Уроки английского – 2. Ученица

Глава 5. Уровень толерантности

Вечер был тёплый, почти душный. Мы сидели в беседке, увитой плющом, и я делала вид, что слушаю его — Дмитрия, моего репетитора, моего тайного любовника. Но на самом деле я смотрела на его губы, на его кадык, на то, как он нервно облизывает их, когда я слишком близко наклоняюсь. Отец уехал в командировку. В доме, через стену, Пьер накрывал на стол — я слышала глухой звон тарелок и его тяжёлые, размеренные шаги. Мишель болтала с кем-то по телефону, её приторный, вкрадчивый голос доносился из гостиной, иногда перебиваемый смехом. Они были рядом — в двадцати метрах, — но не видели нас. А мы сидели в полумраке, и воздух был такой густой, что можно было резать ножом. Пахло жасмином, нагретой листвой и его одеколоном — цитрусом и деревом.

Он что-то говорил о грамматике, о предлогах, о каких-то скучных упражнениях, но я не слушала. Я смотрела на его пах. Сквозь джинсы угадывался его член — я знала его форму, его размер, его тепло. И вдруг меня накрыло желанием, острым, почти болезненным. Захотелось взять его прямо здесь, под открытым небом, на расстоянии двадцати метров от Мишель, которая в любую секунду могла выглянуть в окно. Адреналин закипал в крови, сердце колотилось где-то в горле, ладони стали влажными.

Я скользнула рукой по его бедру, нащупала ширинку, начала расстёгивать. Пальцы дрожали — от страха, от возбуждения, от того, что это было запретно и остро.

— Ты что? — шепнул он, оглядываясь на дом. Его глаза расширились — в них читался страх, но я увидела и желание, и какое-то рабское подчинение.

— Не молчи! — приказала я, прижавшись губами к его уху. Мои губы коснулись мочки, и я почувствовала, как он вздрогнул. — Читай стихи. Громко. По-английски. Чтобы нас слышали, но не поняли.

Он кивнул, сглотнул, шумно выдохнул и начал читать стихи Шекспира:

"But soft, what light through yonder window breaks?"

Голос срывался, он запинался, сбивался, но я не обращала внимания. Я запустила руку в его джинсы, скользнула пальцами по стволу и извлекла член. Он был уже твёрдым, пульсировал, горячим — я чувствовала это даже через воздух. Головка блестела, влажная от капельки, выступившей на кончике, и от моего недавнего прикосновения под столом. Я провела большим пальцем по уздечке, и он застонал — тихо, но я услышала.

"It is the east, and Juliet is the sun!" — Он повысил голос, стараясь перекрыть собственный стон.

Я наклонилась. Запах — тёплый, мужской, с нотками мыла и пота — ударил в нос. Я взяла головку в рот, обхватила губами, втянула. Гладкая, горячая кожа, солоноватый привкус смазки. Я сосала медленно, сначала, просто привыкая, потом быстрее, жадно, вбирая глубоко, почти до горла. Он задвигал бёдрами, но я придержала его рукой — не дёргайся.

"Arise, fair sun, and kill the envious moon" — голос его дрожал, срывался на хрип.

Я работала языком: обводила головку по кругу, касалась самого чувствительного места под ней, собирала капельки слюны и его смазки. Во рту стало влажно и скользко, и я взяла глубже — член упирался в нёбо, почти перекрывая дыхание. Но мне нравилось это чувство — полноты, власти над его телом. Я задвигалась быстрее, ритмичнее, сжимая губы, создавая вакуум. Он выл — почти в голос, но прикрывал рот ладонью, чтобы не было слышно. А я ускорялась, чувствуя, как его член набухает, пульсирует, как яйца поджимаются, напрягаются.

"The bawdy hand of the dial is now upon the prick of noon" — он уже не читал, а выкрикивал слова, путая строки, теряя смысл.

Я чувствовала, что он на грани — его бёдра напряглись, живот сократился, дыхание стало рваным, с хрипотцой. Пальцы, которые он запустил в мои волосы, сжались сильнее, но не больно — только утверждая, что он здесь, что ему хорошо. Я не останавливалась. Я хотела, чтобы он кончил именно так — в мой рот, чувствуя, как я беру всё до последней капли.

Он кончил. Горячо, густо, толчками. Сначала ударило в нёбо — тёплое, живое, солоноватое, с лёгкой сладостью и горчинкой. Я сглотнула, не задумываясь, и в тот же миг следующая струя легла на язык, обтекла его, заполнила рот. Потом ещё одна — глубже, в горло, и я почувствовала, как она скользит вниз, тёплая, почти горячая. Он кончал долго, содрогаясь, и я принимала всё, не отстраняясь, не морщась. Продолжала облизывать головку, собирая остатки, проводила языком по уздечке, по краю, где чувствительнее всего. Он вздрагивал при каждом прикосновении, его член пульсировал, уже мягче, но всё ещё живой.

"That's my last Duchess painted on the wall" — он перепутал Шекспира с Браунингом и замолчал, тяжело дыша.

Когда он затих и обмяк, я медленно выпрямилась, вытерла губы ладонью. Во рту оставался привкус — солоноватый, с металлическим оттенком, уже знакомый, почти привычный. Я облизала губы, встретилась с его взглядом. Он смотрел на меня с удивлением, с благодарностью, с чем-то ещё, чему я не дала названия.

— Хороший урок, — прошептала я.

— Откуда ты... — начал он хрипло, но я перебила:

— Неважно.

Я улыбнулась и откинулась на подушки, чувствуя, как внутри разливается странное, почти тёплое удовлетворение. Не от того, что он кончил. А от того, что я сделала это сама. Без подсказок. Без его рук. Просто мои губы, мой язык, моя воля. Я справилась.

Он смотрел на меня — с обожанием и страхом. Я взяла его за руку, помогла застёгивать джинсы. Мы встали и пошли к дому. Внутри у меня всё пело от удовлетворения. Мишель может болтать по телефону сколько угодно. Он был моим. В этот момент — только моим.

Он застегнул джинсы, дрожа. Я взяла его за руку, и мы пошли в дом.

***

За ужином в большой столовой сидели втроём: я, Мишель и Дмитрий. Пьер бесшумно подавал еду — пасту с креветками в нежном сливочном соусе, посыпанную пармезаном. Потом кофе — ароматный, крепкий, с пенкой. Горели свечи в серебряных подсвечниках, их язычки дрожали от сквозняка. За окном темнело, сад погружался в сумерки, и только кусты жасмина белели в сгущающейся синеве. Воздух в столовой был тяжёлым от запаха духов Мишель — сладких, приторных, с ноткой ванили — и его одеколона, цитрусового, свежего. Я чувствовала себя между ними как натянутая струна.

Мишель сидела напротив меня, Дима — между нами. Она была в красном жакете, расстёгнутом на две пуговицы, так что виднелась глубокая ложбинка между грудями. Её волосы, собранные в высокий хвост, открывали длинную шею с тонкой золотой цепочкой. Она улыбалась — той своей кошачьей, вкрадчивой улыбкой. А я знала, что под столом она уже сняла туфлю.

Я чувствовала на себе её взгляд: она сверлила меня, потом переводила на Дмитрия, и в её глазах горело что-то хищное. Он сидел, сжимая вилку, и я видела, как он краснеет, как его кадык ходит вверх-вниз, как он старается не смотреть на неё, но не может. Его нога под столом дёргалась. Я знала, что она там делает. Я опустила взгляд — и увидела её ступню в красной туфельке, которая медленно, как змея, ползла по его штанине. Касалась колена. Поднималась выше. К бедру. Он замер, чуть не поперхнулся, но сделал вид, что ничего не происходит.

Во мне вскипела такая злость, что потемнело в глазах. Она не унимается. Даже после того, как я переспала с ним, даже после минета в беседке, после того, как он кончил мне в рот, и я проглотила — она лезет. Она хочет его отнять. Как всё остальное.

Я сжала вилку так, что пальцы побелели. Дыхание перехватило.

Я сама протянула руку под стол. Мои пальцы скользнули по его бедру, нащупали ширинку — и наткнулись на её ладонь. Она уже была там. Её пальцы лежали на его члене через ткань джинсов. Наши пальцы встретились. Секунда — и я отдёрнула руку, как от огня. Меня словно обожгло. Во рту появился привкус горечи, в голове зашумело. Я вскочила из-за стола, опрокинув стул. Звякнули бокалы. Дима поднял на меня испуганные глаза.

Я выбежала в холл. Ноги дрожали, в ушах шумело. Я остановилась у окна, упёрлась лбом в холодное стекло. Злость душила меня — не от ревности, а от того, что Мишель даже не скрывает своей охоты. Слёзы подступили — горячие, злые. Я не плакала, я давила их.

Я смотрела на своё отражение в стекле и вдруг успокоилась. В конце концов, этот репетитор — всего лишь репетитор. Мишель может вешаться на него сколько хочет. У меня свои планы, и они не связаны с тем, чтобы бегать за мальчиками, которых она не поделила.

Я глубоко вздохнула, поправила волосы и пошла наверх. Всё равно через месяц я уезжаю в Англию. А Мишель останется здесь со своим Пьером, со своим фальшивым флиртом и с этими глупыми играми.

Но внутри всё плакало. От бессилия. От того, что я не могу просто плюнуть и уйти. Потому что я и сама хотела его. И ревность жгла изнутри.

Через минуту за моей спиной послышались шаги. Я не обернулась. Тонкие пальцы легли на моё плечо.

— Не дуйся, — сказала Мишель почти ласково, с той интонацией, которую она использовала для капризных детей.

Я дёрнула плечом, не оборачиваясь.

— Оставь меня.

— Инесса, — она подошла ближе, встала рядом, взяла мою руку. Её ладонь была тёплой, сухой. — Я тебя понимаю. Но поверь, вместе веселее. Мы с тобой поделим, а он будет счастлив. Втроём — это не стыдно, это весело. Ты же не маленькая.

Я повернула голову, посмотрела на неё. Её глаза блестели в свете ночника, зрачки расширены. Она улыбалась — без насмешки, почти искренне. Она думала, что открывает мне Америку. Что я сейчас застесняюсь, засомневаюсь, покраснею. Но внутри меня уже всё давно было пройдено. Пятницы с Ильей и Леной, его член в анусе, двойное проникновение, сперма на лице. Мишель понятия не имела, с кем имеет дело. Её «вместе веселее» звучало как совет новичку от любителя. Я чуть не усмехнулась ей в лицо.

Но я промолчала. Не стала спорить. Только посмотрела на неё с лёгкой иронией.

— Ты сама с ним спала, я знаю, — добавила она тихо, наклонившись к моему уху.

Её дыхание касалось моей щеки, пахло кофе и вином. Я выдержала паузу, потом медленно кивнула. В моей голове уже созрело решение: пусть считает, что ведёт. Пусть думает, что учит меня жизни. А я просто развлекусь. И покажу ей, что такое настоящий секс втроём — на её же муже, под носом у её любовника-негра. Это будет забавно.

— Хорошо, — сказала я спокойно. — Идём. Только не жалуйся потом, что я слишком хороша.

Она усмехнулась, не поняв подвоха. Взяла меня за руку и повела обратно в гостиную. Я шла за ней, чувствуя, как внутри разгорается холодное, уверенное возбуждение. Впереди была игра. И я знала, что выиграю.

Дима сидел на большом кожаном диване в гостиной. Он смотрел в пол, плечи опущены, руки безвольно лежали на коленях. Он переживал. Я видела это по его лицу: растерянность, страх, что-то ещё — может быть, стыд. Он не знал, что будет дальше, не знал, куда мы его вовлекаем. И от этого мне стало его почти жалко. Но жалость быстро прошла.

Мишель подошла к нему первой. Она села рядом, положила руку на его плечо, провела пальцами по щеке.

— Не бойся, — прошептала она. — Никто тебя не съест.

Он поднял на неё глаза — и в них была благодарность. Эта стерва умела включать нежность, когда нужно. Я скрестила руки на груди и смотрела.

Она начала целовать его — сначала в уголки губ, потом в шею, в ключицу. Он расслабился, выдохнул. Она расстегнула пуговицы его рубашки одну за другой, медленно, почти торжественно. Потом провела ладонями по его груди, спустилась к животу, расстегнула джинсы. Он закрыл глаза.

Мишель сползла на пол, встала на колени между его ног. Я стояла в стороне, глядя, как она берёт его член в рот. Как её голова ритмично двигается, как его пальцы сжимают подлокотники дивана. Внутри всё кипело — ревность, злость, и вдруг я поняла, что не отдам ей его. Я тоже хочу. Сейчас.

Я шагнула вперёд.

Мишель подняла голову, улыбнулась. Она ждала этого. Дима открыл глаза, посмотрел на меня — и в них мелькнул страх, но и желание тоже. Я подошла, встала на колени справа от Мишель. Она взяла меня за руку, сжала пальцы.

— Вот так-то лучше, — прошептала она.

Я наклонилась к его члену — мокрому от её слюны, горячему, пульсирующему, с розовой головкой, на которой блестела капелька влаги. Я провела языком по уздечке, потом обхватила губами и втянула головку в рот. Дима застонал, откинув голову на спинку дивана. Его пальцы вцепились в подлокотники, костяшки побелели.

Мишель не отставала. Её губы и язык скользили по его яйцам — она брала их в рот по очереди, нежно посасывала, перекатывала языком. Потом поднималась выше, облизывала ствол снизу вверх, до самого моего рта. Мы двигались в одном ритме, словно давно репетировали этот танец. Наши языки встречались на его коже, сплетались, дразнили друг друга. Её пальцы переплетались с моими на его бёдрах. Я забыла про обиду, про ревность. Только чувствовала его жар, его пульс под языком, его сбитое дыхание. И вкус — солоноватый, с лёгкой горчинкой и едва уловимым привкусом её духов.

Мы менялись: то я брала член глубже, почти до горла, то она. Я облизывала головку, обводила языком самый чувствительный край, она — ствол, проходилась по венам, собирала слюну. Наши языки снова встречались, и в эти секунды я переставала понимать, где её рот, а где мой. Её запах — цветочный, сладковатый — смешивался с его запахом и моим. Это было безумно, грязно, возбуждающе — и в этой грязи была своя, почти болезненная сладость.

Я чувствовала, как его член пульсирует у меня во рту, как он напряжён. Он сжимал зубы, вцепившись в подлокотники, но не торопился, не насаживался — был сдержан. Я знала почему: час назад, в беседке, я уже взяла его в рот, и теперь он не так остро нуждался в разрядке. От этого его возбуждение было глубже, медленнее, и я могла не спешить, растягивать удовольствие.

Мы не торопились. Наслаждались сами, растягивали этот миг, дразнили его. Мишель шепнула мне в ухо: «Не торопись. Пусть помучается». Я усмехнулась, замедлила ритм, стала ласкать его языком едва-едва, не вбирая глубоко. Он простонал, выгнулся, попытался сам насадиться — но я придержала его за бёдра, не давая двигаться.

Мы с Мишель всё ещё стояли на коленях перед Димой, когда она вдруг выпрямилась.

— Хватит игрушек, — сказала она хрипло, и в её глазах зажёгся тот самый хищный огонь. — Пора за дело.

Она потянулась к пуговицам своего красного жакета. Расстегнула их медленно, не спеша, глядя на Диму. Жакет упал на пол. Она провела руками по плечам, стянула лифчик — он соскользнул, и её груди выпали из чашечек. Большие, тяжёлые, с тёмными сосками, они колыхнулись от этого движения.

Потом она взялась за молнию на юбке, спустила её, и красная ткань упала к ногам. Она осталась в одних тонких кружевных трусиках — почти прозрачных. Дима смотрел, раскрыв рот.

Я тоже смотрела. Она была нереальной — как кукла, как картинка из дорогого журнала. Узкая талия, плоский живот, никаких складок. Идеальные бёдра, плавно переходящие в длинные ноги. Она повернулась боком, и я увидела упругие ягодицы, круглые, как два персика. Она знала, на что смотреть, и не стеснялась.

Я скинула платье через голову, бросила на пол. Лифчик расстегнула следом — он упал на ковёр. Я осталась в одних трусиках: тонких, кружевных, белых. Мои соски затвердели, грудь подрагивала при каждом вдохе. Я стояла перед диваном, где сидел Дима, и чувствовала его взгляд на своём теле — на животе, на бёдрах, на кружеве, которое уже насквозь промокло.

Я подошла к дивану, села на край, чуть сдвинула ноги. Пальцами взялась за край своих трусиков — белых, мокрых от возбуждения — и медленно стянула их по бёдрам. Ткань скользила по коже, задержалась на коленях, потом упала на пол. Осталась совсем нагая. Я раздвинула ноги, показывая себя — моё лоно было гладким, выбритым, влажным. Дима сглотнул, его взгляд затуманился.

Мишель наконец, тоже сняла трусики — одним движением, без кокетства. Осталась голой, как и я. Две женщины, две разные красоты: она — пышная, с тяжёлой грудью и крутыми бёдрами; я — молодая, гибкая, с маленькой грудью и узкой талией. Дима переводил взгляд с одной на другую, и я видела, что ему нравились обе.

Я знала, что сейчас начнётся то, что Мишель задумала. Но она не знала, что я умею больше, чем она думает.

Она шагнула к дивану, оседлала Диму сверху. Мокрые складки раздвинулись, она вобрала его член целиком, задвигалась — быстро, глубоко, не стесняясь. Её груди подпрыгивали, волосы летели, она закусила губу, чтобы не кричать. Я стояла рядом, гладила его лицо, целовала шею, проводила пальцами по губам. Он смотрел на меня, и в его глазах была благодарность.

Потом Мишель слезла, тяжело дыша. Я села на её место — сверху, лицом к Диме. Мокрый член от Мишель блестел. Я опустилась — легко, скользко, до самого основания. Задвигалась сама, задавая ритм: сначала медленно, раскачивая бёдрами, потом быстрее, глубже. Мои груди подпрыгивали, я откинула голову, закрыла глаза. Мишель прижалась ко мне сзади, её груди вжались в мою спину, сжимала мою грудь, гладила живот, спускалась пальцами к клитору. Оргазм накатил волной — я кончила, сжимая член внутри, пульсируя вокруг него. Мишель чувствовала это, целовала мои плечи.

Мы поменялись снова. Мишель — сверху. Я — сзади, целовала её спину, её ягодицы, зарывалась лицом между её ног, лизала там, где её член Димы входил и выходил. Она кончила тихо, содрогаясь, упав на его грудь.

Вдруг тень заслонила свет.

Пьер стоял в дверях — голый, чёрный, огромный. Я уже видела его таким дважды: в ту ночь после моего дня рождения, когда заглянула в его комнату и увидела, как он трахает Мишель, и потом, когда показывала Диме — мы тогда смотрели на него из-за двери. В первый раз меня тошнило от этой картины, во второй — было любопытно. Но сейчас он стоял в двух шагах от меня, и от этого у меня перехватило дыхание. Не от страха — от неожиданности. Его кожа в тусклом свете ночника отливала синевой, мышцы перекатывались под ней при каждом движении. Но главное — член. Он стоял вертикально, толстый, длинный, с блестящей розоватой головкой, которая казалась неестественно большой на чёрном стволе. Он был уже влажный — то ли от смазки, то ли от возбуждения. Он не сказал ни слова, только смотрел на нас — на Мишель, на меня, на Диму.

Мишель не удивилась. Я заметила, как её глаза блеснули, как она медленно облизнула губы — не спеша, смакуя, будто пробовала что-то знакомое и давно желанное. Она повернулась к нему, встала на колени прямо на ковёр, не обращая внимания на жёсткий ворс. Её спина выгнулась, плечи расправились. Она взяла его член в рот — не медля, глубоко, сразу до половины. Её губы обхватили чёрную плоть, и она начала сосать — ритмично, жадно, с влажными, причмокивающими звуками, которые разносились по тихой комнате. Её руки гладили его яйца, сжимали основание, пальцы перебирали складки мошонки. Пьер зарычал — тихо, горлово, его голос вибрировал, и эта вибрация, казалось, передавалась всей комнате.

Дима замер. Я тоже замерла, глядя на этот спектакль. Во рту у меня пересохло, но между ног стало ещё влажнее — я чувствовала, как трусики промокают насквозь, как влага стекает по бедру. Меня не тошнило, не пугало — внутри разгоралось странное, пульсирующее любопытство. Я вдруг поймала себя на мысли, что мне не стыдно, что меня не коробит вид шофёра, трахающего мачеху. И что он видит меня голой, сидящей на члене мужчины, которого он привёз в этот дом.

Наоборот — это добавляло остроты, как будто мы все участвовали в чём-то общем, постыдном и прекрасном одновременно.

Пьер отстранил Мишель. Его рука легла ей на затылок, пальцы сжали волосы, и он мягко, но твёрдо отодвинул её голову. Член выскользнул из её рта с влажным звуком, блестящий, мокрый. Мишель выдохнула, облизала губы, не вставая с колен. Пьер помог ей встать, развернул, поставил раком на ковёр. Она покорно выгнула спину, раздвинула ягодицы, опустив голову на руки. Её поза была почтительной, готовой — как у животного, которое знает, что сейчас будет, и не сопротивляется.

Он достал из кармана брошенных на полу брюк тюбик с гелем — его собственный, приготовленный заранее. Открыл его, выдавил на пальцы прозрачную, прохладную жидкость. Я видела, как он нанёс гель на свой член — провёл рукой по всей длине, от основания до головки, потом ещё раз, не спеша. Потом его пальцы скользнули к её анусу. Он обвёл отверстие кругами, массируя, разминая, потом ввёл один палец — медленно, осторожно. Мишель вздохнула — не громко, но я услышала. Он подождал секунду, потом добавил второй палец. Растягивал, приучал. Мишель вздыхала, но не сопротивлялась. Её тело расслаблялось, подчиняясь.

Он убрал пальцы. Приставил головку члена к её анусу. Головка была тёмной, блестящей, смазанной. Мишель замерла, выдохнула — и он вошёл. Медленно, по сантиметру. Я видела, как её анус растягивается, принимая чёрную плоть, как кожа вокруг натягивается, розовеет, поддается. Она закричала — не от боли, а от удовольствия, низко и протяжно. Её тело напряглось, потом расслабилось, впуская его глубже.

Я смотрела на это, и внутри меня всё клокотало — но не отвращение, а странное, дикое возбуждение. Я чувствовала, как мой собственный пульс отзывается между ног, как там становится влажно, горячо, пульсирующе. Дима был внутри меня, его член по-прежнему твёрд, но он, кажется, забыл о себе, глядя на Пьера и Мишель. Его руки лежали на подлокотниках дивана, пальцы вцепились в ткань. Он дышал часто, поверхностно. Я слышала его дыхание, чувствовала его напряжение — и от этого внутри меня разгоралось ещё сильнее.

Пьер начал двигаться. Плавно, глубоко, не выходя до конца. Его бёдра ритмично ударялись о её ягодицы, влажные шлепки раздавались в такт. Мишель стонала, иногда вскрикивала, её пальцы впивались в ковёр. А я сидела, смотрела и чувствовала, как внутри меня всё сжимается и разжимается в такт его движениям, как влага течёт по бедру, как сердце колотится где-то в горле.

Это было неправильно. Это было грязно. И это было прекрасно. Я не знала, чего хочу больше — смотреть дальше или присоединиться. Но я точно знала, что не могу отвести взгляд.

Я прижалась грудью к его груди, обвила шею руками. Он был внутри меня — легко, скользко, я была мокрой от возбуждения. Я начала двигаться, не глядя на Мишель, но краем глаза видела, как её тело сотрясается от чёрного члена, как она стонет, как её груди колышутся в такт толчкам. Мои руки сжимали Диму, его член пульсировал во мне, я чувствовала, как он близок.

И вдруг меня накрыло странное спокойствие. Я посмотрела на Пьера, на его чёрное тело, на его член, который был в Мишель, и подумала: видит? Ну и пусть. Мне не стыдно. У каждого своя игра. Мишель развлекается с Пьером, я — с Димой. Ничего страшного.

Я посмотрела на Мишель, на её разгорячённое лицо, на её белое тело, пронзённое чёрным членом, и вдруг подумала: ну и пусть. У неё есть Пьер, чёрный любовник, который трахает её в анус каждый раз, когда отца нет дома. А теперь есть ещё и Дима. И у меня тоже. Он наш — и это даже забавно.

Я ускорилась. Мои бёдра задвигались быстрее, я сжимала его член мышцами, чувствуя, как внутри нарастает оргазм. Дима застонал, вцепившись в мои ягодицы. Я кончила первой — долго, пульсируя вокруг него, сжимая его, выжимая. Он кончил следом, изливаясь в меня горячими толчками. Я упала на его грудь, чувствуя, как его сердце бьётся под моей щекой.

Мишель и Пьер продолжали своё дело рядом. Я слышала её стоны — негромкие, прерывистые, срывающиеся на всхлип. И его низкое, горловое рычание, которое, казалось, вибрировало в полу. Но мне было всё равно. Я повернула голову, посмотрела на неё через плечо — на её лицо, раскрасневшееся, с приоткрытым ртом, с закрытыми глазами. Она была где-то далеко, внутри себя, в этом ритме.

Потом она открыла глаза и посмотрела на меня. В её взгляде мелькнуло удивление — может, от того, что я не отвожу глаз, а смотрю прямо. Я улыбнулась ей одними губами, не разжимая рта. Ничего не сказала. Она отвела взгляд, вцепившись пальцами в ковёр. Пьер усилил темп, и она закричала снова — глухо, отчаянно, вжимаясь лицом в ворс.

А я сидела на Диме сверху. Его член был во мне — твёрдый, горячий, пульсировал в такт моему дыханию. Я чувствовала его внутри, каждое биение, каждое лёгкое движение, когда он чуть приподнимал бёдра, но я не давала ему ускориться — придерживала ладонями его грудь. Медленно, очень медленно, я поднималась и опускалась, почти не двигаясь, только покачиваясь, дразня. Мои соски затвердели, грудь налилась, волосы прилипли к щекам.

Я смотрела на Мишель, на Пьера, на их сплетённые тела, на чёрный член, входящий в её белый анус. И внутри меня всё кипело — не отвращение, не ревность, а странное, тёплое, почти ленивое возбуждение. Я вдруг поймала себя на мысли, что мне не стыдно. Не стыдно, что они видят меня голой, не стыдно, что я здесь, с Димой, пока она там, с Пьером. Мы все здесь. Все голые. Все делаем одно и то же. И в этом было что-то правильное, почти успокаивающее.

Я уже хотела закрыть глаза, провалиться в это тягучее, почти невесомое состояние — ни мыслей, ни тревог, только его член во мне, только наши дыхания, смешанные со стонами Мишель. Но вдруг, неожиданно, я почувствовала прикосновение к своему анусу.

Что-то прохладное, скользкое коснулось самого чувствительного места. Сначала я подумала — палец. Но нет. Больше. И влажное. Гель. Определённо гель — тот самый, с запахом ничего, только скользкая прохлада, которая обжигала холодом на разгорячённой коже. Я замерла, даже перестала дышать. Дима подо мной напрягся — он тоже почувствовал что-то, или просто заметил, как я замерла. Я не обернулась. Я уже знала, кто это. Не мог быть никто другой.

Я повернула голову и увидела Пьера. Он стоял на коленях сзади, наклонившись надо мной. Мишель лежала в стороне, тяжело дыша, смотрела на нас. Пьер держал свой член рукой у основания — в презервативе, — и пристраивал его к моей задней дырочке. Головка блестела — то ли от её слюны, то ли от геля, то ли от моей влаги. Я не успела понять.

— Ой, нет... нет! — воскликнула я громко, дёрнувшись.

Но он не отстранился. Его рука легла на мою поясницу, прижимая к Диме, не давая уползти. Головка упёрлась в тугое колечко ануса. Я сжалась, напряглась, но он нажал — мягко, но настойчиво. И член вошёл. Сразу на пару сантиметров, скользко, горячо, до лёгкого пощипывания.

Я вскрикнула — не от боли, от неожиданности. Дима внутри меня — спереди — тоже почувствовал это, его член дёрнулся. Пьер замер на секунду, давая привыкнуть. Я дышала часто, поверхностно, вцепившись в плечи Димы.

— Расслабься, — прошептал Пьер. Впервые за вечер я услышала его голос. Низкий, спокойный, почти ласковый.

Я выдохнула, расслабила мышцы. И он вошёл глубже. Теперь я была полна — с двух сторон. Член Димы спереди, член Пьера сзади. Двойное проникновение. Я чувствовала их обоих внутри, их пульсацию, их тепло. Казалось, они касаются друг друга через тонкую стенку.

Я заплакала — не от боли, от избытка ощущений. Слёзы текли по щекам, и Дима слизывал их, целуя мои веки. Пьер начал двигаться — медленно, плавно. Дима подстроился под его ритм. Теперь они входили в меня по очереди: один вперёд — другой назад, и наоборот. Моё тело качалось между ними, как маятник.

Я кончила. Не так, как обычно — не волной, не толчками, не коротким спазмом. Это был взрыв, который разорвал меня изнутри, выключил сознание, стёр все мысли, все чувства, кроме одного — пульсации. Где-то там, глубоко, где два члена двигались навстречу друг другу, где их головки почти касались через тонкую перегородку, где моё тело стало просто сосудом для их удовольствия. Я потеряла время. Я потеряла себя. Я провалилась в чёрную, тёплую, вязкую пустоту, где не было ни верха, ни низа, ни прошлого, ни будущего. Нирвана. Пустота. Блаженство.

Не знаю, сколько это длилось — секунды, минуты, вечность. Я очнулась от тепла. Не от света — веки были тяжелы, закрыты. Тепло лилось на лицо — сначала на лоб, потом на щёки, на губы. Горячие, густые капли. Я подумала — дождь? Но в доме не было дождя. Капли падали ритмично, одна за другой, и становились всё чаще. Потом струя — толчками, с перерывами. Я не сразу поняла, что это.

Открыла глаза. Ресницы слиплись, перед глазами плыло. Я моргнула, протёрла веки тыльной стороной ладони — и увидела.

Я лежала на диване. На спине, руки раскинуты, ноги раздвинуты. Кожа подо мной была влажной — от пота, от геля, от моих соков. Обивка дивана прилипла к спине. Надо мной, нависая, стояли на коленях трое

Слева — Пьер. Чёрный, огромный, блестящий от пота. Он стоял на ногах у дивана, широко расставив ноги, член торчал вперёд, направленный на моё лицо. Член уже не стоял колом, как в тот миг, когда он входил в меня, — он обмяк, но всё ещё был большим, влажным, с блестящей головкой. Из него медленно, тягуче вытекала сперма — не струями, а каплями, которые падали на мои щёки, на подбородок, на шею. Пьер смотрел на меня сверху вниз — спокойно, без эмоций.

Справа — Дима. Бледный, дрожащий, тоже на ногах. Его член был красным, набухшим, ещё твёрдым. Из него тоже сочилась сперма — более жидкая, светлая, почти прозрачная. Капли падали на мою грудь, на ключицу. Дима смотрел на меня с ужасом и обожанием, его руки дрожали, он кусал губы.

А надо мной, на диване, на коленях сидела Мишель. Она забралась ко мне за голову, широко раздвинув бёдра по обе стороны от моего лица. Её лоно нависало надо мной, но я не смотрела туда — я смотрела на её руки. Она держала в каждой руке по члену — правой Пьера, левой Димы. Её пальцы обхватывали стволы у основания и медленно, ритмично, сдаивающе двигались вниз, выжимая остатки семени. Она делала это спокойно, сосредоточенно. Её лицо было расслабленным, почти отрешённым. Она смотрела на члены мужников, на то, как из них вытекает сперма, на то, как она попадает на моё лицо.

Я лежала не двигаясь. Мои руки безвольно лежали вдоль тела, ноги были раздвинуты, и я чувствовала, как из меня всё ещё вытекает — гель, мои соки. Запах стоял густой, терпкий, смешанный из трёх тел, из трёх запахов возбуждения. Пахло моим потом, его одеколоном, её духами. Я дышала этим запахом, открыв рот, и чувствовала, как капли спермы попадают на язык — солоноватые, чуть горьковатые, тёплые.

Сперма Пьера была гуще, темнее, пахла сильнее — острее, мужчине. Сперма Димы была жиже, светлее, почти без запаха. Они смешивались на моём лице, стекали по щекам, затекали в уголки губ, капали на шею, на грудь, в ложбинку между грудями. Я не вытиралась. Я просто лежала, глядя в потолок, в котором отражались их тени — три тени, три человека, три тела, которые только что использовали меня, но не как вещь — как нечто общее, как центр их удовольствия.

Мишель продолжала сдаивать. Её пальцы двигались ритмично, без спешки. Из Пьера уже почти ничего не шло — только редкие капли. Она сжала его член у основания, провела пальцами по всей длине, собирая последнее, и выдавила мне на подбородок. Пьер вздохнул, отошёл назад, вытер лоб. Мишель отпустила его член, взялась за Диму двумя руками — сдаивала его быстрее, жёстче. Дима застонал, выгнулся, и из него вылилась последняя струя — прямо мне на нос, на губы. Я облизала их.

Мишель посмотрела на меня сверху вниз. Её лицо было красивым в этом полумраке — без косметики, уставшее, но довольное. Она улыбнулась уголком губ.

Потом Пьер отошёл от дивана. Потянулся, хрустнув позвоночником. Мишель слезла с дивана, поправила волосы. Пьер подал ей руку, она взяла, встала на ноги. Они ушли — вместе, не попрощавшись, не оглянувшись. Дверь за ними закрылась тихо.

Я осталась на диване с Димой. Он сидел рядом, тяжело дыша, и смотрел на меня. Его лицо было растерянным, испуганным, счастливым — всё сразу. Он протянул руку, провёл пальцами по моей щеке, собирая сперму, поднёс пальцы к губам, облизал. В его глазах был немой вопрос. Хрипло выдохнул, но слов не было.

Я повернула к нему лицо, залитое спермой, и улыбнулась. Я думала не о нём — о себе. О том, как ещё совсем недавно я брезговала даже смотреть на Пьера, говорила про негров: «С ними как с обезьяной». А сейчас на моём лице смешалась сперма белого парня и чёрного мужчины, и я не чувствовала ничего, кроме усталой удовлетворённости. Я приняла их обоих — в рот, в анус. И не умерла. Не закричала от отвращения. Наоборот — испытала оргазм, какой не снился мне ни с кем до этого.

«Сегодня, — подумала я, — мой уровень толерантности подскочил до небес. Спасибо, Мишель, что ты такая шлюха. Спасибо, Пьер, что ты такой огромный. Спасибо, Дима, что ты такой растерянный».

Я не сказала этого вслух. Только уткнулась носом в его плечо, чувствуя, как сперма на моём лице пахнет им, им, всеми тремя. И поняла — обратного пути нет. Я больше никогда не буду брезговать. Не смогу.

Я подумала, что завтра позвоню Лене и расскажу ей всё. Смачно, с подробностями. А потом мы встретимся с Ильёй, и я попрошу его привести кого-нибудь ещё. Может быть, тоже негра. Чтобы закрепить результат.

Но это будет потом. А сейчас, залитая спермой, и чувствовала себя свободной. Как никогда.

Продолжение следует

Александр Пронин

2026

284   201   +10 [1]