы и свежей мочи.

Брюки она натянула на него с особой тщательностью, опустившись ещё ниже на колени и намеренно прижимаясь лицом к его паху. Ткань села как влитая, обхватывая сильные бёдра и слегка подчёркивая ещё не до конца опавший, влажный от её соков, мочи и остатков спермы член. Чёрные лакированные ботинки она начистила прямо руками, на коленях, прежде чем надеть их — они блестели так, что в них можно было смотреться, как в зеркало.

Марина в последний раз провела ладонью по его груди, поправила галстук и, наклонившись ближе, прошептала ему на ухо низким, хриплым от недавних стонов и глотания мочи голосом:

— Теперь ты выглядишь как настоящий глава Семейного Дела... и пахнешь мной, своей густой спермой, моей выебанной пиздой и своей горячей мочой. Иди, они ждут тебя в столовой. А я... я весь день буду ходить с твоим горячим семенем, капающим из меня, и с твоей мочой на лице и сиськах. Может, сегодня ты меня и залетел... было бы так хорошо...

Павел усмехнулся, чувствуя, как по коже всё ещё липнет противный, сладковато-густой запах секса, спермы и собственной мочи.

— Бля, сука, какой же я теперь в дерьме... — выругался он сквозь зубы.

— Этот костюм теперь точно придётся менять после душа. Весь в твоей грязи. Ладно, подожди. Я весь в этом дерьме. Пойду быстро в душ.

Он резко стянул с себя только что надетый пиджак и рубашку, бросил их прямо на пол, где уже и так валялась мокрая униформа Марины, и шагнул к двери своей личной душевой, которая находилась прямо в комнате, буквально в двух шагах от кровати — за матовой стеклянной перегородкой с тёмной отделкой.

Марина тут же вскочила и побежала следом, но Павел уже сам вошёл в душевую кабину. Душевая была роскошной и огромной: чёрный мраморный пол с подогревом, большая кабина с тропическим дождём и несколькими мощными форсунками, встроенная подсветка, которая мягко зажглась тёплым золотым светом. Он сам включил воду, отрегулировал горячую температуру и встал под мощные струи полностью голый.

Марина стояла у входа в кабину, тяжело дыша, и смотрела, как вода смывает с его тела все следы их утреннего разврата. Она хотела помочь, но Павел только махнул рукой:

— Не лезь. Я сам.

Он быстро, но тщательно намылил себя дорогим гелем с древесным ароматом — прошёлся по плечам, груди, животу, спине. Особое внимание уделил члену и яйцам: тщательно смыл остатки своей спермы, её слюны и мочи, намыливая ствол сильными движениями. Член снова начал твердеть у него в ладони, но Павел только зло усмехнулся и продолжил мыться. Горячая вода стекала по его атлетическому телу, смывая весь запах и липкость. Он даже провёл рукой между ягодиц, чтобы не осталось ни одной капли грязи. Через пару минут он был полностью чистым, свежим и пах только дорогим гелем.

Павел вышел из душевой, отряхнулся и взял большое мягкое полотенце. Вытерся сам, быстро и энергично, чувствуя, как внутри всё ещё кипит смесь возбуждения и злости на себя за то, что так сильно запачкался перед важным днём.

— Теперь быстро приберись тут у меня в комнате, — бросил он Марине, уже направляясь к шкафу. — Чтобы ни пятнышка не осталось от всей этой грязи на кровати, на полу, на простынях и на том костюме, который я испачкал. И поторопись — я уже иду в столовую.

Марина кивнула, тяжело дыша, чувствуя, как по её ногам всё ещё стекает его густая сперма и моча.

— Конечно, господин... я всё уберу за минуту. Идите, вас ждут.

Павел сам достал из шкафа новый, точно такой же идеально сидящий строгий чёрный костюм. Быстро и уверенно оделся: белая рубашка, застёгнутая на все пуговицы, тёмно-синий галстук, завязанный ровным виндзорским узлом, пиджак, который идеально обтянул его накачанные плечи, брюки, сидящие как влитые, и блестящие чёрные лакированные ботинки. Теперь от него пахло только свежестью и дорогим парфюмом — ни следа от утреннего разврата.

Павел глубоко вдохнул, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует после утреннего траха, а в голове крутится лёгкий, сладковато-мускусный призрак запаха её киски. Он вышел из спальни, прошёл по длинному коридору с толстым ковром, который полностью заглушал шаги, мимо старинных портретов предков, строго смотрящих на него со стен, и спустился по широкой мраморной лестнице. Сердце колотилось от дикой смеси гордости, животного страха и возбуждения, которое уже начало собираться где-то внизу живота. Восемнадцать ему исполнилось всего три дня назад. Высокий, подтянутый парень с атлетическим телосложением, которое он накачал в домашнем спортзале особняка, коротко стриженными тёмными волосами, резкими скулами и ярко-зелёными глазами, унаследованными от матери. Он всё ещё выглядел немного по-мальчишески — гладкая кожа, лёгкая щетина только начинала пробиваться, но в его взгляде уже горел тот голод, который он сам пока не мог назвать. «Сегодня всё изменится... Я больше не пацан, который прячется по углам и тайком дрочит на семейные фото. Я в деле. Настоящем деле», — подумал он, сжимая кулаки так сильно, что костяшки побелели.

Он толкнул высокие дубовые двери и вошёл в огромную столовую роскошного особняка, построенного в стиле современного дворца с элементами классицизма, где высокие потолки с лепниной из золота и хрустальные люстры размером с люстру в оперном театре отбрасывали радужные блики на полированный мраморный пол с вкраплениями чёрного оникса. Стены были обшиты тёмным деревом редких пород, на них висели оригиналы картин современных художников и старинные гобелены, а огромные панорамные окна от пола до потолка открывали вид на бескрайний ухоженный парк, частную пристань с белоснежной яхтой стоимостью в несколько миллионов и огромный гараж, где блестели под солнцем лимузины, спортивные Ferrari и бронированные внедорожники. В воздухе витал аромат свежесваренного кофе, дорогих сигар и лёгкого женского парфюма от присутствующих женщин.

Павел сидел во главе стола — на том самом почётном месте, которое всегда, из года в год, занимал только его отец. Сегодня это было сделано намеренно и имело глубокий смысл. Юрий сам, ещё вчера вечером, приказал слугам переставить стулья и поставить главный стул именно для сына. Это был древний семейный ритуал передачи власти, но не мгновенной, а постепенной. С сегодняшнего дня Павел становился формально главным «Семейного Дела». Однако на деле ему предстояло ещё долго учиться под жёстким присмотром отца. Дела будут переходить к нему потихоньку, шаг за шагом, решение за решением, пока через год Юрий по своему замыслу окончательно не передаст ему всю полноту власти и всё бремя империи.

Павел сидел во главе стола, чувствуя, как сердце колотится в груди от дикой смеси гордости, животного страха и возбуждения, которое уже начало собираться где-то внизу живота. Восемнадцать ему исполнилось всего три дня назад. Высокий, подтянутый парень с атлетическим телосложением, которое он накачал в домашнем спортзале особняка, коротко стриженными тёмными волосами, резкими скулами и ярко-зелёными глазами, унаследованными от матери. Он всё ещё выглядел немного по-мальчишески — гладкая кожа, лёгкая щетина только начинала пробиваться, но в его взгляде уже горел тот голод, который он сам пока не мог назвать. «Сегодня всё изменится... Я больше не пацан, который прячется по углам и тайком дрочит на семейные фото. Я в деле. Настоящем деле», — подумал он, сжимая кулаки под столом так сильно, что ногти впились в ладони.

Отец Юрий, крепкий сорокасемилетний мужик, настоящий бык в дорогом чёрном костюме, который едва сдерживал его широкие плечи и мощную грудь, покрытую старыми татуировками из молодости (когда он ещё сам ходил «на дело» с пистолетом), поставил чашку эспрессо с такой силой, что фарфор звякнул. Его лицо было грубым, с жёстким, пронизывающим взглядом серых глаз, шрамом над левой бровью и тяжёлой челюстью, которую он всегда держал сжатой, словно готовился к драке. Юрий откинулся на спинку стула, посмотрел на сына тяжёлым, мужским взглядом и произнёс низким, грубым голосом, в котором сквозила настоящая отцовская гордость, смешанная с циничной прямотой и строгой требовательностью:

— С сегодняшнего дня, сынок, ты официально в деле, бля. И сидишь ты здесь, во главе стола, не потому что я вдруг размяк или решил отдохнуть. Я сам приказал поставить тебя на моё место. С этого утра ты — формальный глава «Семейного Дела». Но запомни: это пока только форма. Ты ещё будешь учиться. Я буду рядом, буду смотреть за каждым твоим шагом, поправлять, когда нужно, и жёстко наказывать, если облажаешься. Дела будут переходить к тебе постепенно — одно за одним, шаг за шагом. Не всё сразу. Через год, если докажешь, что достоин, я полностью передам тебе бразды правления. Всё — и бизнес, и риски, и власть. А пока ты — наследник, который учится быть волком, а не щенком.

Юрий сделал тяжёлую паузу, медленно обвёл взглядом всех сидящих за столом, а потом снова впился глазами в Павла, наклонившись чуть ближе, чтобы следующие слова прозвучали только для сына:

— Голова должна быть холодной, яйца — стальными, а сердце — только для семьи. В нашем мире место во главе — это не почёт, а тяжёлый груз. Я сидел здесь двадцать лет. Теперь ты начинаешь. И если через год я увижу, что ты готов, — станешь настоящим главой. А если нет... я сам тебя с этого места сниму. Понял меня, сынок? Сегодня ты делаешь первый шаг. Остальные — будешь делать уже под моим присмотром.

Юрий произнёс это низким, тяжёлым голосом, не повышая тона, но каждое слово звучало как приговор и благословение одновременно. Он откинулся на спинку стула, не отводя от Павла жёсткого, пронизывающего взгляда.

За огромным овальным столом из тёмного дуба, накрытым белоснежной скатертью и уставленным тяжёлыми серебряными приборами, тончайшим фарфором и корзинами с ещё тёплой выпечкой, сидела вся семья. Атмосфера была густой, почти осязаемой — смесь напряжения, уважения и той особенной, запретной близости, которая всегда витала в их доме.

Мама Ольга — элегантная, ухоженная брюнетка с длинными тёмными волосами, собранными в небрежный узел, — сидела прямо напротив Павла в своём любимом шёлковом халате цвета слоновой кости. Тонкая ткань слегка распахнулась на груди, полностью открывая тяжёлые, налитые груди с тёмными, уже набухшими сосками, которые отчётливо проступали сквозь тонкий шёлк и слегка покачивались при каждом движении. Она молча помешивала кофе, стараясь не звенеть ложечкой, но её щёки были порозовевшими, а полные губы приоткрыты в едва сдерживаемом вздохе удовольствия.

В их семье такое было нормой уже много лет — с самого начала, ещё с тех пор, как дед Павла ввёл этот «семейный обычай». Когда в доме накапливалось напряжение — особенно перед важным делом или сложным решением, — женщины снимали его самым простым и естественным способом: телом и языком. Никакого стыда, никаких запретов. Это было частью их кровной связи, способом оставаться сплочёнными, расслабленными и преданными друг другу. Павел вырос с этим и давно привык. Он видел, как мама и сёстры ласкают друг друга под столом, в бассейне, в гостиной — сотни раз. Но сегодня, в день его первого настоящего дела, всё ощущалось особенно остро и возбуждающе.

Рядом с ней сидела старшая сестра Юля — высокая, длинноногая красавица с идеальной фигурой, в коротком обтягивающем топе и домашних шортах, которые едва прикрывали её упругую, круглую попку. Она делала вид, что просматривает что-то на планшете, но пальцы на экране почти не двигались. Юля нервно кусала нижнюю губу, время от времени бросая быстрые, голодные взгляды на отца и брата, а её свободная рука под столом незаметно сжимала своё бедро, словно пыталась сдержать собственное возбуждение.

Средняя сестра Таня — игривая, озорная блондинка с растрёпанными волосами и дерзким взглядом — сидела вплотную к маме. Она кусала круассан, но её голова то и дело исчезала ниже края стола. Павел заметил это не сразу. А когда заметил — у него перехватило дыхание. Таня стояла на коленях под столом между широко раздвинутых ног матери, её лицо было полностью утоплено в гладко выбритой, уже блестящей от обильных соков маминой киске. Слышались тихие, влажные, очень пошлые звуки: лёгкое чавканье, причмокивание и едва слышное хлюпанье языка, который Таня старалась делать как можно тише. Мама слегка раздвинула бёдра ещё шире, одна её рука лежала на голове дочери, пальцы нежно, но настойчиво перебирали светлые волосы, прижимая Таню глубже, почти заставляя её нос утонуть в горячей, мокрой щели. Таня усердно работала языком — длинными, жадными движениями по клитору и глубокими проникновениями внутрь, слизывая каждый новый прилив маминых соков.

Это было нормально в их семье. Когда напряжение становилось слишком сильным — особенно перед важным делом, — женщины снимали его вот так, просто и по-семейному. Никакого стыда. Только тепло, удовольствие и сплочённость, которая делала их сильнее. Павел уже давно к этому привык, но сегодня, в день его инициации, вид собственной сестры, которая жадно вылизывает мамину текущую пизду прямо под столом, вызывал у него особенно сильный прилив крови внизу живота.

Бабушка Ирина — строгая, но невероятно привлекательная женщина с седыми прядями в ухоженных волосах и прямой аристократической осанкой — сидела во главе стола с чашкой чая в руках. Она наблюдала за происходящим с лёгкой, мудрой улыбкой, словно всё это было частью давней, священной семейной традиции, которую она сама когда-то поддерживала и передавала дальше. Её глаза иногда встречались с глазами Павла, и в них читалось тихое, одобрительное тепло.

Даже двоюродная сестра Регина, которая заехала на выходные, притихла полностью. Красивая, пышногрудая девушка в лёгком топике намазывала масло на тост, но её дыхание было чуть чаще обычного, а соски заметно проступали сквозь тонкую ткань — она явно чувствовала сильное возбуждение от того, что происходило под столом.

Никто не смел перебить Юрия. В этом доме, когда отец говорил с наследником о деле, все остальные превращались в тени. Они продолжали завтракать — тихо, почти бесшумно: позвякивание чашек было приглушённым, разговоры между собой сводились к едва слышному шёпоту. Ольга иногда закрывала глаза на пару секунд, когда язык Тани особенно удачно и глубоко касался её клитора, и тогда по её телу пробегала заметная дрожь, а грудь тяжело вздымалась. Юля нервно кусала губу, явно завидуя сестре и мечтая оказаться на её месте. Таня под столом продолжала своё дело с настоящим усердием — её попка в коротких шортах слегка покачивалась в такт движениям головы, а влажные чавкающие звуки становились чуть громче, когда она особенно глубоко засовывала язык в мамину киску. Все они знали: этот момент — священный. Отец посвящал сына в настоящее Семейное Дело. А то, что происходило под столом, лишь помогало всем оставаться спокойными, сосредоточенными и готовыми к любым испытаниям.

— Никаких больше «я ещё маленький». Первое самостоятельное расследование. Поздравляю с настоящим совершеннолетием, мать твою. Теперь ты не просто мой отпрыск — ты часть Семейного Дела. И если облажаешься — сам будешь объясняться с клиентами, которые жрут людей заживо за такие ошибки.

Семья была баснословно богата. Частное детективное бюро «Семейное Дело» приносило десятки миллионов в год, работая исключительно для самых влиятельных и богатых ублюдков города — олигархов, мафиози, политиков и звёзд, у которых рыльце в пуху. У них был свой высокотехнологичный офис в центре особняка: серверные комнаты с искусственным интеллектом для взлома камер, лаборатория для анализа ДНК и подделок, комната для допросов с звукоизоляцией и целая сеть информаторов в полиции и криминале. Они решали дела, которые официальные органы даже не брались трогать — от краж шедевров и шантажа до исчезновения людей и корпоративных войн. Тесно сотрудничали с полицией (давали им «подарки» в виде компромата и денег), но параллельно владели сетью подпольных стрип-клубов и элитных заведений, где верхушка города утоляла самые тёмные, извращённые желания: приватные комнаты с зеркальными стенами, BDSM-подвалы и VIP-ложи, где за одну ночь можно было спустить миллион. Всё это создавало такую плотную паутину влияния, в которой закон и преступность переплетались так тесно, что порой невозможно было понять, где кончается одно и начинается другое.

И именно в эту паутину сегодня впервые шагнул Павел — с дрожью в коленях и огнём в крови.

Клиент сегодняшнего дела — Виктор «Бык» Морозов, — начал Юрий, откинувшись на спинку стула и глядя сыну прямо в глаза тяжёлым, немигающим взглядом. Голос его был низким, грубым, как наждак, в нём сквозила та самая отцовская строгость, которая всегда заставляла Павла выпрямлять спину. — Один из самых жестоких ублюдков в этом городе. Не просто мафиози — он настоящий зверь, который вырос из грязи и крови. Двадцать лет назад я сам вытаскивал его из передряги, когда его хотели завалить конкуренты. С тех пор он мне должен. Но долги в нашем мире — это не бумажки. Это кровь, страх и уважение.

Юрий сделал паузу, медленно повернул чашку эспрессо в руках, словно взвешивая каждое слово. Его мощная рука с татуировками и старыми шрамами лежала на столе рядом с рукой сына — близко, но не касаясь. Это было их молчаливое правило: отец никогда не обнимал просто так, но всегда давал почувствовать, что стоит за спиной.

— У него украли картину «Чёрный поцелуй». Шедевр за два миллиона долларов. Но это, сынок, не обычная кража, бля. По нашим семейным источникам, в той тяжёлой позолоченной раме был спрятан микрочип. На нём — всё: счета в офшорах, видео с оргиями высокопоставленных чиновников, имена полицейских, которые жрут из его руки. Этот чип может развалить полгорода. Если он попадёт не в те руки — мы все окажемся под прицелом. Не только я. Ты. Мать. Сёстры. Весь наш мир рухнет.

Павел слушал, чувствуя, как горло сжимается. Он видел в глазах отца не просто инструктаж — это был урок жизни. Юрий всегда так говорил: жёстко, без прикрас, с той глубокой философией, которую вынес из двадцати лет в тени.

— Запомни одну вещь, Павел, — продолжил Юрий, медленно наклоняясь ближе к сыну. Его голос стал тише, почти интимным, но от этого только жёстче — как лезвие, которое не кричит, а режет тихо и глубоко. В серых глазах отца горела тяжёлая, выстраданная за годы мудрость, смешанная с той отцовской гордостью, которую он никогда не умел и не хотел выражать словами. — В нашем деле настоящая сила — это не пистолет и не деньги. Сила — это знание, кого можно трахнуть, а кого нельзя. Кого можно предать, а кого предашь — и сам себе могилу выроешь. Семья — это единственное, что никогда не продаётся. Никогда. Всё остальное — товар. Даже такие, как «Бык». Он думает, что он король, но я видел, как короли ссут в штаны, когда чувствуют холодный нож у своего горла. Я сам двадцать лет назад вытаскивал его из дерьма, из которого никто живым не выходил. И сегодня ты пойдёшь туда не потому, что он нам нравится. А потому что мы — Семейное Дело. Мы держим баланс в этом гнилым мире. Мы — те, кто чистит дерьмо за богатыми и сильными, чтобы они могли дальше играть в своих королей.

Юрий замолчал на пару секунд, глядя сыну прямо в глаза. В этом взгляде было всё: и любовь, которую он никогда не называл вслух, и тяжёлое давление ответственности, и та мужская связь, которая крепче любой крови. Он протянул большую, покрытую шрамами и татуировками руку и крепко, по-мужски, сжал плечо Павла — не больно, но так, чтобы сын почувствовал всю силу отца, всю тяжесть того, что сейчас ложится на его плечи.

— Если ты сегодня облажаешься... я сам тебя выпорю, как щенка, и не потому что злюсь, а потому что люблю. Потому что не хочу, чтобы тебя сожрали. Но если сделаешь всё правильно — станешь мужчиной. Настоящим. Таким, каким я всегда хотел тебя видеть. Таким, как я.

Он откинулся назад, но взгляд остался тяжёлым и тёплым одновременно.

— Всё. Хватит болтать. Иди, соберись перед выездом. Голова должна быть ледяной, а яйца — стальными, сынок. Потому что в этом мире или ты держишь всех за горло, или тебя самого поставят раком. Выпей воды на кухне, умой лицо, подыши. Остальные пока посидят здесь — мать с сёстрами ещё обсуждают детали по своим каналам. Я пока позвоню нашим людям. Давай, сын. Время пошло. И помни: с этого момента ты уже не просто мой мальчик. Ты — будущее этого дома. Не подведи меня.

Павел кивнул, чувствуя, как внутри всё кипит. Сердце колотилось ещё сильнее, отдаваясь тяжёлыми, гулкими ударами в висках и где-то глубоко внизу живота. Он медленно встал из-за стола — ноги слегка дрожали от мощного выброса адреналина и отцовских слов, которые всё ещё эхом звучали в голове. Ему действительно нужно было несколько секунд в одиночестве, чтобы переварить всё сказанное, собраться и хоть немного успокоить бушующую в крови смесь страха, гордости и возбуждения.

Кухня была рядом — через короткий, освещённый мягким светом коридор, который вёл из парадной столовой в служебную часть особняка. Павел шёл медленно, почти торжественно, чувствуя, как прохладный мраморный пол приятно холодит босые ступни. Каждый шаг отдавался внутри него. Он прошёл мимо высоких дубовых дверей семейного офиса, за которыми уже тихо и деловито гудели серверы и компьютеры. Стены коридора были увешаны старыми фотографиями в тяжёлых рамах: дед, прадед, все предыдущие поколения мужчин «Семейного Дела». Их строгие, пронизывающие взгляды словно провожали его, оценивали, проверяли на прочность. «Я не подведу вас... Я не имею права подвести», — подумал Павел, крепко сжимая кулаки так, что костяшки побелели. В горле стоял ком, а в груди разливалось странное, почти священное чувство.

Запах свежего кофе, тёплого хлеба и яичницы с беконом уже тянулся навстречу, становясь всё сильнее. Павел глубоко вдохнул и толкнул дверь кухни...

...и там его ждала тётя Карина.

Сорокатрёхлетняя Карина стояла у плиты спиной к двери, грациозно помешивая яичницу деревянной лопаткой. Она выглядела именно так, как Павел сотни раз видел её в своих самых запретных, грязных фантазиях — зрелая, элегантная и невыносимо сексуальная. Длинные волнистые светлые волосы с медово-золотистым оттенком свободно рассыпались по плечам и спине, несколько прядей слегка прилипли к шее от кухонного тепла. На ней была тонкая белая блузка с коротким рукавом, верхние три пуговицы которой были расстёгнуты, открывая гладкую, загорелую кожу и соблазнительную ложбинку между небольшой, но идеально упругой грудью второго размера. Красные брюки с широким кожаным ремнём плотно обхватывали её округлые бёдра и аппетитную, упругую попку, подчёркивая длинные, стройные ноги. Она была без бюстгальтера — маленькие, чувствительные соски уже заметно торчали сквозь тонкую ткань, словно уже предвкушали прикосновения. От неё исходил головокружительный, густой аромат: смесь дорогого парфюма с нотами ванили и сандала, свежего кофе и той самой тёплой, сладковато-мускусной женской нотки, от которой у Павла мгновенно пересохло во рту, а член дёрнулся в брюках.

Карина услышала знакомые шаги и медленно, очень чувственно повернулась через плечо. На её полных губах с яркой вишнёвой помадой расцвела хищная, понимающая улыбка. Тёплые карие глаза с золотистыми искорками вспыхнули смесью нежности, долгожданного голода и лёгкой, игривой грусти.

— Павлик... — произнесла она низким, бархатным голосом с едва заметной хрипотцой, выключая плиту одним лёгким движением пальца. — Я видела, как ты вчера опять рылся в моей корзине с грязным бельём... Прижимал мои использованные трусики к своему лицу и дрочил так отчаянно, тяжело дыша... Думал, тётя ничего не заметит, да?

Её взгляд скользнул ниже, прямо на его пах, и улыбка стала ещё шире, ещё опаснее.

Павел замер в дверях. Лицо вспыхнуло жаром, а член мгновенно налился и упёрся в ткань шорт, став твёрдым до боли. Стыд обжигал щёки, но возбуждение было сильнее — он не мог отвести глаз от её расстёгнутой блузки и тех маленьких, но таких манящих грудей. В голове вихрем пронеслись мысли: «Она знает... Боже, она всё знает... и не злится?»

— Тётя Карина... я... прости, я не хотел, чтобы ты знала... это просто... я не мог сдержаться, — пробормотал он, опустив взгляд, но тут же снова поднял его на неё. Голос дрожал от стыда и желания одновременно.

Она вытерла руки о кухонное полотенце, повесила его на крючок и медленно подошла ближе, покачивая бёдрами. Каждый шаг заставлял блузку слегка расходиться, открывая ещё больше гладкой кожи и напряжённых сосков. Карина остановилась в полуметре от него, так близко, что Павел почувствовал тепло её тела и лёгкое дыхание на своей шее.

— Глупый, милый, мой Павлик... — мягко усмехнулась Карина, но в её голосе было столько тепла и глубокой нежности, что у него защемило в груди. — Я не сержусь. Наоборот. Я... ждала этого момента уже очень давно. С тех пор, как ты начал смотреть на меня не как на тётю, а как на женщину. Я видела твои взгляды, твои тайные походы к моему белью. Я молчала, потому что хотела, чтобы ты сам созрел. Чтобы ты стал мужчиной не по паспорту, а по-настоящему. Сегодня тебе восемнадцать. Отец только что дал тебе первое настоящее дело — это как посвящение в нашу семью. А я... я хочу быть частью этого посвящения. Не просто так. Я хочу научить тебя всему, что знаю. Чтобы ты не боялся своих желаний. Чтобы ты знал, как дарить удовольствие и получать его. Это не случайно, малыш... это то, чего я хотела уже давно. Просто... сегодня всё сошлось. Ты пришёл сюда один, я здесь, на кухне, где всегда так уютно и по-домашнему. И я больше не могу сдерживаться.

Она взяла его дрожащую руку своей тёплой ладонью и медленно, очень медленно положила себе на грудь прямо под расстёгнутую блузку. Павел почувствовал, как её маленькая, упругая грудь идеально легла в ладонь — тёплая, бархатистая кожа, твёрдый сосок, который мгновенно затвердел и напрягся под его пальцами, словно прося большего. Карина тихо, протяжно выдохнула, прикрыв глаза.

— Потрогай меня... не бойся, — прошептала она, прижимаясь ближе. Её голос стал ниже, интимнее, дрожа от едва сдерживаемого желания. — Чувствуешь, как я уже дрожу? Я мокрая уже минут десять, просто от мысли, что ты сейчас здесь, со мной. Это не просто похоть, Павлик. Это... наша семейная связь. Я всегда была той, кто дарит тепло в этом доме. И сегодня я хочу подарить его тебе по-настоящему. Глубоко. Чтобы ты запомнил это на всю жизнь.

Павел сжал пальцы чуть сильнее, обхватывая её упругую грудь. Карина тихо, протяжно застонала — звук был искренний, полный настоящего голода, от которого у него перехватило дыхание и жар разлился по всему телу. Её сосок затвердел под его ладонью, как маленький камешек, и она слегка выгнулась, прижимаясь ещё плотнее.

Она взяла его вторую руку и медленно положила себе на талию, прямо над ремнём красных брюк, чувствуя, как его пальцы инстинктивно сжимают её тёплую кожу.

— Не стой просто так... — выдохнула Карина, глядя ему в глаза с такой нежностью и страстью, что у Павла закружилась голова. — Обними меня. Поцелуй. А потом... я научу тебя, как делать это правильно. Как ласкать женщину языком, как входить в неё медленно и глубоко, как доводить до дрожи. Это будет наш маленький секретный урок на кухне, пока все остальные в столовой. Хочешь? Скажи мне... скажи, что хочешь свою тётю.

В этот момент Карина вдруг подняла взгляд поверх плеча Павла. Дверь в кухню была слегка приоткрыта. В коридоре, в полумраке, стоял Юрий — отец Павла. Он не вошёл, просто стоял и смотрел. Их взгляды встретились. Карина ожидала увидеть гнев или удивление, но вместо этого Юрий медленно, по-мужски улыбнулся — уголки губ чуть приподнялись, в глазах мелькнуло одобрение, почти отеческая гордость. Он едва заметно кивнул, словно говорил: «Давай. Посвяти его. Он уже готов». А потом тихо отступил назад и исчез в коридоре, оставив дверь приоткрытой ровно настолько, чтобы не мешать, но и не закрывать полностью.

Карина почувствовала, как по телу пробежала новая волна возбуждения — теперь к желанию примешалось ощущение полного, семейного согласия. Она улыбнулась ещё шире, глаза загорелись.

— Ты знаешь, почему я не лезу в ваши семейные детективные дела, хотя я родная сестра твоей мамы? — тихо спросила она, глядя Павлу прямо в глаза. Её дыхание стало глубже, грудь поднималась чаще. — Пять лет назад меня чуть не похитили, чтобы надавить на Юрия. Тогда я поняла: я не хочу жить в этом мире грязи, компроматов и постоянной опасности. Я выбрала другую роль в нашей семье. Я — та, кто держит тепло дома. Кто занимается яхтой, легальными активами, нашим имиджем и тем, чтобы у вас всегда было место, куда можно вернуться и просто... почувствовать себя в безопасности. Я не хочу пачкать руки. Но это не значит, что я не часть семьи. Я часть её по-своему... по-особенному. И сегодня, после того, как отец сам дал мне молчаливое разрешение... я хочу подарить тебе самое личное, самое глубокое посвящение.

Карина сделала шаг назад, грациозно расстегнула оставшиеся пуговицы белой блузки и позволила ей соскользнуть с плеч, обнажив полностью свою аккуратную, упругую грудь второго размера. Затем она расстегнула ремень на красных брюках, но не сняла их полностью — просто спустила чуть ниже бёдер, открывая гладко выбритую, уже блестящую от обильной влаги пухлую киску.

— Посмотри на меня, Павлик... — прошептала она хрипло, садясь на край широкого кухонного стола и широко раздвигая стройные ноги. Её киска раскрылась перед ним — розовая, влажная, манящая, с тонкой прозрачной ниточкой соков, стекающей по внутренней стороне бедра. — Я уже теку, как последняя шлюха. Уже несколько минут, как только представила, как твой молодой, твёрдый член впервые войдёт в свою тётю. Лижи меня. Научись у меня всему. А потом... трахни меня так, как будто от этого зависит твоё первое дело.

Карина властно запустила пальцы в его короткие тёмные волосы и притянула его лицо прямо к своей горячей, мокрой щели, прижимаясь к нему бёдрами так сильно, что Павел почти задохнулся от её запаха и вкуса.

— Лижи, Павлик... Глубже. Соси тёткину пизду, как будто от этого зависит твоя жизнь. Аааахх... да, вот так, хороший мальчик... Языком по клитору, быстрее! Я уже теку как сука...

Павел впервые в жизни опустился на колени перед настоящей женщиной своей семьи. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. «Это происходит... по-настоящему... с моей тётей...» — пронеслось в голове, пока солоновато-сладкий, запретный вкус её соков ударил ему в мозг, как наркотик. Он жадно прижался губами к её гладко выбритой, горячей киске, всасывал набухший клитор, проводил языком по каждой складочке, засовывал язык как можно глубже. Карина дрожала всем телом, её стройные бёдра сжимали его голову, словно тиски, и она буквально трахала его лицо своей мокрой, пульсирующей щелью. Тихие, влажные чавкающие звуки заполнили кухню, смешиваясь с её всё громче стонами.

— Ох, бля... даааа... именно так, малыш... ты быстро учишься... — выдохнула она, выгибаясь и прижимая его сильнее.

Павел чувствовал, как его собственный член стоит колом, пульсируя в шортах, и каждый стон тёти только усиливал это безумное желание. Он хотел её так сильно, что руки дрожали.

— Теперь трахай меня по-настоящему, — простонала Карина, спрыгивая со стола и становясь раком прямо на кухонном полу. Она прогнула спину, выставив перед ним свою сочную, блестящую от слюны и соков пизду и тугую розовую дырочку задницы. — Вставляй свой твёрдый молодой хуй в тёткину пизду. Жёстче! Разъеби меня как дешёвую шлюху!

Павел не смог больше ждать. Он сорвал шорты, член выскочил наружу — твёрдый, горячий, пульсирующий. Одним мощным толчком он вошёл в неё до самого основания. Горячие, мокрые, бархатные стенки обхватили его так плотно и жадно, что у Павла вырвался громкий стон. «Боже... она такая тесная... такая горячая... это моя тётя... моя кровь...» — мысли путались от немыслимого удовольствия. Карина закричала от наслаждения, тряся своей аккуратной упругой грудью второго размера, пока он долбил её всё быстрее, глубже, жёстче. Шлёпки кожи о кожу, её стоны, его тяжёлое дыхание — всё смешалось в безумный, животный ритм.

Запах секса — густой, сладковато-мускусный — полностью заполнил кухню, пропитав воздух так, что у Павла кружилась голова от одного только аромата.

В конце Карина резко спрыгнула с него, развернулась и толкнула Павла на стул. Её глаза горели диким, животным голодом. Она оседлала его сверху, сразу насадив свою мокрую, горячую пизду на его твёрдый, пульсирующий член до самого основания. Стенки её киски обхватили его так плотно и жадно, словно хотели высосать всё до капли.

— Ох, бля... какой же ты большой для своего возраста, племянничек... — простонала она, начиная яростно скакать на нём. Её маленькие, идеально упругие сиськи второго размера подпрыгивали прямо перед его лицом, твёрдые соски тёрлись о его губы и язык. — Соси их, соси тёткины сиськи, пока я ебусь на твоём молодом хуе!

Павел жадно схватил ртом один сосок, втягивая его глубоко, покусывая зубами. Карина закричала от удовольствия, ускоряя движения, шлёпая своей мокрой пиздой по его бёдрам с громкими, пошлыми звуками. Её соки стекали по его яйцам, капали на пол.

— Я чувствую, как ты сейчас взорвёшься... — выдохнула она, глядя ему прямо в глаза. — Но не в меня, малыш. Я хочу почувствовать вкус своего племянника. Кончи мне в рот. Залей тёткину глотку своей густой, горячей спермой. Я хочу проглотить каждую каплю твоего первого взрослого кончания!

Она резко встала с его члена, который выскользнул из неё с влажным чавканьем, и тут же опустилась на колени между его ног. Её полные губы с вишнёвой помадой обхватили головку его члена, и она начала сосать — глубоко, жадно, заглатывая его почти до самого основания. Язык Карины яростно работал по стволу, одна рука дрочила у основания, вторая ласкала его яйца.

— Давай, Павлик... кончай... корми тётю своей спермой... я хочу, чтобы ты заполнил мне весь рот! — промычала она, не вынимая член изо рта, глядя на него снизу вверх похотливыми, полными обожания глазами.

Павел не выдержал. Волны оргазма накрыли его с такой силой, что он зарычал. Густые, горячие струи спермы мощно ударили Карине в рот. Она застонала от удовольствия, не закрывая глаз, и жадно глотала, но не всё — часть спермы она специально удержала во рту, давая ей скапливаться на языке, чтобы потом показать Павлу. Её горло работало, она шумно сглатывала, но рот оставался полным его семени.

— Мммм... какой вкусный мой мальчик... — прошептала она, тяжело дыша, с блестящими от спермы губами. — Теперь ты по-настоящему готов к своему первому делу, малыш...

В этот момент дверь кухни тихо открылась.

На пороге стояла мама Ольга — в своём шёлковом халате цвета слоновой кости, который был полностью распахнут и висел на плечах, как ненужная тряпка, ничуть не скрывая её роскошное зрелое тело. Тяжёлые, полные груди четвёртого размера колыхались при каждом шаге, тёмные, набухшие соски торчали твёрдыми камешками, словно уже умоляли, чтобы их пососали. Мягкий, но всё ещё упругий живот слегка колыхался, а гладко выбритая, уже блестящая от собственных соков пизда была полностью открыта взгляду — половые губы припухли и блестели, тонкая ниточка влаги стекала по внутренней стороне бедра. Бёдра были широкими и сочными, попка — большой и упругой, идеально покачивающейся при каждом шаге. Она вошла медленно, почти торжественно, босые ступни тихо ступали по плитке кухни, а глаза — тёмные, горящие — были прикованы к сыну и сестре.

На её лице сияла тёплая, гордая и невероятно похотливая улыбка. В глазах блестели слёзы настоящего материнского счастья, смешанные с чистым, животным возбуждением — щёки пылали, дыхание было тяжёлым и прерывистым.

— Я так рада, сынок... — тихо произнесла она низким, дрожащим от желания голосом, подходя ближе. Голос срывался от волнения, а в глазах блестели слёзы настоящей материнской гордости и животной похоти. — Ты прошёл настоящее посвящение... Я видела всё. Как ты жадно кончал тёте прямо в рот... как она жадно глотала твою густую, молодую, такую вкусную сперму... Это было так красиво, так правильно.

Ольга сделала ещё шаг, её тяжёлые груди колыхались под распахнутым халатом.

— Карина была не первой девушкой на твоём молодом, твёрдом хуе, я знаю. Ты уже пробовал других... но это не важно. Сегодня было по-настоящему. Сегодня это был именно семейный обряд. Ты кончил в рот своей родной тёте, а я высосала твою сперму из её рта. Теперь ты по-настоящему наш. Настоящий мужчина семьи.

Она наклонилась к Карине, обхватила её лицо обеими ладонями и прижалась к её губам в глубоком, грязном, слюнявом поцелуе. Их языки сразу переплелись — мокрые, жадные, похотливые, громко чмокая и чавкая. Ольга жадно высасывала густую, ещё тёплую сперму сына изо рта своей сестры, собирая языком каждую вязкую, солоновато-сладкую каплю. Она перегоняла густое семя себе в рот, громко и протяжно стонала от удовольствия, словно это было самое вкусное, самое запретное и самое родное, что она пробовала за всю свою жизнь.

— Мммм... бляяя... какая же она густая и горячая... — выдохнула Ольга, на секунду отрываясь, чтобы посмотреть на Павла. На её полных губах и подбородке блестела густая смесь слюны, спермы и Карининой слюны. Ниточки спермы тянулись от губ Ольги к губам Карины. — Наш мальчик так много дал... Я чувствую вкус моего сына прямо на языке своей сестры... солоноватый, чуть сладковатый, такой молодой и густой... Ммм, я хочу ещё...

Карина улыбнулась блеснувшими от спермы губами, всё ещё держа во рту остатки семени Павла, и снова жадно притянула Ольгу к себе. Они поцеловались ещё глубже, ещё пошлее — настоящим грязным французским поцелуем. Языки работали яростно, перегоняя остатки густой спермы изо рта в рот, смешивая её со слюной, чавкая и причмокивая. Ольга громко стонала в поцелуй, жадно глотая, а Карина специально задерживала часть спермы на языке, чтобы мать могла высосать её прямо у неё изо рта. Белые вязкие нити тянулись между их губами, капали на подбородки, пачкали груди Ольги. Они целовались так, будто хотели выпить друг друга до дна — мокро, шумно, похабно, полностью отдаваясь этому таинству.

Ольга застонала особенно громко, одной рукой продолжая держать Карину за затылок, а второй ласково, почти благоговейно поглаживая щёку сына. Её пальцы были влажными от слюны и спермы.

— Мой хороший мальчик... — прошептала она, наконец отрываясь от губ сестры. На её лице сияла блаженная, похотливая улыбка, а по подбородку всё ещё стекала тонкая белая дорожка. — Теперь иди. Первое дело ждёт настоящего мужчину семьи. А мы с тётей... ещё немного почистим друг друга.

Она облизнула свои полные, блестящие от спермы губы медленно и чувственно, собирая языком последнюю густую, вязкую каплю семени сына. С громким, довольным стоном она проглотила её, закатив глаза от удовольствия, словно это был самый вкусный нектар в её жизни. Затем Ольга подмигнула Павлу — медленно, похотливо, с такой материнской гордостью и животной страстью в глазах, что у него член снова дёрнулся, мгновенно наливаясь кровью и становясь твёрдым, несмотря на только что пережитый мощный оргазм. Сердце юноши колотилось как бешеное — смесь стыда, восторга и глубокой, запретной любви переполняла его.

Дверь кухни снова открылась шире, и в помещение вошёл отец Юрий. Он остановился на пороге, молча окидывая тяжёлым, пронзительным взглядом всю эту развратную картину: обнажённая Карина, всё ещё сидящая на краю стола с широко раздвинутыми ногами, из её розовой, только что выебанной киски медленно вытекала густая смесь спермы Павла и её собственных соков, стекая по бедру; Павел, тяжело дышащий, с мокрым, блестящим от слюны и женских выделений, всё ещё стоящим членом, который подрагивал от напряжения; Ольга — с распахнутым халатом, тяжёлыми колышущимися грудями, блестящими от спермы губами и подбородком, по которому стекали белые вязкие нити.

Юрий медленно, по-мужски улыбнулся — уголки губ приподнялись в хищной, одобрительной ухмылке. В его глазах горела настоящая отцовская гордость, смешанная с грубой мужской похотью и глубоким удовлетворением. Напряжение в кухне стало почти осязаемым: воздух был пропитан запахом свежего секса, тяжёлого дыхания и запретного таинства семьи.

— Хорошо, сын, — сказал он строго, но с тёплой, почти нежной ноткой в низком, грубом голосе. — Теперь хватит нежностей. Хватит ебать тётю и маму на кухне, пока все ждут. Отправляйся в путь. Первое дело ждёт. Я даю тебе одного охранника — он уже сидит в машине и курит, ждёт приказов.

Юрий сделал паузу, его взгляд снова скользнул по мокрому, блестящему члену сына, и на губах мелькнула ещё более хищная, похотливая улыбка.

— И ещё... твоя помощница из полиции. Даша, двадцать четыре года. Она уже ждёт тебя у клиента. Строгая, умная сучка... и очень, очень полезная в любых ситуациях. Особенно когда после допроса нужно срочно снять напряжение.

Он шагнул ближе, голос стал ниже, почти заговорщическим, полным грубой мужской прямоты:

— Увидишь её — сразу поймёшь, почему я именно её к тебе приставил. Высокая, длинноногая блондинка с телом, от которого у мужиков мозги мгновенно сползают в яйца. На ней всегда белая обтягивающая рубашка, которая едва сдерживает её огромную пышную грудь четвёртого размера — ткань натянута так туго, что соски всегда торчат сквозь неё, как два твёрдых камешка, begging, чтобы их ущипнули или пососали. Короткая чёрная юбка-карандаш, которая едва прикрывает её упругую, круглую, сочную задницу — стоит ей чуть наклониться, и всем видно кружевные края чулок и то, что под юбкой почти ничего нет. Прозрачные чулки с широкой кружевной резинкой, которые обтягивают её длинные, идеальные ноги, и высокие чёрные каблуки, на которых она ходит так, будто каждым шагом трахает весь воздух вокруг себя. Она знает все ходы в полиции, умеет выбить информацию из кого угодно и... отлично снимает напряжение после тяжёлых допросов. Прямо на столе для допросов, в машине или в тёмном углу — как получится. Не облажайся с ней, сын. Семейное Дело теперь полностью на тебе. Иди и покажи всем, какой ты теперь настоящий мужчина.

Глава 2: Лабиринт обмана и фальшивый шедевр

После того как Павел вышел из кухни, всё ещё с мокрыми от слюни и спермы губами, с членом, который всё ещё подрагивал в штанах от недавнего оргазма, он быстро переоделся в строгий чёрный костюм. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. «Я только что кончил тёте в рот, мама высосала мою сперму из её губ... а теперь я должен вести себя как взрослый, как глава дела», — думал он, чувствуя одновременно прилив сил и лёгкую дрожь в коленях.

У парадного входа уже стоял чёрный бронированный внедорожник — массивный, как танк, с тонированными стёклами и бронёй, способной выдержать даже автоматную очередь. За рулём сидел охранник Сергей — огромный, как шкаф, тридцатипятилетний бывший спецназовец с шрамом, пересекающим всю левую щеку, коротко стриженными волосами и тяжёлым, немигающим взглядом человека, который видел слишком много дерьма в этой жизни. Мускулистые руки, покрытые старыми татуировками и шрамами, спокойно лежали на руле, а под чёрным пиджаком явно угадывалась кобура с пистолетом и запасная обойма. Он коротко кивнул Павлу, когда тот сел на заднее сиденье, и сразу завёл мотор.

— Готов, босс, — прогудел Сергей низким, хриплым голосом, выруливая с территории особняка. — Я прикрою тебя со всех сторон. Отец сказал — не отходить ни на шаг. Даже если ты решишь кого-то трахнуть на месте преступления... я просто отвернусь и буду держать периметр.

Павел усмехнулся уголком рта, но внутри всё кипело. Машина плавно набрала скорость, и за тонированными стёклами замелькали огни ночного города.

Сергей не был из тех, кто молчит всю дорогу. Через пару минут он бросил взгляд в зеркало заднего вида и заговорил — спокойно, но с той глубокой, мужской философией, которую вынес из двадцати лет на войне и на улице:

— Знаешь, босс... я видел много пацанов, которые в восемнадцать думали, что уже мужики. А потом первое настоящее дело — и они ссали в штаны. Ты не такой. Я это вижу. Но запомни одну вещь: в нашем мире сила — это не сколько ты можешь выстрелить или сколько бабла в кармане. Сила — это когда ты понимаешь, что семья — это единственное, что не предаст. Всё остальное — иллюзия. Картины, деньги, власть... всё это можно отобрать. А вот то, что ты сегодня получил на кухне от своих... это остаётся в крови. Это делает тебя крепче. Главное — не бойся этого. Используй. Потому что страх — он как ржавчина. Если дашь ему время — сожрёт всё.

Павел слушал, чувствуя, как слова Сергея попадают точно в цель. Адреналин смешивался с остатками возбуждения: пахло сексом от его собственной кожи, в голове крутились стоны Карины, мокрый поцелуй мамы, вкус тётиной киски на языке. «Я только что кончил в рот своей тёте... мама высосала мою сперму у неё изо рта... а теперь я еду на первое дело, как настоящий мужик», — думал он, сжимая кулаки. Сердце колотилось где-то в горле. Страх, гордость, желание и тяжёлая ответственность — всё смешалось в одну тугую пружину внутри.

— Спасибо, Сергей, — тихо ответил Павел, глядя в тонированное стекло. — Отец говорил, что ты не просто охранник. Что ты... как старший брат, которого у меня никогда не было.

Сергей коротко хмыкнул, не отрывая глаз от дороги.

— Брат — это громко сказано. Но я за тебя горой. Потому что знаю: если ты сегодня не облажаешься — станешь тем, кто будет держать всю эту империю. А если облажаешься... отец сам тебя выпорет. И я ему помогу. Но я верю в тебя, босс. Ты уже пахнешь как мужчина. По-настоящему.

Дорога пролетела в напряжённом, но почти братском молчании. Сергей иногда бросал короткие фразы — о том, как важно держать голову холодной, а яйца — стальными. Павел кивал, чувствуя, как каждое слово охранника укрепляет его внутри, словно цемент в фундаменте. «Точно как отец», — подумал он вдруг. Те же интонации, та же мужская философия без прикрас.

— Сергей... — тихо спросил Павел, не отрывая взгляда от тонированного стекла. — Ты с отцом давно знаком? Мысли у тебя очень похожи на его.

Сергей хмыкнул.

— Двенадцать лет, босс. Я ещё пацаном был, когда твой отец вытащил меня из передряги, из которой никто не выбирался живым. С тех пор я не просто охранник. Я его тень. А теперь, выходит, и твоя. Так что держись.

Они подъехали к роскошной вилле Виктора «Быка» Морозова на окраине города — огромному трёхэтажному особняку в стиле современной крепости, который больше напоминал неприступный бункер миллиардера, чем обычный дом.

Здание возвышалось на вершине небольшого холма, массивное, брутальное и одновременно элегантное: стены из тёмно-серого бетона и чёрного стекла, острые геометрические линии, широкие панорамные окна от пола до потолка, за которыми угадывались дорогие интерьеры. Крыша была плоской, с небольшой вертолётной площадкой, а по периметру второго и третьего этажей тянулись узкие балконы с пуленепробиваемым стеклом. Утреннее солнце уже ярко освещало всё вокруг, отбрасывая золотистые блики на чёрные стёкла и превращая металлические элементы фасада в сверкающие лезвия. Тени от высоких пальм и аккуратно подстриженных кустов ложились резкими, чёткими линиями на идеально ровную лужайку перед домом.

Виллу окружала высокая, почти четырёхметровая стена из того же серого бетона, сверху густо опутанная спиралями острой колючей проволоки, сверкающей на солнце, словно серебряная паутина. По всей длине стены и на каждом углу были установлены десятки современных камер видеонаблюдения с красными индикаторами — они медленно поворачивались, сканируя каждый сантиметр территории. У массивных кованых ворот, украшенных золотыми инициалами «ВМ», стояли двое вооружённых охранников в чёрной форме. За стеной виднелись несколько дорогих автомобилей: чёрный Maybach, два Range Rover и красный Ferrari, припаркованные на широкой гравийной площадке.

Всё вокруг дышало деньгами, властью и скрытой угрозой. Даже утренний свет, такой мягкий и золотой, не мог смягчить общее ощущение крепости, готовой в любой момент захлопнуть свои стальные челюсти.

Павел почувствовал, как по спине пробежал холодок, а в животе сжался тугой, неприятный узел. «Вот оно. Первое настоящее дело, — пронеслось в голове. — И если я сейчас облажаюсь — вся эта красота может очень быстро превратиться в мою могилу».

Несмотря на то, что отец всё ещё оставался реальным главой бизнеса и самым авторитетным человеком в их мире, Павел понимал: сегодня всё изменилось. Юрий официально объявил его формальным главой за завтраком, посадил во главе стола и дал первое самостоятельное дело. Это был тест. Отец наблюдал, оценивал, но уже не собирался тянуть за него все ниточки. Один прокол — и вся семья увидит, что Павел ещё не готов. Один серьёзный провал — и отец может передумать передавать власть через год. А хуже всего — подвести отца, который только что смотрел на него с такой тяжёлой, мужской гордостью. Подвести мать, сестёр, всю семью, которая сейчас сидела за столом и верила в него. Подвести самого себя.

Павел сглотнул, чувствуя, как ладони мгновенно стали влажными. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Это был не просто страх — это был настоящий, взрослый страх ответственности. Он больше не мог спрятаться за спиной отца. Теперь каждое его решение, каждое слово, каждый взгляд будут взвешивать на весах. И если он сегодня облажается, то это будет не просто ошибка мальчишки. Это будет ошибка будущего главы «Семейного Дела».

Внедорожник медленно подкатывал к воротам, и Павел заставил себя сделать глубокий, ровный вдох. «Возьми себя в руки. Ты уже не тот, кто дрочил на семейные фото. Ты — наследник. Ты — тот, кого отец только что благословил. Не облажайся».

У ворот их уже ждала помощница — Даша.

Павел увидел её сразу и почувствовал, как член снова начал наливаться кровью, натягивая ткань брюк. Горячая волна возбуждения ударила в низ живота, но в ту же секунду он резко взял себя в руки. Глубокий вдох. Плечи расправились. Взгляд стал холодным и сосредоточенным. «Ты теперь не мальчик, который только что кончал тёте в рот и пил мочу горничной, — жёстко приказал он себе мысленно. — Ты — глава дела. Возьми контроль. Не время думать о сиськах и пизде. Сейчас ты должен быть волком».

Высокая, длинноногая блондинка двадцати четырёх лет стояла у ворот, небрежно опираясь на одну ногу и слегка выгнув бедро так, что короткая чёрная юбка-карандаш задралась ещё выше. Белая обтягивающая рубашка полицейского кроя была расстёгнута на три верхние пуговицы, и тонкая ткань едва сдерживала её пышную, упругую грудь третьего размера. Глубокая, манящая ложбинка между грудями притягивала взгляд, а тёмные, уже затвердевшие соски отчётливо проступали сквозь материал, словно специально дразнили. Короткая юбка сидела очень низко на бёдрах и плотно обхватывала её упругую, круглую задницу, при каждом движении слегка задираясь и открывая широкие кружевные края прозрачных чулок с дорогой резинкой. Высокие чёрные лаковые каблуки визуально делали её ноги ещё длиннее и бесконечнее. Она стояла так, будто каждым лёгким покачиванием бёдер трахала сам воздух вокруг себя.

Это была старший лейтенант полиции Дарья Воронцова — двадцать четыре года, но уже с репутацией одной из самых полезных и «гибких» сотрудниц в управлении. Благодаря тесным связям с «Семейным Делом» она быстро росла по службе, закрывая глаза на многое и получая за это очень щедрые «премии». Дерзкая, умная, с холодным профессионализмом и одновременно с откровенной, животной сексуальностью, которая сразу давала понять: она не просто помощница. Она — та, кто может быть полезна и на месте преступления, и после него.

В руке — тонкий планшет, на полных, ярко накрашенных губах — лёгкая, хищная улыбка, а в голубых глазах — холодный профессионализм и очень обещающий, откровенно похотливый блеск.

— Павел Юрьевич? — произнесла она низким, чуть хрипловатым голосом, протягивая руку. — Даша. Старший лейтенант Воронцова. Ваш отец сказал, что я теперь в полном вашем распоряжении. И на месте преступления... и после него. Особенно после.

Пожатие было тёплым, долгим и откровенно интимным. Её пальцы крепко сжали ладонь Павла, а большой палец медленно, почти ласкающе провёл по тыльной стороне его кисти, словно проводя невидимую черту. Взгляд Даши тут же скользнул ниже — прямо на заметную выпуклость в его брюках. Она задержалась там на секунду дольше, чем следовало, и едва заметно облизнула нижнюю губу.

— Ого... — протянула она с лёгкой, язвительной усмешкой, в которой сквозил откровенный сарказм. — Вижу, вы уже в боевом настроении. И довольно внушительном, надо сказать. Это хорошо. Значит, работать будем... очень продуктивно.

Голос был одновременно строгим и пошло-дразнящим. Она всё ещё не отпускала его руку, продолжая держать её чуть дольше положенного, словно проверяя, насколько он сможет сохранить лицо. В голубых глазах одновременно читались и холодный профессионализм старшего лейтенанта полиции, и хищный, откровенный голод женщины, которая точно знает, как использовать своё тело как оружие.

Павел почувствовал, как жар мгновенно ударил в лицо и ниже, а член предательски дёрнулся в брюках. Внутри него всё смешалось: стыд от того, что она так явно заметила его возбуждение, злость на самого себя за слабость и острое, почти болезненное желание схватить её прямо здесь. Но он резко взял себя в руки, сделал глубокий, контролируемый вдох и ответил уже твёрдым, почти начальственным голосом, хотя внутри всё ещё кипело после утренних событий с тётей и горничной:

— Рад знакомству, старший лейтенант, — произнёс он спокойно, глядя ей прямо в глаза. — Надеюсь, вы действительно окажетесь такой полезной, как обещали моему отцу... во всех смыслах.

Даша тихо, низко рассмеялась — звук был бархатным, но с лёгкой насмешкой. Она наконец отпустила его руку, но сделала это медленно, проведя пальцами по его ладони напоследок.

— Обещаю, Павел Юрьевич, — ответила она, слегка наклонив голову и глядя на него снизу вверх с притворной скромностью, которая совершенно не сочеталась с похотливым блеском в глазах. — Я очень полезная девочка. Когда нужно — строгая и профессиональная. А когда нужно... могу быть очень-очень послушной. Всё зависит от того, как вы будете ставить задачи.

Она слегка прикусила нижнюю губу, и в этот момент в её взгляде мелькнуло что-то хищное и расчётливое — словно она уже прикидывала, как лучше использовать эту новую, молодую власть.

Павел кивнул Сергею. Охранник сразу понял без слов — вилла была огромной, территория сильно охранялась, а главный вход находился довольно далеко от внешних ворот. Пешком идти не имело смысла, да и «Бык» явно ждал их именно у парадного входа на втором этаже. Поэтому они быстро вернулись к внедорожнику.

Даша первой направилась к машине. Она специально замедлила шаг, чтобы Павел шёл чуть позади. Когда Сергей открыл заднюю дверь, она наклонилась вперёд и села в салон очень медленно и вызывающе. Короткая юбка-карандаш задралась ещё выше, полностью открыв верхнюю кружевную кромку прозрачных чулок и гладкую кожу бёдер. Она слегка развела ноги, чтобы удобнее было сесть, и на секунду Павел увидел, что под юбкой почти ничего нет — только тонкая полоска чёрных кружевных трусиков, которые уже слегка намокли. Даша заметила его взгляд и, не поворачивая головы, медленно провела ладонью по своему бедру, поправляя чулок, будто случайно.

Павел сглотнул и сел рядом. В салоне сразу стало тесно и жарко от её парфюма и близости тела.

Сергей завёл мотор, и тяжёлый внедорожник плавно покатил по широкой гравийной дорожке, ведущей к главному входу виллы. Пока они ехали, Даша повернулась к Павлу, положила руку на его колено и тихо, почти шёпотом спросила:

— Скажи честно, Павел Юрьевич... ты уже успел что-то узнать про это дело до меня? Или отец дал тебе только общую информацию? Я не люблю работать вслепую... особенно с такими молодыми и перспективными начальниками.

Её пальцы слегка сжали его колено, поднимаясь выше по бедру.

Павел положил свою руку поверх её, не убирая, и ответил низким голосом, глядя ей в глаза:

— Пока только общие данные. Но я собираюсь узнать всё. А ты мне лучше расскажи... как такая красивая девушка в двадцать четыре года уже старший лейтенант? Какие у тебя методы работы с... важными клиентами? Я хочу знать, на кого я могу рассчитывать.

Даша тихо, низко рассмеялась и наклонилась ближе, так что её грудь почти коснулась его плеча.

— Методы у меня... очень разные. Некоторые — очень приятные и глубокие. Но я расскажу тебе позже... когда останемся наедине.

Машина мягко остановилась у парадного входа. Сергей вышел первым, открыл заднюю дверь и встал сбоку, прикрывая Павла широкой спиной. Даша вышла второй — медленно, демонстративно, словно знала, что за ней наблюдают. Она сначала поставила одну длинную ногу в чёрном лаковом каблуке на гравий, затем вторую, слегка раздвинув бёдра. Короткая юбка-карандаш натянулась на упругой заднице, задравшись ещё выше и открыв широкую кружевную кромку прозрачных чулок. Даша выпрямилась, качнула бёдрами и пошла вперёд той самой походкой, от которой у любого мужика мгновенно начинало тесно в штанах: медленно, с лёгким покачиванием, будто каждое движение бёдер было рассчитано на то, чтобы привлечь взгляд. Попка колыхалась упруго и соблазнительно, каблуки звонко цокали по камню, а тонкая ткань юбки то и дело облепляла бёдра, подчёркивая каждую линию.

Павел шёл следом, не в силах отвести глаз. Сердце уже колотилось от адреналина предстоящего дела, а теперь к этому добавился знакомый жар внизу живота. «Блядь... сосредоточься, — мысленно одёрнул он себя. — Ты здесь не за этим». Но взгляд всё равно скользил по её длинным ногам в чулках, по тому, как мышцы бёдер напрягались при каждом шаге.

Они поднялись по широким ступеням из тёмного гранита — массивным, будто вырубленным из цельной скалы. Каждая плита была идеально отполирована, но по краям виднелись едва заметные сколы — следы времени и, возможно, чьих-то тяжёлых ботинок. Ступени слегка влажно блестели под утренним солнцем. Даша шла чуть впереди, и с каждым шагом её юбка задиралась ещё на пару сантиметров, открывая гладкую кожу над чулками. Павел чувствовал, как в груди одновременно теснится холодный профессиональный азарт и тёплая, опасная волна возбуждения. Воздух здесь был другим — тяжёлым, пропитанным запахом дорогого табака и скрытой угрозы.

У самого верха их уже ждал один из людей «Быка». Здоровенный парень в чёрном костюме, который едва сходился на мощной груди. Коротко стриженный, с бычьей шеей и свежим шрамом через бровь. Под пиджаком явно угадывалась кобура. Он молча кивнул и толкнул тяжёлые двустворчатые двери виллы.

Двери были настоящим произведением: высотой под три метра, из тёмного, почти чёрного дерева, усиленного стальными вставками и украшенного массивными золотыми накладками с инициалами «ВМ». Петли даже не скрипнули — открылись бесшумно и плавно, будто на хорошо смазанных гидравлических механизмах. За ними сразу открылся огромный зал на втором этаже.

Внутри всё дышало холодной, брутальной роскошью: стены из грубого серого бетона и чёрного стекла, высокие потолки с встроенной подсветкой, которая сейчас горела приглушённым золотым светом. Массивные кожаные диваны цвета тёмного шоколада, огромный камин из чёрного мрамора и панорамные окна от пола до потолка, выходящие на ухоженный парк. В воздухе витал тяжёлый, густой запах дорогого табака, кожи и едва уловимого металлического привкуса — словно где-то совсем рядом лежало оружие. Всё здесь кричало о деньгах и силе, но в атмосфере чувствовалась напряжённая, почти звериная агрессия.

В центре зала тяжело мерил шагами комнату сам Виктор «Бык» Морозов.

Это было настоящее животное — огромный, под два метра ростом, с широченными плечами и мощной, бочкообразной грудью, которая едва помещалась в дорогой чёрный костюм из тонкой итальянской шерсти. Пиджак сидел на нём внатяг, подчёркивая каждый бугор мышц, а белая рубашка под ним была расстёгнута на две верхние пуговицы, открывая густые чёрные волосы на груди, края старых синих тюремных татуировок и толстую золотую цепь с массивным крестом. Толстая, бычья шея переходила в почти полностью лысую голову с короткой жёсткой щетиной по бокам. Грубое, тяжёлое лицо изуродовано шрамами: особенно выделялся старый порез над левой бровью и криво сросшийся сломанный нос. Глубоко посаженные тёмные глаза горели злобой и звериным напряжением.

Он резко развернулся на каблуках дорогих чёрных кожаных туфель, уставился на вошедших тяжёлым, звериным взглядом и сжал-разжал огромные кулаки, покрытые шрамами и татуировками, на пальцах которых блестели массивные золотые перстни-печатки.

— Ты тот самый пацан из Семейного Дела? — рыкнул он вместо приветствия. Голос был низкий и хриплый, как наждак по металлу. — Картину «Чёрный поцелуй» спиздили прямо из-под моей жопы! Два миллиона долларов! И не просто картину — в раме был чип с таким компроматом, что полгорода можно было поставить раком! Охрана клянётся, что сигнализация сработала, камеры всё зафиксировали... но я не идиот. Записи зациклены идеально — пятнадцать минут петли. На месте оригинала висит подделка, которую даже эксперт не сразу отличит.

В комнате повисла тяжёлая, почти осязаемая тишина. Павел почувствовал, как внутри всё сжалось: сердце заколотилось так, будто хотело вырваться из груди, а по спине пробежал холодный, липкий страх. Этот мужик мог одним ударом сломать ему шею и даже не вспотеть. «Блядь... он в два раза больше меня и явно на грани», — пронеслось в голове. Но Павел не отвёл глаз. Он медленно вдохнул через нос, заставляя себя распрямить плечи и встать чуть шире. «Ты уже не пацан. Ты — Семейное Дело. Отец посадил тебя во главе стола сегодня утром. Не ссы».

Даша стояла рядом, едва заметно напряглась, но молчала. Сергей чуть сдвинулся в сторону, готовый в любой момент прикрыть.

Павел сделал шаг вперёд, не отводя взгляда от налитых кровью глаз Быка. Голос его прозвучал спокойно, низко и твёрдо — без крика, но так, что в нём не осталось ни капли мальчишеской дрожи:

— Виктор Сергеевич, — начал он уважительно, но с железной жёсткостью в каждом слове, — я понимаю вашу ярость. Картину действительно спиздили из-под вашей жопы, и это серьёзно. Но давайте сразу поставим точки. Я не «пацан». Меня зовут Павел Юрьевич. И с сегодняшнего утра я — глава «Семейного Дела». Если хотите, чтобы мы работали вместе и вернули вам и картину, и чип, то извольте обращаться ко мне соответственно. Извинения будут хорошим началом.

Бык замер. Его тяжёлая челюсть чуть выдвинулась вперёд, толстая вена на виске пульсировала ещё сильнее. На секунду в зале повисла такая тишина, что было слышно, как где-то за окном тихо гудит кондиционер. Кулаки сжались так, что костяшки побелели. Павел видел, как в глазах мафиози мелькнула опасная искра — смесь ярости, удивления и оценки. «Сейчас или никогда», — подумал он, чувствуя, как адреналин обжигает вены.

— А ещё, — продолжил Павел тем же ровным, но уже чуть более жёстким тоном, глядя Быку прямо в глаза, — вы до сих пор должны моему отцу. Он двадцать лет назад вытащил вас из такой передряги, из которой живыми не выходят. Я здесь не просить о помощи приехал. Я здесь, чтобы вернуть вам вашу собственность и закрыть вопрос. Поэтому давайте без «пацана». Без крика. И без лишних движений. Вы меня поняли?

Бык смотрел на него несколько долгих секунд. Воздух в зале будто сгустился. Даша рядом едва слышно выдохнула. Сергей стоял как скала, рука чуть ближе к кобуре.

Наконец Бык шумно выдохнул через нос, как разъярённый бык. Губы его скривились в кривой, недоброй ухмылке, но в глазах уже мелькнуло нечто новое — уважение, смешанное с раздражением.

— Хм... — прогудел он, медленно разжимая кулаки. Костяшки щёлкнули, как патроны в обойме. — Ну ты и наглый, сука... Павел Юрьевич. Ладно. Извини за «пацана». Злость застила глаза. Не думал, что Юрий уже посадил тебя на своё место по-настоящему. — Он провёл огромной ладонью по лысой голове, вытирая пот, и тяжело выдохнул. — Долг есть долг. Отец твой двадцать лет назад вытащил меня из такой ямы, из которой живыми не выходят. Когда потребуется — скажешь. Отдам должок и тебе, и ему. Слово. Только не тяни. Я не люблю быть должен.

Бык замолчал, глядя Павлу прямо в глаза. В его взгляде уже не было прежней слепой ярости — теперь там читалась тяжёлая, мужская оценка. Словно он заново взвешивал, с кем имеет дело.

Павел едва заметно кивнул, не позволяя себе выдохнуть с облегчением. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, адреналин горчил на языке. «Не стоит ему знать, что я пока только формально босс, — подумал он быстро. — Пусть думает, что я уже полностью в игре. Один намёк на слабость — и этот бык сразу почувствует кровь».

Напряжение в зале чуть спало, но интрига осталась — теперь Бык смотрел на него уже не как на мальчишку, а как на человека, с которым придётся считаться. И это было опасно. И правильно.

Даша шагнула ближе, почти прижавшись к нему упругим бедром. Тепло её тела сквозь тонкую ткань юбки обожгло Павла даже через костюм. Она наклонилась к его уху, но говорила достаточно громко, чтобы «Бык» тоже услышал каждое слово — специально, чтобы сразу показать: они работают как одна команда.

— Я уже проверила логи сигнализации по своим каналам, — прошептала она низким, чуть хрипловатым голосом, от которого у Павла по коже пробежали мурашки. — Слишком чисто. Идеально чисто. Кто-то из своих, причём очень близких. А ты... ты уже знаешь, кто мог иметь доступ к этой комнате ночью?

Павел почувствовал, как её грудь слегка коснулась его плеча. Запах её парфюма — дорогой, сладковато-мускусный — смешался с тяжёлым ароматом табака и пота Быка. На секунду в голове мелькнула совсем не деловая мысль — каково было бы прижать её прямо здесь к стене, — но он тут же задавил её. Сейчас не время.

Он посмотрел на Быка, потом на Дашу и ответил спокойно, но уже с жёсткой деловой интонацией:

— Пока только догадки. Но мы их быстро проверим. Виктор Сергеевич, покажите мне комнату, где висела картина. И вызовите всех, кто имел доступ за последние сутки. Без исключений.

Бык кивнул, уже без прежней агрессии, но с тяжёлым прищуром.

— Хорошо... Павел Юрьевич. Идём.

Они двинулись по коридору. Даша шла чуть впереди Павла, но когда они вошли в комнату с картиной, она сразу сместилась ближе к Быку. Пока Павел осматривал пустую раму, Даша подошла к мафиози почти вплотную. Её бедро едва заметно прижалось к его мощной ноге, а голос стал ещё ниже, бархатнее:

— Виктор Сергеевич... — протянула Даша низким, бархатным голосом, который сразу обволакивал, как тёплая, густая сперма. Она сделала шаг ближе, почти прижавшись к нему всем телом, и слегка наклонилась вперёд. Глубокий вырез белой рубашки раскрылся ещё шире, открывая тяжёлую, упругую грудь и тёмные, уже затвердевшие соски, которые отчётливо проступали сквозь тонкую ткань. — Вы же умный, опытный мужик. Не первый день в этом гнилом мире, где все только и делают, что ебут друг друга за спиной. Расскажите нам всё по порядку, Витя... Кто имел доступ в эту комнату ночью? Кто знал коды? Кто был здесь последним перед тем, как вашу картину спиздили прямо из-под вашей тяжёлой, жирной жопы?

Бык тяжело сглотнул. Его взгляд невольно прилип к её груди, к тому, как соски твёрдыми камешками торчали под рубашкой. Даша заметила это мгновенно и улыбнулась медленно, хищно, как сытая кошка, которая только что поймала мышь. Она провела пальцами по его мощному, татуированному предплечью — медленно, чувственно, будто ласкала не руку, а что-то гораздо ниже.

— Ну же, Витя... — почти выдохнула она ему прямо в ухо, так близко, что горячее дыхание обожгло кожу, а её упругая грудь плотно прижалась к его бицепсу. — Вы же не хотите, чтобы мы тут часами копались в вашем грязном бельё. Расскажите нам правду. Я же вижу — вы кипите, член стоит колом от злости... А когда вы такой злой и возбуждённый, вы становитесь... очень-очень убедительным. — Она слегка прикусила нижнюю губу, качнула бёдрами так, что короткая юбка-карандаш натянулась на круглой, сочной попке, и тихо, пошло добавила: — Хотите, я потом лично отблагодарю вас за откровенность? По-настоящему глубоко... ртом.

Бык шумно выдохнул. Напряжение в его широких плечах чуть ослабло, но в глазах уже горел голодный огонь. Он провёл огромной ладонью по лысой голове, вытирая пот, и заговорил — уже без рыка, но всё ещё тяжело, почти через силу:

— Доступ... только свои, сука. Я, моя любовница Лена, начальник охраны Алексей, двое ребят из ночной смены — Коля и Рома. И ещё... мать моя, Стефания Сергеевна, заходила вчера вечером посмотреть на картину. Она иногда любит здесь посидеть, когда не спится. Больше никого. Код менял только я и Алексей. Никто посторонний не мог войти.

Павел стоял у пустой рамы, внимательно слушая каждое слово, но не вмешивался. Внутри него кипел холодный расчёт: «Она гениально его раскручивает. Бык сейчас выложит всё, что знает, только чтобы она продолжала тереться своими сиськами о его руку».

Даша улыбнулась ещё шире, теперь полностью прижавшись грудью к его предплечью, и её пальцы медленно скользнули выше — по бицепсу, почти к плечу.

— А Лена? — продолжила она мягко, почти ласково, но с откровенной похотью в голосе. — Ваша любовница... она ведь часто остаётся здесь на ночь, да? Могла эта грязная сучка знать точное время обхода? Могла она встать на колени перед кем-то из охраны, отсосать ему хорошенько, чтобы он на пять минут отвернулся и дал ей возможность спокойно снять картину? Или, может, она просто дала свою мокрую пизду кому-то прямо здесь, у стены?

Бык хмыкнул, но уже не зло — в голосе сквозило возбуждённое напряжение. Даша наклонилась ещё ближе, её полные губы почти коснулись его уха, а свободная рука легла ему на грудь, прямо поверх золотой цепи.

— Витя, не стесняйся меня... — прошептала она грязно, с лёгкой насмешкой. — Мы все здесь взрослые. Расскажи. Она ведь красивая, развратная шлюшка, да? Могла она кого-то выебать по-быстрому, чтобы он на пять минут ослеп и отвернулся? Ты же знаешь, как бабы умеют работать ртом и пиздой, когда им что-то нужно...

Бык шумно выдохнул, глаза на секунду потемнели от воспоминаний и возбуждения.

— Лена... — Бык тяжело выдохнул, и в его низком, хриплом голосе впервые проскользнула настоящая трещина. Он провёл огромной ладонью по лысой голове, будто пытался стереть воспоминание, которое всё равно жгло. — Она была здесь до трёх. Ушла к себе... по крайней мере, так сказала. Но... да, сука, она знала расписание назубок. Каждую смену, каждый обход, каждую камеру. И она умеет... уговаривать. Особенно когда очень хочет. Маленькая, блядь, кукла — метр пятьдесят с кепкой, но с такой сочной, упругой грудью третьего размера, что у любого мужика мозги мгновенно в яйца съезжают. Короткие чёрные волосы, большие карие глаза с вечным «наивным» взглядом, полные губы, которые обхватывают хуй так плотно и влажно, будто специально созданы для этого. Тонкая талия, круглая, тугая попка, всегда в обтягивающих платьях или коротких халатиках... Сосёт так, что мозги вылетают, честное слово. Глубоко, слюняво, с этими своими похабными стонами и взглядом снизу вверх — будто ты ей жизнь спасаешь. Я ей, блядь, полностью доверял... — голос Быка дрогнул, в нём смешались злость, похоть и горькое разочарование. — Думал, она моя. Думал, не предаст.

Даша довольно мурлыкнула — низко, почти по-кошачьи, и провела ладонью ниже по его мощной груди, медленно, чувственно, будто невзначай, но пальцы уже откровенно скользили по рельефу мышц, царапая ткань рубашки. Она прижалась к нему ещё ближе, так что её тяжёлая грудь плотно вдавилась в его бицепс.

— А Стефания Сергеевна? — продолжила она, не отпуская его взгляда. Голос стал ещё ниже, бархатнее, с лёгкой насмешкой и хищным любопытством. — Ваша мама... такая зрелая, сочная, властная женщина. С этими её огромными, тяжёлыми сиськами, которые наверняка до сих пор стоят, с опытной, жадной пиздой, которая знает, как выдоить мужика до последней капли. Она ведь тоже в курсе всего, правда, Витя? Могла она что-то заметить той ночью? Или... сама решила поиграть с картиной? А может, просто захотела снять напряжение с кем-то из охраны прямо здесь, на этом столе — задрала халат, развела свои зрелые бёдра и позволила какому-нибудь молодому бычку выебать себя жёстко и быстро, чтобы он потом на пять минут ослеп и отвернулся?

Бык мгновенно взорвался.

Его огромная ладонь молниеносно метнулась вперёд и сомкнулась на тонкой шее Даши. Пальцы, толстые, как сардельки, покрытые шрамами и татуировками, вдавились в нежную кожу с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Он резко рванул её вверх — ноги Дарьи оторвались от пола, туфли на высоких каблуках беспомощно болтались в воздухе. Лицо Быка потемнело до багрового, глаза налились кровью, вены на лысой голове вздулись.

— Ты... сука... — прорычал он хрипло, голос дрожал от ярости, стыда и дикого, запретного возбуждения. — Мою мать... ты, блядь, мою мать сюда приплела?!

Даша захрипела, но вместо страха из её приоткрытого рта вырвался низкий, дрожащий стон — смесь боли и внезапного, животного возбуждения. Её киска мгновенно намокла ещё сильнее, соски твёрдыми камешками проступили сквозь белую рубашку. Она инстинктивно вцепилась пальцами в его запястье, но не пыталась вырваться — только выгнулась, прижимаясь к нему всем телом, и тихонько, похабно застонала прямо ему в лицо:

— Ммм... сильнее, Витя... вот так... я же вижу, как тебя это заводит...

В ту же секунду Павел выхватил пистолет, который всё это время был спрятан у него за поясом под пиджаком. Ствол «Глока» мгновенно упёрся Быку точно в висок.

— Отпусти её. Сейчас же, — произнёс Павел ледяным, спокойным голосом, в котором не было ни капли дрожи. — Или я разнесу тебе череп прямо здесь, и твои охранники будут убирать твои мозги с пола вместе с моей спермой из её пизды.

Комната взорвалась движением.

Время словно замедлилось. Двое охранников Быка мгновенно выхватили оружие — стволы «Глоков» и «Макаровых» с лязгом выскочили из кобур. Один навёл пистолет прямо на грудь Павла, второй — на Сергея. Третий охранник шагнул вперёд, целясь Павлу точно в голову, палец уже лёг на спусковой крючок. Щелчки предохранителей прозвучали почти одновременно — резкие, металлические, словно костяшки пальцев, готовые к выстрелу. Воздух в зале стал густым, тяжёлым, пропитанным запахом пороха, пота и адреналина. Сердце Павла колотилось так громко, что он слышал каждый удар в висках, но лицо оставалось каменным.

Сергей не растерялся ни на секунду. Огромный бывший спецназовец мгновенно шагнул в сторону, закрывая Павла своим телом, и выхватил свой пистолет с такой скоростью, что движение почти не уловилось глазом. Ствол его «Ярыгина» уже смотрел точно в лоб ближайшему охраннику Быка. Сергей стоял как скала — широкие плечи напряжены, челюсть сжата, взгляд холодный и убийственный. В его голове крутилась только одна мысль: «Только попробуйте, суки. Я уложу двоих до того, как вы успеете моргнуть».

Бык не отпускал Дашу. Его толстые пальцы, покрытые шрамами и татуировками, всё сильнее сжимались на её тонкой шее, вдавливаясь в нежную кожу. Лицо Дарьи уже начало краснеть, вены на её висках проступили, но вместо страха из её приоткрытого рта вырвался низкий, дрожащий стон — смесь боли и дикого, животного возбуждения. Она инстинктивно вцепилась ногтями в его запястье, но не вырывалась — наоборот, выгнулась к нему, прижимаясь бёдрами.

В глазах Быка плескалась уже не просто ярость. Там бушевала настоящая буря: слепая, животная злоба, жгучий стыд от того, что эта наглая сучка только что при всех говорила о его матери, и тёмное, запретное возбуждение, от которого его собственный член предательски напрягся в брюках. «Мою мать... эту мелкую тварь... и она ещё стонет?!» — пронеслось у него в голове, пока пальцы сжимались сильнее.

Павел чувствовал, как холодный пот стекает по позвоночнику, но внутри всё кипело от ледяного расчёта. «Один неверный вдох — и всё закончится здесь. Но если я дрогну — я уже не босс». Он не моргнул, не отвёл взгляда от Быка, ствол своего пистолета по-прежнему упирался тому в висок.

Даша, даже вися в воздухе, продолжала работать. Её голос, хриплый и прерывистый, стал ещё грязнее, ещё слаще:

— Витя... Витенька... — выдохнула она, глядя ему прямо в глаза снизу вверх, несмотря на то, что лицо уже краснело. — Я же не оскорбляю... я просто... ищу правду... Ты же сам знаешь, какая она... зрелая... опытная... Ты ведь сам иногда представлял, как она берёт в рот... ммм... отпусти чуть-чуть, малыш... я же твоя... я же могу сделать так, чтобы тебе было хорошо... даже сейчас...

Павел не моргнул. Ствол пистолета всё так же холодно упирался в висок Быка.

— Я сказал — отпусти. Мы здесь не для того, чтобы ты устраивал цирк. Ты хочешь вернуть картину и чип? Тогда перестань вести себя как бешеный пёс. Мы на одной стороне. Пока. Но если ты сейчас её задушишь — я лично пристрелю тебя и твою мать следом. Выбирай.

Бык тяжело дышал, ноздри раздувались. Его взгляд метался между Павлом, стволом у виска и Дашей, которая всё ещё тихо постанывала в его хватке, прижимаясь к нему бёдрами. Наконец пальцы на её горле слегка ослабели. Даша мягко опустилась на носочки, но не отстранилась — наоборот, прижалась к нему ещё плотнее, поглаживая ладонью по мощной груди.

— Вот так... хороший мальчик... — прошептала она ему почти нежно, хотя голос всё ещё дрожал. — Давай дальше работать. Я же вижу, как ты кипишь... но мы всё решим. Вместе.

Охранники медленно, нехотя опустили оружие. Щелчки предохранителей прозвучали почти одновременно — тяжёлые, металлические, словно выдох облегчения, смешанный с разочарованием. Напряжение в зале начало спадать, но воздух всё ещё был наэлектризован, густой от запаха пота, дорогого одеколона и едва уловимого металлического привкуса страха.

Павел медленно опустил пистолет, но не убрал его полностью — ствол остался направленным в пол, палец лежал на спусковом крючке. Он коротко кивнул Сергею, и тот тоже расслабил хватку, хотя рука всё ещё лежала на кобуре. Павел не сказал ни слова, просто стоял, холодно наблюдая за ситуацией, давая всем понять: один неверный жест — и всё начнётся заново.

Бык наконец разжал пальцы на горле Даши полностью. Он тяжело выдохнул, отступил на шаг и провёл огромной ладонью по лысой голове, будто пытаясь стереть следы только что пережитой ярости. Его взгляд, полный дикой смеси ненависти, животного желания и невольного уважения, был прикован к Даше.

Павел молча наблюдал за этой игрой. Внутри него всё кипело от холодного расчёта и лёгкого, опасного возбуждения: «Она не просто допрашивает. Она его ебёт мозг. И он уже полностью в её руках».

Бык посмотрел на Дашу долгим, тяжёлым взглядом, потом перевёл глаза на Павла. Её рука всё ещё лежала у него на груди, пальцы слегка сжимали ткань рубашки. Он шумно выдохнул и заговорил уже без всякого сопротивления — тяжело, но полностью:

— Лена вышла в 02:10. На посту в тот момент был Рома. Алексей проверял периметр снаружи. Коля сидел в комнате охраны у мониторов... А мать... она ушла раньше, около полуночи. Но... она была здесь дольше обычного.

Даша тихо, одобрительно застонала прямо ему в ухо — низко, пошло, победно — и слегка сжала его руку.

— Вот видишь, Витя... — тихо, победно промурлыкала Даша ему прямо в ухо, прижимаясь всем телом. Её тяжёлая, упругая грудь полностью вдавилась в его мощную руку, соски твёрдыми камешками тёрлись о ткань его рубашки. Свободная рука Дарьи медленно скользнула ниже — по груди, по животу, и пальцы уже нагло легли на ремень его брюк, слегка потянув за пряжку. — Как хорошо, когда ты всё рассказываешь своей девочке... Теперь мы точно знаем, где копать. И кто будет следующим на очереди... чтобы я его хорошенько допросила. Глубоко. Ртом. Пока он не начнёт выкладывать всё до последней капли.

Бык шумно выдохнул, его толстая шея напряглась, а в глазах вспыхнул голодный огонь. Даша почувствовала, как под её ладонью начал твердеть его член, и довольно усмехнулась, слегка сжав пальцы через ткань.

Павел кивнул, чувствуя, как внутри нарастает азарт охотника. Первая настоящая ниточка. И Даша только что вытащила её голыми руками — вернее, всем своим горячим, развратным телом. Сердце колотилось тяжело, адреналин смешивался с опасным возбуждением от того, как нагло она работает.

Напряжение в комнате висело густое, тяжёлое. Но теперь оно было направлено не против них, а в нужную сторону.

— Виктор Сергеевич, — сказал Павел жёстко и чётко, не повышая голоса, но так, что в комнате сразу стало тише. — Прикажите привести сюда всех троих охранников. Прямо сейчас. И пусть кто-нибудь из ваших людей выведет на большой экран запись с камер за период с 02:00 до 02:40. Без купюр. Я хочу видеть каждую секунду.

Бык посмотрел на него тяжёлым, оценивающим взглядом, но уже без прежней ярости. Даша всё ещё стояла вплотную к нему, её ладонь медленно скользила по его груди, пальцы слегка царапали ткань рубашки, а бёдра едва заметно тёрлись о его ногу.

— Слышал, Витя? — прошептала она ему в самое ухо ещё грязнее, почти застонав. — Делай, как говорит Павел Юрьевич. А потом... если всё получится, я лично встану перед тобой на колени и отсосу так, что ты забудешь, как тебя зовут. Глубоко. До самых яиц. Будешь кончать мне в глотку, пока я буду смотреть тебе в глаза...

Бык шумно выдохнул, кивнул и рявкнул в рацию:

— Всех троих ко мне в картинную! Живо, мать вашу!

Пока они ждали, Павел повернулся к Быку лицом. Взгляд его был холодным и жёстким.

— А теперь объясни мне одну вещь, Виктор Сергеевич, — проговорил он грубо, без всяких «пожалуйста». — Почему ты, блядь, сам не проверил всё это? У тебя своя охрана, свои камеры, свои люди. Сидел бы и смотрел записи, а не вызывал нас на помощь. Или ты уже не доверяешь даже своим?

Бык тяжело посмотрел на Павла. На скулах снова выступили желваки, но он не взорвался. Вместо этого шумно выдохнул и провёл ладонью по лысой голове.

— Потому что я в ярости, пац... Павел Юрьевич, — ответил он хрипло, честно. — Я бы всех этих уебков уже поубивал нахуй, не разбираясь. Разнёс бы им головы прямо здесь. А мне нужен чистый результат, без крови и без того, чтобы потом полгорода знало, что у меня из-под жопы спиздили такой компромат. Ты и твой отец — нейтральные. Я вам должен. По-настоящему. И знаю: вы не предадите и не сольёте информацию конкурентам. Плюс... ты только что показал, что уже не щенок. Так что давай работать. Я не горжусь тем, что вызвал вас. Но лучше так, чем самому всё испортить.

Даша тихо, одобрительно застонала прямо Быку в ухо, прижимаясь ещё плотнее и проведя ладонью по его уже заметно напрягшемуся члену через брюки.

— Умный мальчик... — прошептала она похабно. — Теперь расслабься. Мы всё сделаем. А я потом лично награжу тебя за доверие...

Через полторы минуты в комнату вошли трое охранников — все в чёрной форме, все с одинаково напряжёнными лицами. Рома (тот самый, что стоял на посту в 02:10) был самым молодым и нервным: руки слегка дрожали, взгляд бегал. Коля — крепкий, лысый, как сам Бык, — стоял молча, но пот на лбу блестел. Алексей, начальник смены, выглядел самым спокойным, но Павел сразу заметил, как он слишком тщательно избегает смотреть на пустую раму.

Даша отошла от Быка, но не далеко — встала между Павлом и охранниками, слегка выгнув спину, так что юбка обтянула попку ещё плотнее. Она демонстративно поправила воротник рубашки, отчего ткань натянулась на груди.

Павел включил большой экран на стене. Запись пошла. Тайм-код 02:08 — Лена выходит из комнаты, закрывает дверь. 02:10 — Рома стоит на посту у коридора. Всё чисто.

— Рома, — начал Павел спокойно, но с железом в голосе, делая шаг ближе. Его взгляд был холодным, пронизывающим, как у человека, который уже видел, как ломаются куда более крепкие мужики. — Ты стоял здесь в 02:10–02:25. Что делал?

Рома сглотнул так громко, что звук был слышен в тишине комнаты. Его кадык дёрнулся, на лбу мгновенно выступила испарина.

— Ничего... стоял. Проверял коридор, — выдавил он, но голос предательски дрогнул.

Павел не торопился. Он медленно подошёл к большому экрану, нажал паузу точно на 02:23. На записи Рома вдруг отходит от двери, исчезает из кадра на десять долгих секунд.

— А это что? — Павел ткнул пальцем в экран так резко, что Рома вздрогнул всем телом. — Десять секунд ты «проверял коридор»? Куда именно, сука? Говори правду. Сейчас.

Рома побледнел до серого. Грудь его часто-часто поднималась, дыхание стало тяжёлым и прерывистым. Он уже понимал — попался.

Даша бесшумно подошла к нему сзади. Её высокие каблуки почти неслышно цокнули по мрамору. Она положила одну руку ему на плечо, а второй медленно провела ладонью по его спине вниз, до самой поясницы, прижимаясь к нему всей грудью. Её соски твёрдыми точками упёрлись ему в лопатки сквозь тонкую ткань рубашки.

— Ну же, малыш... — прошептала она ему прямо в ухо низким, сладким, почти материнским голосом, от которого у Ромы по коже побежали мурашки. — Расскажи тёте Даше всё. Может, Лена тебя позвала? Или ты просто решил отлить? Или... может, какая-то добрая девочка встала перед тобой на колени и взяла твой член в тёплый мокрый ротик, чтобы ты на пять минут ослеп и отвернулся?

Рома дёрнулся, пытаясь отстраниться, но Даша крепче сжала его плечо, а бёдрами плотно прижалась к его заднице. Её горячее дыхание обжигало ухо.

— Говори правду, красавчик, — продолжила она ещё грязнее, почти ласково. — Иначе Витя сам тобой займётся... а он не такой нежный, как я. Он тебе яйца в мясорубку засует. А я... я могу быть очень-очень доброй, если ты будешь послушным мальчиком.

Рома сломался почти мгновенно. Глаза его забегали, нижняя губа задрожала.

— Мне... мне пришло сообщение на второй телефон, — выдохнул он дрожащим голосом. — «Отойди на пять минут в подсобку у лифта. Получишь десять тысяч». Я думал — шутка. Но деньги уже лежали на карте. Я отошёл... всего на десять секунд, клянусь! Я не знал, что это кража, бля... я думал, просто кто-то бабу хочет привести или ещё хуйню какую...

Павел и Даша переглянулись. В глазах Павла вспыхнул настоящий охотничий азарт — сердце колотилось тяжело, как после хорошего, жёсткого траха, адреналин обжигал вены и отдавал сладким металлическим привкусом во рту. «Есть. Первая трещина».

— Номер, с которого пришло сообщение. Сейчас, — жёстко приказал Павел.

Рома дрожащей рукой достал второй телефон из кармана. Даша тут же выхватила его, провела пальцем по экрану, быстро пролистала и улыбнулась хищно, победно.

— Номер заблокирован. Но... — она повернулась к Павлу, глаза её блестели от возбуждения, — я уже вижу, откуда сигнал шёл. Через домашний Wi-Fi виллы. Кто-то был внутри сети. Кто-то, кто знал точное расписание, знал, когда Рома будет на посту, и знал, как его купить за копейки.

Бык зарычал, сделал тяжёлый шаг к Роме, кулаки сжались так, что костяшки побелели. Павел остановил его рукой, не отводя взгляда от экрана.

— Не сейчас. — Он повернулся к Коле, который стоял чуть в стороне и уже заметно нервничал. — Ты сидел у мониторов. Что видел?

Коля молчал. Слишком долго. Его лицо покрылось красными пятнами, дыхание стало тяжёлым.

Даша оставила Рому и плавно, как кошка, подошла к Коле. Она встала вплотную, почти прижавшись к нему всем телом, провела пальцем по его груди сверху вниз и остановилась у ремня.

— Коля... милый... — прошептала она так пошло и интимно, что у всех в комнате пробежали мурашки. — Ты же хороший, сильный мальчик. Расскажи тёте. Может, ты тоже получил такое же сообщение? Или Лена тебе под столом отсосала, пока ты «следил» за камерами? Может, ты специально отвернулся, когда она встала раком и подставила свою мокрую пизду? Говори... я люблю послушных мальчиков.

Коля покраснел до ушей, дыхание сбилось, но он всё ещё молчал, только судорожно сжимал и разжимал кулаки.

Павел тем временем перемотал запись дальше. 02:29 — петля начинается. Но в углу экрана, в отражении стекла на позолоченной раме, мелькнула чёткая женская тень. Высокая, статная, в длинном тёмном халате.

Павел остановил кадр, увеличил изображение и почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой, холодный узел предчувствия.

— Виктор Сергеевич... — сказал он медленно, с тяжёлой паузой, глядя Быку прямо в глаза. — Это не Лена. Это ваша мать. Стефания Сергеевна. Она вернулась в комнату в 02:27. И вышла только в 02:42. После того, как петля уже началась.

В комнате повисла мёртвая, звенящая тишина.

Бык побагровел так, что лицо стало почти багровым. Кулаки сжались с громким хрустом суставов. Глаза налились кровью, тяжёлая челюсть выдвинулась вперёд.

— Мать... — выдохнул он хрипло, почти шёпотом, в котором смешались ярость, боль и настоящее, звериное потрясение. — Сукина дочь...

Даша тихо, низко рассмеялась — победно, грязно, почти застонав от удовольствия. Она прижалась к Павлу всем телом, бедром плотно вдавившись ему между ног, так что он мгновенно почувствовал жар её киски сквозь тонкую ткань юбки. Её горячие губы коснулись его уха, и она прошептала так похабно и откровенно, что у Павла по позвоночнику пробежала волна электричества:

— Видишь, как я умею, малыш?.. — выдохнула она, слегка потеревся мокрой промежностью о его уже твёрдо вставший член. — Теперь у нас есть настоящая зацепка. А когда закончим здесь... я хочу, чтобы ты меня выебал прямо в машине. Жёстко. До слёз. Чтобы я орала и брызгала тебе на сиденье, пока твоя толстая хуйня будет долбить мою пизду по самые яйца. За хорошую работу, Павел Юрьевич...

Павел не улыбнулся. Лицо осталось абсолютно каменным, но внутри него уже полыхал настоящий огонь — дикий, обжигающий азарт охотника, пьянящая власть над ситуацией и животное, почти болезненное желание, которое никак не хотело утихать. Первая настоящая улика. Теперь дело пахло уже не просто кражей. Оно воняло предательством из самого сердца семьи Быка — самым грязным, самым опасным и самым смертоносным видом предательства.

— Едем к вашей матери, Виктор Сергеевич, — сказал Павел холодно, но с железной жёсткостью в голосе, глядя Быку прямо в глаза. — И желательно без лишнего шума. Я хочу услышать её версию... пока вы не сделали какую-нибудь глупость, от которой потом будет поздно отказываться.

Бык кивнул, тяжело и шумно дыша через ноздри, которые раздувались, как у разъярённого зверя. Мощная грудь ходила ходуном, вены на лысой голове вздулись. В его глазах уже не было только слепой ярости — там появилась настоящая, смертельная, холодная решимость, смешанная с тяжёлой, почти физической болью. Он явно боролся с собой: хотелось разорвать всех к чертям прямо здесь, но разум всё ещё держал его на коротком поводке.

Они выехали через пятнадцать минут.

Чёрный бронированный внедорожник Сергея уверенно набирал скорость по широкой асфальтовой дороге внутри огромной охраняемой территории виллы. Дом матери Быка находился здесь же — в отдельном, тщательно изолированном крыле, фактически в собственном небольшом особняке, соединённом с главной виллой длинной закрытой галереей. Своя охрана, своя система камер, своя ограда. Почти автономное мини-государство внутри государства.

Сам Виктор «Бык» Морозов и двое его самых доверенных охранников ехали в отдельной машине — чёрном Range Rover, который плотно шёл следом за внедорожником Сергея. Бык не сел к Павлу. Он предпочёл свою машину, и это только добавляло напряжения: теперь за спиной у Павла ехал разъярённый, непредсказуемый зверь, который в любую секунду мог отдать приказ открыть огонь.

День был в самом разгаре — около трёх часов дня. Яркое послеобеденное солнце било в тонированные стёкла, отбрасывая резкие, слепящие блики на чёрный кузов. В салоне сразу стало тесно и душно. Воздух был густым, почти осязаемым — смесь запаха дорогой кожи салона, сладковато-мускусного парфюма Даши, оружейной смазки и тяжёлого мужского пота. Напряжение висело в воздухе, как перед грозой.

Павел чувствовал, как по позвоночнику стекает тонкая, холодная струйка пота. Рука незаметно лежала на рукояти пистолета под пиджаком. Сердце колотилось тяжело и размеренно, в висках стучало. «Он едет позади... и если сейчас решит, что мы — угроза его матери, то просто прикажет своим людям расстрелять нас в спину», — подумал Павел, но лицо осталось спокойным, почти скучающим.

Сергей вёл машину жёстко, сосредоточенно, периодически бросая быстрые взгляды в зеркало заднего вида на следующий Range Rover. Его челюсть была сжата, пальцы крепко сжимали руль. Даша сидела рядом с Павлом, но даже она сейчас молчала — только её рука незаметно легла ему на бедро, слегка сжав, словно напоминая: «Я здесь. Мы вместе».

В Range Rover позади них Бык сидел на заднем сиденье, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Он молчал всю дорогу, только тяжело дышал, глядя прямо перед собой. Его охранники периодически оборачивались, проверяя, что происходит впереди. Все понимали: они едут не просто допрашивать старую женщину. Они едут в логово возможного врага, и где-то сзади едет тот, кто в любую секунду может решить, что лучше умереть, чем позволить кому-то трогать его мать.

Не успели они отъехать и на сто метров от главных ворот, как Даша резко повернулась к Павлу. Её глаза горели откровенным, животным голодом — зрачки расширены до предела, полные губы приоткрыты, дыхание уже стало прерывистым и горячим. Она не стала тратить время на слова. Быстрым, уверенным движением её пальцы потянулись к его брюкам. Сначала она медленно, дразняще провела ладонью по заметной выпуклости, сжимая уже твёрдый, пульсирующий член через тонкую ткань, словно оценивая его размер и тяжесть. Потом ловко расстегнула ремень, потянула молнию вниз — медленно, со слышным, похотливым металлическим звуком, специально растягивая момент, чтобы Павел почувствовал каждую секунду. Пальцы скользнули внутрь, обхватили горячий, венозный ствол и вытащили его наружу одним резким, жадным движением. Толстый, налитый кровью член тяжело лёг ей на ладонь, головка уже блестела от обильного предэякулята, который тонкой нитью потянулся за тканью.

— Мммм... наконец-то... — грязно, низко простонала она, голос дрожал от возбуждения и предвкушения.

Сергей, сидевший за рулём, всё понял мгновенно. Он коротко глянул в зеркало заднего вида, встретился глазами с Павлом и едва заметно кивнул — мол, «я в курсе, босс». После этого бывший спецназовец демонстративно уставился только на дорогу, крепче сжал руль и даже слегка прибавил громкость музыки в колонках, чтобы не слышать подробностей. Ни одного лишнего взгляда назад. Профессионал до мозга костей.

Даша жадно обхватила член полными, ярко-красными губами. Горячее, мокрое горло сразу плотно обхватило головку, словно бархатная перчатка. Язык жадно заработал по нижней стороне толстого ствола, вылизывая каждую вздувшуюся вену, каждую каплю предэякулята. Слюни моментально потекли густыми, тягучими ручьями по его яйцам, пачкая дорогую ткань брюк и кожаное сиденье. Даша сосала громко, похабно, чавкая и булькая, специально усиливая каждый звук, чтобы Павел слышал, как она наслаждается. Она давилась, но не останавливалась — наоборот, сама насаживалась ещё глубже, носом упираясь Павлу в живот, пока горло ритмично сжималось вокруг головки.

Павел резко вдохнул сквозь зубы, пальцы до боли вцепились в подлокотник. В голове вихрем крутились мысли о деле, о матери Быка, о предательстве, которое они только что раскрыли, но тело предательски отдалось ей полностью. Сердце колотилось где-то в горле, адреналин после недавней стычки всё ещё кипел в крови, а теперь к нему примешалась новая, опасная волна животного желания. «Мы только что чуть не устроили перестрелку... а эта сучка уже сосёт мне прямо в машине, по дороге к очередной потенциальной войне», — пронеслось у него в голове. Но вместо того чтобы остановить её, он лишь сильнее сжал кулак и позволил себе на секунду закрыть глаза, наслаждаясь влажным, горячим теплом её рта.

Даша вдруг резко вынула член изо рта. Толстая, тягучая нить слюны и предэякулята протянулась от её нижней губы до блестящей, мокрой головки. Она тяжело дышала, глядя ему прямо в глаза снизу вверх — взгляд был одновременно похотливым, требовательным и расчётливым.

— Ты сегодня был таким жёстким... — выдохнула она хрипло. — Я уже теку, как последняя дешёвая шлюха... Хочу почувствовать, как ты меня разъебёшь после всего этого. Но... — она медленно провела языком по всей длине члена, от яиц до головки, и посмотрела на него с хищной улыбкой, — у меня есть условие, Павел Юрьевич.

Она снова заглотила его — глубоко, до самого горла, сделала несколько сильных, мокрых движений головой, потом снова вынула член, продолжая быстро дрочить рукой.

— Когда мы заберём картину и чип... — прошептала она, облизывая губы, — ты отдашь их мне. Официально. Я скажу, что мать Быка пыталась их продать конкурентам, а я «случайно» нашла. Картина останется у меня. Чип тоже. Я получу свои деньги и повышение. А ты... ты получишь меня. Каждый раз, когда захочешь. В машине, в кабинете, на допросе — где угодно. Я буду твоей личной полицейской шлюхой. Буду отсасывать тебе под столом, пока ты будешь решать дела. Буду подставлять свою мокрую пизду и глотку, когда тебе нужно будет снять стресс. Но за это ты сейчас скажешь «да».

Она снова нырнула вниз, заглатывая его особенно глубоко и жадно, горло сжималось вокруг члена, слюни текли рекой. Даша работала ртом яростно, одновременно глядя ему в глаза снизу вверх — взгляд был требовательным, манипулятивным и полным похоти.

Павел почувствовал, как внутри всё сжалось. Возбуждение смешалось с холодным расчётом и лёгким раздражением. «Эта сучка знает, когда бить», — пронеслось в голове. Член пульсировал в её горячем рту, а она продолжала сосать, не давая ему ни секунды передышки, специально доводя его до грани.

Даша снова вынула член, тяжело дыша, и провела головкой по своим мокрым губам.

Павел резко вдохнул сквозь зубы, пальцы до боли вцепились в кожаный подлокотник. В голове крутилось одно: «Мать Быка. Предала собственного сына. Зачем?» Мысль жгла, как раскалённое железо, но тело предательски реагировало — толстый член пульсировал и дёргался в горячем, мокром рту Дарьи, а адреналин после недавней стычки только усиливал возбуждение, делая каждое движение её языка невыносимо острым.

Внезапно Сергей резко выругался, голос сорвался от шока:

— Контакт! Мать вашу, это подстава!

Никто не ожидал. Никто.

Вилла матери Стефании уже показалась впереди — массивные ворота, тёмные стены, — и в ту же секунду из тени у ворот выскочили двое крепких охранников в чёрной форме, явно лояльных только ей. Ни предупреждения, ни окрика. Просто сразу стволы вверх.

— Стоять, суки! — заорал один, поднимая пистолет.

— Что за подстава, блядь?! — рявкнул второй, и его голос перекрыл даже рёв двигателя.

Перестрелка началась мгновенно.

Сергей резко крутанул руль влево, уходя от первой пули. Внедорожник опасно качнуло, Павла бросило в сторону. Пуля звонко ударила по броне и срикошетила с визгом. Вторая пробила боковое зеркало — осколки пластика и стекла разлетелись по салону. Третья ударила в дверь прямо напротив Павла, оставив глубокую вмятину.

Даша даже не подумала остановиться. Наоборот — она только сильнее вжалась лицом в его пах, заглатывая член ещё глубже, пока по подбородку у неё текли густые слюни. Её горло судорожно сжималось вокруг ствола, язык яростно работал, словно она получала кайф от самой опасности.

Но Павел уже не выдержал.

Он резко схватил её за волосы на затылке, пальцы впились в густые пряди так сильно, что костяшки побелели. С силой дёрнул голову вверх и с размаху ударил её лицом о боковое стекло. Не смертельно, но достаточно жёстко — по стеклу моментально пошла мелкая паутинка трещин.

— Ты, блядь, совсем охуела?! — прорычал он ей прямо в лицо низким, опасным, звериным голосом, в котором кипела ярость, страх и дикое возбуждение. Глаза его горели. — Никогда. Больше. Не. Пытайся. Мной. Манипулировать. Поняла, сука?!

Даша ахнула — громко, хрипло, — глаза расширились от внезапной боли, неожиданности и ещё более сильного, животного возбуждения. По её щеке уже стекала тонкая струйка слюны, смешанной со слезами. Она тяжело дышала, губы распухли и блестели.

— А теперь соси, — жёстко приказал Павел, не отпуская её волосы. Голос был холодным и беспощадным, но в нём сквозила дикая похоть. — И не останавливайся, даже если в нас будут стрелять. Поняла, шлюха?

Он резко толкнул её голову вниз, насаживая её рот на свой толстый, пульсирующий член до самого основания. Даша громко, похабно булькнула, давясь, но сразу начала работать ещё яростнее — чавкая, хлюпая, заглатывая до самых яиц, пока по её подбородку и его яйцам текли целые потоки густой слюны.

Даша застонала — громко, похабно, возбуждённо — и сразу начала работать ещё яростнее. Пока машина резко виляла и тормозила, её голова ритмично двигалась вверх-вниз. Громкое, мокрое чавканье, хлюпанье и бульканье слюней теперь смешивались со звуками выстрелов. Она давилась особенно глубоко каждый раз, когда машину трясло, слёзы текли по её щекам, тушь потекла, но она только сильнее сжимала губы вокруг толстого ствола.

— Мммф! Мммф! — похабно мычала она с полным ртом, когда очередная пуля просвистела совсем близко и разбила заднее боковое стекло. Осколки посыпались на сиденье, но Даша лишь глубже заглотила член, одной рукой быстро дроча у основания, а второй судорожно вцепившись Павлу в бедро.

Павел рычал, одной рукой держа пистолет, второй крепко прижимая её голову к своему паху. Адреналин, страх и дикое, животное возбуждение смешались в одну обжигающую волну. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди, в ушах звенело, а член в горячем, мокром рту Дарьи пульсировал на грани взрыва.

— Блядь... ты совсем ебаная... — выдохнул он сквозь зубы, вбиваясь ей в горло особенно глубоко.

Даша только застонала ещё громче, глаза закатились от смеси опасности и возбуждения. Слюни уже текли у неё по подбородку целыми потоками, капали на сиденье, пачкая всё вокруг.

Сергей выстрелил дважды. Один охранник рухнул с простреленным бедром, второй спрятался за колонной.

Машина резко затормозила с визгом тормозов.

— Выходим! — рявкнул Сергей.

В этот самый момент Павел не выдержал. Он сильно прижал голову Дарьи к себе и кончил — мощно, густо, длинными горячими струями прямо ей в горло. Даша жадно глотала, давясь и булькая, но не выпускала член изо рта ни на секунду. Она проглотила всё до последней капли, продолжая сосать и вылизывать его даже когда машина остановилась.

Но как только Сергей крикнул «Выходим!», Даша мгновенно высунула член изо рта — быстро, почти рефлекторно, с громким мокрым чпоком. Толстая, тягучая нить спермы и слюны протянулась от её блестящих, распухших губ до головки. Она тяжело дышала, лицо было в слезах, слюнях и остатках спермы, глаза всё ещё горели безумным похотливым огнём.

Павел почувствовал, как внутри него взорвалась смесь ярости, адреналина и холодной, жгучей злости. Эта сучка только что пыталась им манипулировать, а теперь ещё и решила, когда заканчивать. Он резко схватил её за волосы, сильно дёрнул вверх и отвесил звонкую, жёсткую пощёчину — не для того, чтобы сломать, а чтобы поставить на место.

— Ты, блядь, совсем охуела? — прорычал он ей в лицо низким, опасным голосом, в котором кипела ярость босса. — Я тебе не мальчик, которого можно дрочить и торговаться. Ты моя подчинённая. Моя шлюха. И ты будешь делать то, что я скажу, когда я скажу.

В этот момент Сергей, который продолжал вести огонь, вдруг резко дёрнулся. Пуля вошла ему точно в плечо. Кровь брызнула фонтаном, заливая приборную панель. Сергей захрипел, глаза закатились, тело обмякло, и он потерял сознание за рулём.

Машина мгновенно потеряла управление. Руль вывернуло в сторону, внедорожник резко вильнул и на полной скорости врезался в бетонный столб у ворот. Удар был страшным — металл смялся с оглушительным скрежетом, стекло посыпалось дождём осколков, салон заполнился грохотом, пылью и запахом горелой резины.

Павел, уже наполовину высунувшийся из машины, почувствовал, как всё тело бросило вперёд от удара. В последний момент он успел схватить Дашу за волосы и жёстко вытолкнуть её дальше — сильным, беспощадным толчком в спину, буквально вышвырнув её на гравий в нескольких метрах от машины.

— Лежи, сука! — заорал он, спасая её от того, чтобы её не зажало смятым металлом или не засыпало осколками.

Только после этого Павел сам выкатился наружу и сразу накрыл Дашу своим телом, прижав её к земле всем весом. Первая пуля просвистела в считанных сантиметрах от его головы — он буквально почувствовал горячий ветерок у виска. Вторая звонко ударила в уже смятый корпус внедорожника. Сергей был без сознания, кровь продолжала течь из раны, но Павел не мог сейчас ему помочь.

Он действовал холодно и жёстко — именно так, как учил отец. Сердце колотилось как бешеное, адреналин обжигал вены, в ушах стоял звон от удара, но голова оставалась ледяной. Он выхватил пистолет, который ему сунул Бык перед выездом, прицелился и выстрелил дважды. Грохот выстрелов ударил по ушам, в ноздри ударил резкий запах пороха. Один охранник рухнул с простреленным плечом, закричав от боли. Второй попытался укрыться за колонной, но Павел уже перекатился в сторону и выстрелил ещё раз — точно в голову. Второй охранник рухнул как подкошенный.

Внутри Павла всё кипело — ярость, адреналин, власть и дикое, первобытное желание. Член всё ещё пульсировал в брюках, мокрый от слюней и остатков спермы, по телу разливался жар от только что пережитого кончения, смертельной опасности и вида раненого Сергея. «Она хотела играть в игры... теперь будет знать, кто здесь настоящий босс. А Сергей... блядь, держись, брат», — пронеслось в голове. Он чувствовал вкус собственной ярости на языке — горький, металлический, возбуждающий.

Он наклонился к Даше, всё ещё прижимая её к земле своим телом, и прошипел ей прямо в ухо низким, тяжёлым, обещающим голосом:

— А потом, сука, я тебя накажу по-другому. Жёстче. Так, что ты неделю не сможешь сесть. Поняла?

Даша тяжело дышала, губы дрожали, но в глазах вспыхнул огонь — смесь страха, покорности и дикого, животного возбуждения. Она кивнула, не в силах выговорить ни слова.

Павел не стал ждать ответа. Он поднялся, всё ещё прикрывая её собой, и рявкнул:

— Вперёд! К дому!

Перестрелка закончилась так же быстро, как и началась... но только на секунду.

Вдруг из-за угла виллы вылетел чёрный микроавтобус — ещё четверо охранников Стефании в полной экипировке, с автоматами наперевес. Они высыпали наружу, открыв ураганный огонь по внедорожнику. Пули забарабанили по броне, как град, одна пробила уже повреждённое боковое стекло и с визгом отрикошетила внутри салона.

— Мать твою! — зарычал Павел, чувствуя, как внутри всё сжимается от дикой смеси ярости и холодного, липкого страха. «Сергей... блядь, держись», — пронеслось в голове. Он не думал — действовал. Резко развернулся, схватил обмякшее тело Сергея за бронежилет и потащил его из машины. Раненый охранник тяжело хрипел, кровь заливала ему шею и грудь. Павел почувствовал, как горячая, липкая жидкость пачкает ему руки. Страх за своего человека смешался с бешеной злостью — он был боссом, а первый же выезд стоил жизни хорошему парню.

В этот момент сзади с рёвом подлетел второй чёрный внедорожник — Бык наконец-то примчался на подмогу. Его Range Rover отставал почти на полминуты: после того, как Павел дал команду ехать к матери, Бык сначала замер в своей машине, ошеломлённый предательством, орал на водителя, чтобы тот «гнал как сука», потом долго матерился по рации, вызывая своих людей. Шок и ярость буквально парализовали его на несколько драгоценных секунд.

Он вывалился из машины, как разъярённый зверь, с коротким автоматом в огромных руках. Лицо было перекошено такой слепой, животной яростью, что казалось — ещё чуть-чуть, и у него лопнут вены на висках. Бык сразу открыл прикрывающий огонь по новой группе охранников матери, поливая пространство перед домом длинными очередями.

— Ложись, пацан! — заорал он хрипло, перекрикивая грохот выстрелов. — Я их, блядь, задержу! Сукины дети!

Павел, низко пригибаясь под пулями, с огромным усилием вытащил тяжёлое, обмякшее тело Сергея из машины. Кровь из раны в плече охранника уже пропитала всю рубашку и липко стекала по рукам Павла. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди, в ушах стоял непрерывный, оглушительный звон от выстрелов, а во рту чувствовался металлический привкус страха и адреналина. «Я только что потерял человека... первого человека... и это только начало», — мелькнула паническая, леденящая мысль, но он тут же задавил её чистой, обжигающей злостью.

— Виктор Сергеевич! — крикнул Павел сквозь грохот перестрелки, не отрывая взгляда от дома и продолжая прикрывать Сергея. — Откуда у твоей матери, блядь, столько личной охраны?! Почему они стреляют в нас, если ты здесь главный, сука?!

Бык перезарядил автомат резким, злым движением, лицо его было перекошено яростью, стыдом и глубокой, разрывающей болью предательства. Глаза горели безумным огнём.

— Потому что эта сука уже несколько лет готовилась к такому дню! — прорычал он, не переставая стрелять короткими, яростными очередями. — Я знал, блядь, знал! Подозревал давно! Видел, как она тайком нанимала людей, как выводила деньги на отдельные счета, как строила свою маленькую армию! Думал — парадная охрана, думал — перестраховка старой бабы! А она, оказывается, целый ебаный маленький легион себе выстроила! На всякий случай. Чтобы прикрыть свою жирную предательскую жопу! Даже от меня, от родного сына! Стреляют, потому что она им приказала защищать её любой ценой! Даже если этот «любой ценой» — это я сам! Моя собственная мать, сука!!!

Голос Быка сорвался на хриплый, полный боли и ненависти рык. В нём смешалось всё: ярость, стыд, глубокая, почти детская обида и холодная, смертельная решимость. Он продолжал поливать свинцом пространство перед домом, словно каждый выстрел был ударом по лицу той, которая его предала.

Павел почувствовал, как злость внутри него перерастает в холодную, расчётливую ярость. Страх за Сергея и за себя никуда не делся — он просто стал топливом. «Я не могу облажаться. Не сейчас. Не в первом же деле».

Перестрелка длилась ещё несколько долгих, страшных секунд. Пули свистели вокруг, рикошетили от бетона и брони, поднимая фонтаны пыли и осколков. Воздух наполнился грохотом, запахом пороха и горьким привкусом страха. Бык и его подоспевшие люди быстро подавили новую волну охраны — двое упали, остальные отступили в дом, продолжая отстреливаться на ходу.

Павел, пригибаясь как можно ниже, рванул вперёд, одной рукой крепко прижимая Дашу к себе, а второй сжимая пистолет. Сердце колотилось в горле так, что казалось, оно вот-вот разорвётся. «Не облажайся. Не сейчас. Ты босс. Ты не имеешь права сдохнуть в первом же деле», — повторял он про себя, чувствуя, как холодный липкий страх смешивается с обжигающей яростью. Каждая пуля, пролетающая мимо, заставляла тело вздрагивать, но он продолжал двигаться, прикрывая Дашу своим телом.

Бык сунул Даше запасной пистолет — тяжёлый, чёрный «Глок».

— Держи, девочка! — рявкнул он сквозь грохот. — Стреляй, если что! Не стой столбом!

Даша схватила оружие, глаза её горели безумным, возбуждённым огнём. Она высунулась из-за укрытия и выстрелила дважды — точно и уверенно. Один из отступающих охранников вскрикнул и упал, схватившись за ногу. Даша тяжело дышала, прижимаясь к Павлу, но в её движениях уже не было страха — только адреналин и злость.

Они продвигались к массивной входной двери под непрерывным огнём: Павел впереди, Бык прикрывал справа, Даша слева. Пули били по стенам дома, высекая искры и бетонную крошку, которая летела им в лицо. Одна пуля прошла так близко от головы Павла, что он почувствовал горячий ветерок у виска и на секунду замер — страх сжал грудь ледяной рукой. «Ещё чуть-чуть... ещё чуть-чуть...», — мысленно твердил он, перезаряжая на ходу. Ноги сами несли его вперёд, хотя внутри всё кричало от напряжения.

Наконец они добрались до двери. Павел пинком распахнул её и первым ворвался внутрь, держа пистолет наготове.

Внутри, в просторной гостиной, царил полумрак и лёгкая прохлада — камин ещё не был растоплен, и только слабый, серебристый свет позднего дня, пробивавшийся сквозь тяжёлые шторы, едва освещал комнату. Воздух был свежим, почти холодным, отчего по коже пробегали мурашки, а дыхание слегка туманилось. В этом сумраке, у тёмного, холодного камина, их ждала Стефания Сергеевна.

Пятидесятидевятилетняя женщина стояла неподвижно, словно живая статуя зрелой, опасной красоты. Несмотря на возраст, она была чертовски привлекательна — ухоженная, с аристократической осанкой и той самой хищной грацией, которая не угасает с годами, а лишь становится глубже и острее. Длинные, густые волосы цвета тёмного шоколада с благородной серебряной проседью свободно ниспадали по плечам и спине, слегка растрёпанные, будто она только что провела по ним рукой в нервном жесте. Лицо — утончённое, с высокими скулами, полными, чувственными губами, подкрашенными тёмно-вишнёвой помадой, и глазами — глубокими, карими, в которых сейчас смешались усталость, холодный расчёт и откровенный, почти животный голод.

На ней был длинный шёлковый халат цвета глубокого бургунда, полностью распахнутый, словно она специально не стала его запахивать. Тонкая ткань соскользнула с плеч и теперь висела на локтях, полностью открывая тело. Грудь первого размера — небольшая, но идеально упругая, высокая и соблазнительная, с тёмными, уже набухшими сосками, которые от прохлады комнаты и внутреннего напряжения стояли твёрдыми, словно два маленьких твёрдых камешка. Они слегка дрожали при каждом вдохе, притягивая взгляд своей чувствительной, почти девственной формой на фоне зрелого, опытного тела. Ниже — мягкий, но всё ещё подтянутый живот с лёгкой, женственной округлостью, плавно переходящий в широкие, мощные бёдра и длинные, стройные ноги. Гладко выбритая киска была уже слегка припухшей и влажной — тонкая, прозрачная ниточка её соков блестела на внутренней стороне бедра, выдавая возбуждение, которое она даже не пыталась скрыть.

В правой руке она небрежно держала пистолет — стволом вниз, пальцы расслаблены, но хватка уверенная. Оружие казалось почти частью её образа: опасная, зрелая женщина, которая привыкла держать всё под контролем — и тело, и судьбу, и смерть.

Стефания медленно подняла взгляд на вошедших. В её глазах мелькнуло странное, почти материнское узнавание, смешанное с вызовом и лёгкой горечью. Губы тронула усталая, но хищная улыбка — улыбка женщины, которая уже всё решила и теперь просто наслаждается последним актом своей драмы.

— Павел... — произнесла она низким, вибрирующим голосом, в котором сквозило странное, почти материнское узнавание. — Ты быстро.

Бык вошёл следом. Его лицо было искажено яростью, вены на шее вздулись, кулаки сжались так, что костяшки побелели. Он остановился, глядя на обнажённую мать, и на секунду в его глазах мелькнуло не просто бешенство — настоящее, глубокое, почти детское потрясение.

— Мама... — выдохнул он хрипло, голос сорвался. — Как ты могла? После всего... после всего, что я для тебя сделал. Я тебя из грязи вытащил, королевой сделал... а ты меня за спиной ножом?

Стефания посмотрела на сына долгим, усталым взглядом. В её глазах не было страха — только тяжёлая, выстраданная печаль и холодная решимость женщины, которая давно уже всё для себя решила.

— Я хотела защитить тебя, дурак, — тихо ответила она, и в голосе прозвучала настоящая материнская боль. — Чип... там не только твои секреты. Там доказательства, что тебя уже сдают федералам. Твои же «друзья» готовили тебе пожизненное. Я собиралась уничтожить его сама. Тихо. Чтобы ты даже не узнал. Но потом... — она горько усмехнулась, — потом подумала: а почему я должна сгорать вместе с тобой? Жизнь одна, Витя. И я уже не молодая. Хотела забрать своё и уйти. По-человечески.

Павел шагнул вперёд. Пистолет в его руке не дрогнул ни на миллиметр. Голос прозвучал спокойно, но в нём звенел холодный металл:

— Где чип?

Стефания посмотрела на Павла долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах смешались усталость прожитых лет, холодный расчёт и едва заметная горечь — будто она уже давно смирилась с тем, что сейчас произойдёт.

— Павел... — произнесла она низким, чуть хриплым голосом. — Ты действительно быстро. Я думала, у меня будет хотя бы пара часов.

Бык стоял в стороне, тяжело дыша. Его массивная грудь поднималась и опускалась, вены на шее вздулись, лицо побагровело. Он смотрел на обнажённую мать — на её тяжёлые, налитые груди первого размера с тёмными, твёрдыми от холода сосками, на мягкий живот, на мощные бёдра и уже блестящую от напряжения гладко выбритую киску — и в его глазах кипела настоящая, звериная смесь ярости, боли и предательства.

— Мама... — выдавил он наконец хрипло, и голос его дрогнул по-настоящему. — Ты, сука... после всего, что я для тебя сделал? Я тебя из нищеты вытащил, дал всё — деньги, власть, этот дом, охрану. А ты меня за спиной решила сдать? Чип с доказательствами, что меня федералы хотят закрыть... Ты его не уничтожить хотела. Ты его продать хотела. Мне в спину нож воткнуть и свалить с баблом, пока меня будут сажать или резать конкуренты. Я давно подозревал. Давно. Но не хотел верить. Думал — родная кровь, не предаст. А ты... ты всё это время готовилась. Поэтому и свою личную охрану держала, и деньги втихую выводила. Я ждал, пока ты сама себя выдашь. И вот — дождался. Теперь я сам с тобой разберусь. По-семейному. Сначала заставлю тебя на коленях просить прощения, а потом... потом лично пристрелю, как собаку. Чтобы все знали: предателей в моей семье не бывает.

Он медленно, почти незаметно потянулся рукой под пиджак к кобуре. Движение было рассчитанным — он ждал, пока внимание Павла будет полностью приковано к матери, пока тот хоть на секунду расслабится.

— Прости, пацан... — тихо, почти печально произнёс Бык, не отрывая взгляда от Павла. — Но ты слишком быстро вырос. Новый наследник Юрия... слишком опасен для меня. Ты сейчас заберёшь чип, вернёшься к отцу героем, а потом придёшь и за меня. Я это чувствую. Поэтому ты сегодня не уйдёшь отсюда живым.

В этот самый момент Даша заметила движение первой. Её глаза расширились, тело напряглось, как пружина. В одно мгновение она выхватила пистолет, который ей дал Бык раньше, и бесшумно, как кошка, шагнула ему за спину. Одним точным, профессиональным ударом рукоятью в затылок она вырубила огромного мафиози. Бык даже не успел полностью вытащить оружие — его глаза закатились, колени подогнулись, и он тяжело, с глухим ударом рухнул лицом вниз на дорогой ковёр.

Павел даже не вздрогнул. Он лишь холодно скользнул взглядом по обмякшему телу Быка, потом посмотрел на Дашу и коротко, жёстко кивнул:

— Свяжите его покрепче. Руки за спиной, ноги вместе. А потом приведи эту суку в чувство. Я хочу, чтобы он смотрел. Чтобы этот ублюдок видел, как я буду ебать его родную мать прямо у него на глазах.

Даша молча кивнула, в её глазах вспыхнул хищный блеск. Она быстро нашла в комнате толстую верёвку от тяжёлых штор и с профессиональной жестокостью стянула Быку запястья и лодыжки. Узлы впились в кожу так глубоко, что сразу выступила кровь. Закончив, она схватила с каминной полки тяжёлый хрустальный графин с водой и безжалостно вылила ледяную жидкость Быку прямо на лицо.

Бык дёрнулся, закашлялся, зарычал и резко открыл глаза. Мутный взгляд прояснился, и он сразу увидел связанное собственное тело, а потом — Павла, стоявшего над его обнажённой матерью. Глаза мафиози расширились от ярости и беспомощной ненависти.

— Ты... тварь... — прохрипел он, пытаясь вырваться, но верёвки только глубже врезались в мясо. — Не смей!

Павел медленно повернулся к Стефании. Его взгляд был тяжёлым, тёмным, полным новой, беспощадной силы — силы человека, который только что впервые убил и теперь понял, что может взять абсолютно всё. Пистолет он не опустил. Ствол смотрел ей точно между двух упругих, налитых грудей первого размера.

— Теперь ты заплатишь за долг своего сына, — проговорил он низким, тяжёлым голосом, в котором не осталось ни капли юношеской дрожи. — Полностью. Прямо здесь. Прямо сейчас. И не просто словами. Ты отдашь мне чип... а потом заплатишь всем остальным, что у тебя ещё осталось. И твой сынок будет смотреть.

Стефания инстинктивно сделала шаг назад, но Павел был быстрее. Он резко шагнул вперёд, грубо схватил её за густые тёмные волосы у самого корня и с силой рванул вниз. Женщина вскрикнула от боли, когда он швырнул её лицом вниз на широкий кожаный диван. Она попыталась вывернуться, забилась, ударила его локтем в бок, но Павел навалился всей тяжестью своего молодого, сильного тела, прижал её лицом в кожу и коленом раздвинул ей бёдра.

— Нет... сукин сын... не смей! — зарычала она, извиваясь под ним, но голос уже срывался.

Павел не ответил. Он только сильнее вцепился ей в волосы, выгнул голову назад и одной рукой грубо задрал ей бёдра выше, полностью открыв зрелую, уже невольно влажную киску. Не давая ей ни секунды на сопротивление, он резко расстегнул брюки, выхватил свой толстый, налитый кровью член и одним жестоким, беспощадным толчком вогнал его в неё по самые яйца.

Павел только усмехнулся, ещё сильнее вдавливая Стефанию лицом в прохладную кожу дивана, так что её щека расплющилась, а изо рта вырвался приглушённый хрип. Он не стал нежничать — наоборот, схватил её за бёдра обеими руками, впиваясь пальцами в мягкую зрелую плоть так сильно, что на коже мгновенно проступили красные следы от ногтей, и начал долбить её с настоящей животной яростью. Толстый, венозный член входил в её растянутую пизду по самые яйца с громким, похабным чавканьем — шлёп-шлёп-шлёп — каждый раз ударяясь о cervix, заставляя её тело содрогаться всем весом. Упругая, тяжёлая попка Стефании колыхалась и краснела от мощных ударов, а из-под члена уже обильно текла густая смесь её невольных соков и предэякулята Павла, стекая по внутренним сторонам бёдер длинными, блестящими нитями и капая на дорогой кожаный диван.

— Ааааххх... блядь... нет... сукин сын... — сдавленно выла Стефания, её голос срывался от боли и унижения, но тело предательски отвечало — киска пульсировала и сжималась вокруг толстого ствола, обильно смазывая его. Её тяжёлые груди первого размера тяжело шлёпали по дивану, тёмные соски тёрлись о кожу, оставляя влажные следы пота. Она пыталась вырваться, дёргала бёдрами, но Павел только сильнее прижимал её, вгоняя член ещё глубже, словно хотел разорвать её изнутри.

— Кричи, сука! — рычал Павел, ускоряя темп, долбя её жёстко и беспощадно, будто мстил за всё предательство этой семьи. — Пусть твой сынок видит, как я разъёбываю его родную мамашу! Как её старая пизда течёт подо мной, как она жадно сосёт мой хуй, несмотря на то, что ты его предала!

Бык на полу дёргался как бешеный зверь в агонии. Верёвки глубоко впивались в запястья и лодыжки, из-под них уже сочилась кровь, но он не чувствовал боли — только слепую, животную ярость и беспомощное унижение. Его глаза были прикованы к зрелищу: как молодой ублюдок жёстко трахает его мать, как её тело трясётся от каждого толчка, как из её растянутой, красной дыры выплёскиваются брызги соков.

— Я тебя... убью... вырежу сердце... — хрипел он, голос срывался от бессильной ярости, слюна текла по подбородку. — Мама... прости... я не могу... сука, отпусти её!!!

Даша стояла на коленях рядом, жадно наблюдая за происходящим. Её глаза блестели от возбуждения, трусики под юбкой давно промокли насквозь. Каждый раз, когда Павел резко вынимал член из киски Стефании — весь в густых сливках, блестящий от женских соков — Даша тут же наклонялась и жадно заглатывала его в рот. Она чавкала громко и грязно, вылизывая ствол языком дочиста, загоняя головку глубоко в горло, пока по её подбородку не текли толстые нити слюней и соков матери Быка.

Павел рычал от удовольствия, чувствуя, как напряжение в яйцах нарастает до предела. Он вцепился Стефании в волосы сильнее, выгнул её голову назад так, что она выгнулась дугой, и начал долбить особенно жёстко — короткими, мощными толчками, вбиваясь до самого основания, шлёпая тяжёлыми яйцами по её мокрой промежности.

— Получай, блядь... вся твоя семья теперь моя... — прорычал он, чувствуя приближение оргазма. — Сейчас я залью твою предательскую матку своей густой спермой!

Стефания только всхлипнула, её тело дрожало, киска судорожно сжималась вокруг члена. Павел в последний раз вбил его по самые яйца и зарычал — мощно, животно. Горячие, густые, обильные струи спермы ударили ей прямо в матку залп за залпом. Он кончал долго, яростно, выплёскивая в неё литры вязкой, белой жижи, заполняя зрелую пизду до краёв. Избыток сразу начал вытекать наружу — густые белые потоки смешанной спермы и её соков хлынули из растянутой, красной дыры, стекая по бёдрам, пачкая диван и оставляя длинные, грязные дорожки.

Павел ещё несколько раз жёстко толкнулся в неё, выдавливая последние капли, а потом медленно вынул член — мокрый, блестящий, покрытый густой белой пеной.

Даша не стала ждать. Она тут же приникла лицом к только что выебанной пизде Стефании, жадно прижалась губами к раскрытой щели и начала громко, похабно чавкать. Её язык глубоко проникал внутрь, вылизывая и высасывая густую смесь спермы Павла и соков матери Быка. Она глотала жадно, но специально набирала полный рот — щёки раздулись, по подбородку текли вязкие белые нити. Стефания только стонала слабо, полностью сломленная, её тело мелко дрожало.

Даша оторвалась от киски, повернулась к связанному Быку и хищно улыбнулась. Её губы блестели от спермы, с них свисали длинные тягучие нити. Она грубо схватила его за челюсть, сильными пальцами разжала ему рот, несмотря на то, как он дёргался и рычал.

— Открывай пасть, ублюдок, — прошипела она пошло, глядя ему прямо в глаза с наслаждением. — Сейчас ты попробуешь, как вкусно кончил твой новый хозяин в твою родную мамашу.

И с громким, грязным звуком она плюнула ему в широко раскрытый рот целую густую, тёплую порцию — густую белую смесь молодой спермы Павла и соков собственной матери. Вязкая жижа попала ему на язык, потекла по горлу, часть вытекла из уголков рта и закапала на подбородок и шею. Бык закашлялся, зарычал от отвращения, пытаясь выплюнуть, но Даша крепко держала его челюсть, заставляя проглотить.

— Глотай, сука... — прошептала она сладко и жестоко. — Это вкус предательства. Вкус того, как твой босс только что залил спермой пизду твоей мамы. Теперь ты всегда будешь помнить этот вкус.

Бык дёрнулся всем телом, глаза налились кровью от ярости и унижения, но проглотил — против воли, с хриплым стоном отчаяния.

Павел стоял рядом, тяжело дыша, член его всё ещё подрагивал, и спокойно, почти равнодушно вытер его о густые волосы Стефании, оставляя на них белые разводы.

— Дело закрыто, — сказал он холодно, глядя на сломленную мать и связанного, униженного сына.

Он достал пистолет, который ему дал Бык, и дважды выстрелил — сначала в голову Стефании, потом в голову её сына. Оба тела дёрнулись и замерли.

— Теперь действительно закрыто, — тихо проговорил Павел.

Глава 3: Погоны на крови и цена сорока восьми часов

Павел стоял посреди гостиной, тяжело дыша, и смотрел на два тела.

Воздух в комнате был густым, почти осязаемым — смесь запаха свежей крови, пороха, дорогого парфюма Стефании и тяжёлого, сладковатого аромата только что закончившегося секса. Стефания лежала на кожаном диване в той же позе, в которой он её трахал: ноги всё ещё широко разведены, одна рука бессильно свесилась вниз, пальцы слегка дёргивались в последней, уже ненужной судороге. Из её красной, растянутой пизды медленно, густыми белыми каплями вытекала его сперма, смешиваясь с её собственными соками и стекая на дорогой ковёр тёмными, блестящими дорожками. В центре лба зияла аккуратная чёрная дырочка — пуля вошла ровно, почти красиво. Глаза были открыты, но уже пустые.

Рядом на полу, связанный по рукам и ногам толстой верёвкой от штор, лежал Виктор «Бык» Морозов. Его массивное тело было скручено в неестественной позе — словно его всё ещё пытались вырваться даже после смерти. Глаза оставались открытыми. В них застыло последнее, что он увидел перед выстрелом: как восемнадцатилетний сын Юрия трахал его мать, кончал в неё и заставлял его самого глотать смесь спермы и соков.

Павел смотрел на это и чувствовал, как внутри всё медленно опускается куда-то вниз. Не то чтобы ему было плохо. Просто... что-то сдвинулось. И уже не встанет на место.

Даша всё ещё сидела на коленях рядом с трупом Стефании. Лицо у неё было в слюнях, остатках спермы и женских выделениях. Она медленно вытерла губы тыльной стороной ладони, но не встала. Просто подняла глаза на Павла. В них не было ни страха, ни осуждения. Только горячий, почти безумный блеск и что-то похожее на благоговение.

— Бля... — тихо, хрипло произнесла она. Голос дрожал. — Ты серьёзно это сделал. Прямо при нём. Смотрел ему в глаза... и всё равно кончил в неё. А потом выстрелил. Обоим. Как будто это было... нормально.

Она облизнула губы, словно всё ещё чувствовала вкус на языке.

— Я думала, ты просто... сломаешь его. Унизишь. Но ты... ты его уничтожил. Полностью. И её тоже.

Павел не ответил сразу. Он опустил взгляд на свои руки. На пальцах засохла кровь — и не только его. Он медленно застегнул брюки. Член внутри всё ещё был мокрым, липким от её соков и его собственной спермы. Ощущение было странным — будто тело ещё не поняло, что всё уже закончилось.

Он провёл ладонью по лицу. Кровь, пот, чужая слюна. Запах железа и секса въелся в кожу.

Внутри что-то тихо, но отчётливо треснуло.

«Я только что убил двух человек, — подумал он. — И один из них смотрел, как я ебу его мать. А я... мне было плевать. Мне было хорошо».

— Позвони отцу, — сказал он наконец, не глядя на Дашу. Голос получился ниже и ровнее, чем он ожидал. — Скажи, что дело закрыто. И что мы забираем всё. Полностью.

Даша кивнула, но не сразу встала. Она ещё секунду смотрела на него, потом тихо спросила:

— А ты... как?

Павел повернулся к ней. В его глазах уже не было того мальчишеского огня, который был утром. Там было что-то тяжёлое, взрослое и очень холодное.

— Позже, — коротко ответил он. — Сначала позвони.

Он вышел на террасу. Ночь была тёплой, но ему вдруг стало зябко. Внизу, на лужайке и у ворот, уже работали люди «Семейного Дела». Кто-то выносил тела охраны, кто-то грузил в машины документы и оружие. Всё происходило быстро, слаженно, без лишних слов. Как будто они уже делали это сотни раз.

Павел облокотился о перила и посмотрел на свои руки. Они слегка дрожали. Не сильно. Но достаточно, чтобы он это заметил.

«Я не щенок больше, — подумал он. — Отец это видел. Все увидят. Но теперь... теперь я тот, кто оставляет такие тела за собой».

Через сорок минут приехал отец.

Юрий вошёл в гостиную один. Остановился у порога. Медленно обвёл взглядом комнату: диван, тело Стефании, связанного Быка на полу, кровь, сперму, следы на ковре. Потом посмотрел на сына.

Долго молчал.

Павел стоял у окна, не поворачиваясь. Он слышал, как отец делает несколько шагов вперёд, как тяжело дышит. Потом Юрий остановился рядом с телом Стефании. Посмотрел на пулевое отверстие во лбу. Потом перевёл взгляд на Быка — на его открытые глаза и верёвки, врезавшиеся в запястья.

— Ты сделал это сам, — тихо сказал Юрий. Не спросил. Утвердил.

— Да, — ответил Павел, всё ещё не оборачиваясь. — Она хотела сдать тебя. Он хотел убить меня. Я... закончил это.

Юрий подошёл ближе. Остановился в полуметре за спиной сына. Павел чувствовал его присутствие — тяжёлое, плотное, как всегда.

— Ты посмотрел ему в глаза, когда кончал в его мать? — спросил отец низко.

Павел кивнул.

— Да. И когда стрелял.

Юрий долго молчал. Потом положил тяжёлую руку на плечо сына. Не похлопал. Просто держал. И в этом жесте было всё — и гордость, и понимание, и тихая, тяжёлая грусть.

— Хорошо, — сказал он наконец. Голос был низким, чуть хриплым. — Очень хорошо, сынок. Ты не просто справился. Ты... перешагнул. Теперь ты не тот, кем был утром. И уже никогда не будешь.

Павел медленно повернулся. Посмотрел отцу в глаза. В них не было ни осуждения, ни восторга. Только усталое, мужское понимание.

— Внутри что-то... сломалось, — тихо сказал Павел. — И на его месте выросло что-то другое. Холодное. Тяжёлое. Я чувствую его.

Юрий кивнул, словно ждал этих слов.

— Это и есть цена, — сказал он. — Ты больше не мальчик, который прячется по углам. Ты — глава. И теперь будешь жить с этим холодом внутри. Каждый день. Каждый раз, когда будешь смотреть на мать, на тётю, на сестёр... и знать, что ты теперь можешь сделать с любым, кто встанет на пути.

Он сжал плечо сына сильнее.

— Но запомни: если когда-нибудь этот холод сожрёт тебя полностью — ты уже не мой сын. Понял меня?

Павел кивнул. Медленно. Тяжело.

— Понял.

Юрий ещё секунду держал его за плечо, потом отпустил. Посмотрел на тела ещё раз.

— Забирай дом. Забирай людей. Забирай всё, что было у Быка. А я... я позвоню кое-кому. Нужно закрыть вопросы с полицией. Хотя бы на первое время.

Он уже собирался уходить, но у порога остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— И... сын. Ты сегодня стал мужчиной. По-настоящему. Но теперь каждый, кто услышит, что ты сделал... будет либо бояться тебя, либо захочет убить. Готовься к обоим вариантам.

Когда отец ушёл, Павел остался стоять посреди гостиной один.

Он снова посмотрел на тела. На открытые глаза Быка. На сперму, которая всё ещё медленно стекала из пизды его матери.

И почувствовал, как внутри окончательно и бесповоротно что-то умерло.

А на его месте выросло что-то новое.

Холодное. Тяжёлое. И очень, очень голодное.

Уже ближе к утру, когда все тела вывезли, а дом перешёл под полный контроль «Семейного Дела», Даша зашла в кабинет на втором этаже. Она была вся в крови и грязи — на белой рубашке темнели бурые пятна, короткая юбка задралась, чулки порвались в нескольких местах. Волосы растрепались, на щеке засохла чья-то кровь. Но глаза горели ярко и зло — не усталостью, а каким-то лихорадочным возбуждением.

Она подошла к Павлу, который стоял у окна и смотрел на ночной город. В руке он держал стакан с виски, но почти не пил.

— Есть проблема, — тихо, но чётко сказала Даша. — Большая. И касается она не только Быка. Утром, пока мы ещё были у Стефании, к особняку приехали с обыском. Прямо шмон устроили — с ордером, с автоматами, всё по закону. Отца хотели забрать на допрос. Говорили, что у них есть информация о причастности к убийству Морозова и краже чипа. Но ничего не нашли. Ни одного компромата. Ни одного следа. Мы успели всё зачистить заранее, и отец держался спокойно. Его отпустили через пару часов. Формально — «недостаточно оснований». На деле — они просто хотели надавить и посмотреть, как мы отреагируем.

Даша сделала паузу, глядя Павлу прямо в глаза.

— Я узнала об этом сразу же, как только мы закончили у Стефании. Через свои каналы в управлении. И сразу же сообщила Сергею — он уже знал, когда мы ехали обратно. Пуля прошла навылет, задела мышцу и кость, но не задела артерию. Я сама его на скорую отправила, пока ты разговаривал с отцом. Врачи сказали, что повезло — пуля не раздробила кость. Сейчас он уже на ногах, руку на перевязи, но за руль сел сам. Злой как чёрт и рвётся в бой. Говорит, что первый раз за двадцать лет его подстрелили, и он никому это так просто не простит. А вся эта история с Еленой Власовой... она не просто подставила нас с Быком. Она хотела, чтобы мы друг друга поубивали, а потом забрала бы и чип, и город чистыми руками. И отца заодно.

Она положила на стол планшет и провела пальцем по экрану. На нём открылась переписка, вытащенная из телефона Стефании. Имя отправителя было зашифровано, но Даша уже успела его раскрыть.

Полковник Елена Анатольевна Власова.

Глава полиции города. Женщина, которой подчинялись все силовые структуры. Женщина, которая «случайно» знала о чипе в картине. В переписке чётко читалось: она хотела, чтобы «Семейное Дело» и Бык уничтожили друг друга в этой войне. А потом она заберёт и чип, и весь город. Без лишней крови. Чистыми руками.

Павел медленно взял планшет. Несколько секунд смотрел на имя. Потом открыл фото.

Ей было сорок четыре года, но выглядела она на десять лет моложе — высокая, почти сто восемьдесят сантиметров, с прямой, почти военной осанкой. Короткие тёмные волосы с заметной проседью были аккуратно уложены, открывая высокие скулы и холодный, правильный овал лица. Глаза — тёмно-серые, тяжёлые, с тяжёлым, оценивающим взглядом. Губы полные, но всегда сжатые в тонкую, властную линию. Она не была красивой в классическом смысле — она была опасной. В её лице читалась сила, привычка командовать и абсолютная уверенность в том, что она может позволить себе всё.

На одном из фото она стояла у окна в своём кабинете в мундире. Белая рубашка была расстёгнута на две верхние пуговицы — достаточно, чтобы было видно глубокую ложбинку между тяжёлой, полной грудью четвёртого размера. Даже сквозь ткань формы было заметно, насколько эта грудь тяжёлая и упругая. Талия оставалась узкой, бёдра — широкими и сильными. На другом фото она сидела за столом, закинув ногу на ногу, и короткая юбка задралась достаточно высоко, чтобы было видно край чулок и тонкую полоску чёрных трусиков.

Павел смотрел на эти фото и чувствовал, как внутри медленно поднимается что-то холодное и тяжёлое.

«Она хотела, чтобы мы убили друг друга, — подумал он. — Чтобы я убил Быка, а он убил меня. А потом она заберёт всё. Даже отца. И утром они уже пришли за ним.»

— Она хочет твоего отца, — тихо сказала Даша, стоя рядом. — И она хочет тебя. Потому что теперь ты — глава. Молодой. Горячий. И уже с кровью на руках. Для такой женщины, как она, это... возбуждает. Особенно после того, что ты сделал с матерью Быка.

Павел молчал несколько долгих секунд. Он всё ещё смотрел на фото — на эту высокую, властную женщину в форме, на её тяжёлую грудь и холодные глаза. Внутри смешивалось усталость после всего, что произошло сегодня, и новая, острая злость. Он только что убил двух человек. Только что кончил в мать Быка, пока тот смотрел. А теперь выясняется, что за всем этим стояла ещё одна сука — в погонах, которая утром уже пыталась забрать его отца.

Он медленно поставил стакан на стол.

— Где она сейчас? — спросил он низко.

Даша чуть прищурилась.

— У себя. В личной квартире на верхнем этаже «Престиж Тауэрс». Один из самых охраняемых домов в городе. Она ждёт. Я уверена — она уже знает, что ты жив и что Бык мёртв. Она ждёт тебя. Или твоего отца. Но я думаю... она хочет именно тебя.

Павел кивнул. Мысль работала быстро и холодно.

«Если я поеду с людьми — она решит, что я боюсь. Если поеду один — она решит, что я глупый. Значит, поеду с минимальной охраной. Покажу, что контролирую ситуацию. И посмотрю ей в глаза.»

Он достал телефон и набрал короткий номер.

— Сергей. Возьми двоих. Ждёте меня внизу через десять минут. Никто не входит в здание, кроме меня. Понял?

Затем повернулся к Даше.

— Ты остаёшься здесь. Если через два часа я не выйду на связь — звони отцу. И начинай войну.

Даша кивнула. В её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение... и возбуждение.

Личный лифт поднялся на последний этаж. Павел вышел один. Коридор был тихим, дорогим, с приглушённым светом. Он подошёл к нужной двери и постучал два раза.

Дверь открылась почти сразу.

На пороге стояла Полковник Елена Анатольевна Власова.

Она была выше Павла на несколько сантиметров. На ней не было формы. Только длинный чёрный шёлковый халат, который едва доходил до середины бёдер. Ткань была тонкой, почти прозрачной в свете коридора — сквозь неё отчётливо просвечивала тяжёлая, полная грудь четвёртого размера. Тёмные, уже затвердевшие соски упирались в шёлк, делая их заметными даже в полумраке. Халат был слегка запахнут, но не полностью — глубокий вырез открывал ложбинку между грудей и часть живота. Когда она сделала шаг назад, халат слегка разошёлся внизу, и на секунду стало видно, что под ним действительно ничего нет — гладко выбритая полоска кожи и намёк на уже припухшие половые губы.

Короткие тёмные волосы с проседью были слегка растрёпаны, словно она только что провела по ним рукой. На лице — лёгкий макияж, но губы накрашены тёмно-вишнёвым, почти кровавым цветом. Глаза смотрели тяжело, оценивающе и... с интересом.

Она посмотрела на Павла сверху вниз — высокая, властная, с холодной, чуть хищной улыбкой. На нём всё ещё были следы сегодняшней ночи: кровь на рубашке, запах пороха и чужой спермы, усталость в глазах. И при этом — та новая, тяжёлая уверенность, которая появилась после того, как он убил двух человек и кончил в их мать.

— Ты пришёл быстрее, чем я думала, — сказала она низким, бархатным голосом, в котором сквозила и насмешка, и откровенное любопытство. — Молодой, горячий... и уже с кровью на руках. Мне нравится.

Она сделала шаг назад, пропуская его в квартиру. Халат слегка колыхнулся, и на мгновение открылась вся её тяжёлая грудь — полная, тяжёлая, с тёмными, уже затвердевшими сосками, которые упирались в тонкий шёлк.

Павел вошёл. Дверь за ним закрылась с тихим, окончательным щелчком.

— Ты подставила моего отца, — сказал он спокойно, глядя ей прямо в глаза. — Ты хотела, чтобы мы с Быком передрались и уничтожили друг друга. А потом ты заберёшь и чип, и весь город.

Елена медленно, почти демонстративно развязала пояс халата. Чёрный шёлк разошёлся в стороны. Полная, тяжёлая грудь четвёртого размера свободно колыхнулась. Плоский живот. Гладко выбритая, уже блестящая от влаги киска. Она стояла перед ним совершенно обнажённая, высокая, властная, и всё равно пыталась сохранять контроль.

— А теперь ты здесь, — прошептала она, подходя ближе. Голос был низким, бархатным, с лёгкой насмешкой. — Значит, ты хочешь договориться. Или... хочешь меня.

Она попыталась взять инициативу. Прижала его спиной к стене, провела ладонью вниз по его груди, потом ниже — прямо по паху. Сжала уже твёрдый, тяжёлый член через брюки.

— Я могу дать твоему отцу 48 часов, — тихо сказала она ему в губы, почти целуя. — 48 часов, чтобы убраться из страны. Навсегда. Без погони. Без вопросов. А взамен...

Она не договорила.

Павел резко схватил её за короткие волосы у самого корня и с силой прижал лицом к холодной стене. Елена ахнула — не от боли, а от неожиданности и внезапного возбуждения.

— Взятки я не беру, — рыкнул он ей прямо в ухо, низко и зло. — Я беру то, что хочу.

Он резко схватил её за короткие волосы у самого корня и с силой прижал лицом к холодной стене. Елена ахнула, когда её щека вдавилась в гладкую поверхность. Павел рывком задрал чёрный шёлковый халат до самой талии, полностью обнажив её тяжёлую, упругую задницу и гладко выбритую киску. Она была уже мокрой — очень мокрой. Густые прозрачные соки уже стекали по внутренней стороне её сильных бёдер.

Он не стал раздумывать. Одним жёстким, беспощадным движением вогнал толстый, венозный член в неё по самые яйца. Горячие, мокрые стенки её пизды обхватили его плотно и жадно, как будто сами хотели проглотить его до основания. Елена громко, хрипло застонала, когда его головка упёрлась прямо в матку.

— Ах ты... маленький ублюдок... — выдохнула она сквозь зубы, но голос уже дрожал от возбуждения.

Павел начал долбить её жёстко и злобно, прижимая лицом к стене. Каждый толчок был тяжёлым, мстительным. Его бёдра громко шлёпались о её упругую задницу, яйца бились о её мокрую промежность. Из её пизды сразу же начали выплёскиваться густые белые сливки — смесь её соков и предэякулята. Они стекали по внутренней стороне бёдер длинными блестящими нитями и капали на пол, образуя маленькую лужицу между её ног.

— Ты думала... меня тоже можно купить... — рычал он ей в ухо, вбиваясь особенно глубоко и жёстко. — Думала, я буду сосать у тебя хуй за 48 часов для отца? Думала, я такой же щенок, как все остальные?

Елена стонала громко и грязно, но при этом сама выгибала спину и слегка выставляла задницу ему навстречу. Её киска сильно сжималась вокруг толстого ствола — то ли пыталась вытолкнуть, то ли жадно втягивала глубже. Тяжёлые сиськи четвёртого размера шлёпали о холодную стену, тёмные твёрдые соски скользили по гладкой поверхности, оставляя влажные следы.

— А ты... уже не щенок... — задыхаясь, выдохнула она. — Ты... настоящий. Жёсткий. Как твой отец... но злее. Гораздо злее...

Павел резко вытащил член. Толстая, тягучая нить густой белой слизи потянулась от её красной, растянутой пизды к его головке. Он развернул её лицом к себе, схватил за бёдра, поднял на руки и снова насадил на себя — уже стоя. Елена обхватила его ногами за талию, а он начал жёстко трахать её на весу, шлёпая тяжёлыми яйцами по мокрой жопе. Каждый толчок сопровождался громким, влажным чавканьем. Из её пизды при каждом движении выплёскивались брызги соков и предэякулята, пачкая пол и его брюки.

Елена царапала ему спину ногтями, стонала ему прямо в лицо. Глаза у неё были уже мутные, губы приоткрыты.

— Жёстче... — прохрипела она. — Долби меня жёстче, сукин сын... Я хочу чувствовать, как ты меня разрываешь изнутри... Хочу, чтобы твоя толстая хуйня выворачивала мне матку...

Он бросил её на большой кожаный диван, поставил раком и вошёл сзади — ещё глубже, ещё злее. Одной рукой крепко схватил её за короткие волосы, выгнув голову назад, второй начал жёстко шлёпать по тяжёлой, упругой попке. Красные следы от ладони мгновенно проступали на коже. Каждый шлепок сопровождался громким, пошлым чавканьем мокрой пизды.

— Ты подставила моего отца... — рычал он, долбя её без остановки. — Ты хотела, чтобы я умер. А теперь ты стоишь раком и течёшь на мой хуй, как последняя шлюха. Слышишь, как чавкает твоя грязная пизда? Ты уже вся в моих сливах, полковник...

Елена кончила первой — резко, сильно, с громким, срывающимся криком. Её киска начала судорожно сжиматься и пульсировать вокруг члена, выталкивая наружу густые белые сливки. Ноги у неё задрожали, но Павел не остановился. Он продолжал жёстко трахать её через оргазм, вбиваясь до самого конца, пока она не начала скулить и просить.

— Пожалуйста... кончай... — выдохнула она хрипло, почти умоляюще. Голос был сломленным. — Залей меня... Залей мою пизду своей густой спермой... Я дам ему 48 часов... Клянусь... Только кончи в меня... Пожалуйста...

Павел зарычал, в последний раз вбил член по самые яйца и кончил мощно, глубоко, длинными горячими струями. Густая, вязкая сперма ударила прямо в матку, заполняя её изнутри. Он кончал долго и обильно — сперма была настолько много, что она сразу начала вытекать наружу, выплёскиваясь вокруг толстого ствола и стекая густыми белыми потоками по внутренней стороне её бёдер, пачкая кожаный диван под ними.

Он не вытащил член сразу. Постоял так несколько секунд, тяжело дыша, глядя вниз. Его толстый член всё ещё был полностью погружён в её пизду, а вокруг него медленно вытекала густая белая смесь его спермы и её соков. Капли падали на диван, образуя блестящую лужицу.

Потом он медленно, очень медленно вытащил член. Из её красной, сильно растянутой пизды сразу хлынула густая белая сперма — целыми сгустками и длинными тягучим нитями. Она стекала по её полным половым губам, по промежности и капала на пол.

Елена тяжело опустилась на диван, повернулась и села, широко разведя ноги. Из её изнасилованной, красной пизды продолжала медленно вытекать его густая сперма. Она смотрела на него уже без всякой маски — тяжело, покорно, с мутными от удовольствия глазами и слегка приоткрытым ртом.

— 48 часов, — тихо сказала она. Голос был уже не таким властным, как в начале. В нём появилась усталость и что-то похожее на покорность. — Начиная с этой минуты. Твой отец может уезжать. Я прикрою все каналы. Никто не будет его искать. Но после этого... город мой. И ты... тоже.

Павел молча застегнул брюки. Несколько секунд просто смотрел на неё сверху вниз. Елена сидела на краю дивана, широко разведя ноги. Из её красной, растянутой пизды медленно вытекала густая белая сперма — целыми сгустками и длинными тягучим нитями. Она стекала по её полным половым губам и капала на кожаную обивку. Тяжёлая грудь всё ещё тяжело вздымалась после оргазма, тёмные соски оставались твёрдыми. В глазах полковника уже не было прежней холодной, оценивающей власти. Там была смесь усталости, удовлетворённого голода и тихой, вынужденной покорности.

Он посмотрел ей прямо в глаза и спокойно, почти равнодушно произнёс:

— Город уже мой, Елена Анатольевна. А ты теперь будешь моей личной полицейской дырой. Когда я захочу — ты приедешь. Куда скажу. Будешь становиться на колени и сосать. Будешь задрагивать юбку и подставлять эту жирную, уже привыкшую к моему хую пизду. И будешь молчать. Обо всём. Поняла меня, полковник?

Елена медленно, тяжело сглотнула. Её взгляд на секунду опустился вниз — на его руки, на следы крови, которая всё ещё была под ногтями. Потом снова поднялся к его лицу. Она кивнула. Один раз. Тяжело.

— Поняла... — тихо прошептала она. В голосе не было ни вызова, ни злости. Только усталое признание. — Я поняла.

Павел ещё секунду смотрел на неё — на эту высокую, сильную женщину, которая только что была сломлена и выебана, из пизды которой текла его сперма. Потом повернулся и вышел из квартиры, не сказав больше ни слова.

Когда он спустился на улицу, Сергей уже ждал у машины. Увидев Павла, он чуть прищурился, но ничего не сказал. Только открыл заднюю дверь.

Павел сел и закрыл глаза на несколько секунд. В голове всё ещё стоял гул. Он только что убил двух человек. Видел, как пуля вошла в лоб матери Быка. Видел, как его собственная сперма вытекала из её пизды, пока он стоял над ней с пистолетом. А потом пришёл сюда и выебал главу полиции города так, что она теперь будет приходить к нему по первому зову.

И при этом внутри было странно тихо.

Сергей завёл мотор, но не сразу поехал. Посмотрел в зеркало заднего вида.

— Босс... — тихо начал он. — Ты в порядке?

Павел открыл глаза. Посмотрел на свои руки. Под ногтями действительно была чужая кровь — и не только. Там была и кровь Стефании, и что-то ещё.

— Нет, — спокойно ответил он. — Но уже не важно.

Сергей молча кивнул, будто понимал. Потом сказал:

— Только что звонили с особняка. Была попытка нападения. Двое наших ранены, один в тяжёлом состоянии. Но главное — звонил твой отец. Он уже в пути к аэродрому. Через два часа вылетает. Твоя... встреча с полковником сработала. 48 часов дали.

Павел посмотрел в окно на ночной город. Огни казались какими-то далёкими и безразличными.

«Отец уезжает, — подумал он. — Я только вчера утром проснулся от того, как мне сосала горничная, а уже днём убил двух человек и заставил главу полиции стать моей шлюхой. И теперь отец уезжает из страны, а я остаюсь. Один.»

— Хорошо, — тихо сказал он. — Пусть уезжает. Чем быстрее, тем лучше.

Сергей больше ничего не спросил. Просто поехал.