– Ты возбуждена, дочка? – Таня вообще перестала понимать происходящее.

Машка кивнула.

– Ты соображаешь, что происходит, что мы делаем?

Теперь Машка отрицательно покачала головой. Они смотрели друг на друга, рука дочери продолжала стискивать грудь Тани, грудь целиком, сосок, один, потом другой. Таня издала лёгкий стон.

– Надо прекратить, Маш.

И Машка отдернула руку. Наклонила лицо, смотрела исподлобья, смотрела виновато. «Как в детстве», вспомнилось Тане. Так же насупилась, сжала губы, вот-вот то ли заплачет, то ли огрызнется. Лисёнок.

– Я тебе чё, плохо делаю?

– Нет, нет, все хорошо, Машунь, – Таня потёрла грудь после Машкиный щипков. – Ты делаешь все хорошо, только... нам с тобой этого делать не надо, ни тебе, ни мне.

– Извини, ма. Может тогда... отдельно?

– Что отдельно?

– Ну, каждая сама. Ты же тоже уже завелась, я ж вижу

«Да что ж за день сегодня такой!» и Таня чуть заметно кивнула. Машка сразу же переменилась, голос звучал чуть суетливо.

– Тебе где удобней? На кровати?

Таня снова кивнула.

– Иди тогда туда, – Машка кивнула на ещё неприбранную постель. – Иди.

Она подтолкнула Таню. Та будто завороженная пошла, села на неприбранную с ночи постель, до неё постепенно стало доходить – зачем она тут. Машка повернулась в кресле – они оказались лицом к лицу, смотрели друг на друга.

– Ну, что, ма? Давай... Это ж, ничего такого, просто, чтоб легче. А?

И начала первая. Таня смотрела на неё – не узнавала и любовалась. Увидела – уже взрослая совсем, уже девушка, и руки – женственные, такие, как художники рисуют, с длинными тонкими пальцами, такими движениями волнистыми... Таня, не отрывая взгляд от дочери, тоже начала.

***

Но легче не стало. Наоборот, то, что казалось волнующей свободой обернулось стыдом, неловкостью и ещё большей тоской и накатывающей слабостью. Теперь не хотелось видеть не только никого чужого, но и Машку. Она как-то отдалилась, стала холодной. Родной, теплый ребенок ушел, а вместо него никто к Тане не пришел.

«Дура. Набитая идиотка. Что ты наделала», корила она себя. Страшное одиночество леденило душу в следующие дни, а больше – в ночи.

От отчаяния среди ночи почти силой влила в себя полбутылки коньяка. Легко и приятно стало на первые четверть часа, может чуть дольше, но уже под утро организм, не привыкший к таким дозам отравы, выдал Тане все сполна: рвоту, диарею, боль в желудке, колышущийся мир, головную боль и непередаваемое состояние гадкости, ничтожности и никчемности. Её душа словно отделилась от неё самой и глядела на всё происходящее со стороны – как на кухне в первых рассветных сумерках мается полуголая женщина, смешивает слёзы со «Смектой», как сонная дочка тихо обнимает её, прибирает следы несчастья вокруг, уводит её в постель, укрывает одеялом и поёт ей колыбельную, поглаживая руку, выпростанную из-под одеяла, и утирая мокрым полотенцем высохшие слёзы с любимого лица.

– Прости, Маш, я... – так говорила Таня.

А та обнимала её и отвечала:

– Мамуля, всё пройдёт. Тебе надо переключить свою фиксацию, развеяться, сечёшь? Давай ты на недельку сгоняешь куда-нибудь, где море и единороги. Давай.

Таня заснула под её причитания. А когда пришла в себя, Машка была дома («Ма, сегодня воскресенья»), Таня посмотрела на дочку:

– Ты совсем выросла, Машка, стала такой...

– Какой? Занудой, как ты?

– Нет.

Помолчала, смотрела, как Машка что-то рисует за её столом.

– Что ты мне вчера говорила? Про море и единорога.

Машка только фыркнула.

– А! Да! Давай Турцию. Я пас. У меня экзы на носу. А ты, может, найдешь себе кого-нибудь, замутить. И все такое, а тебе свитчануть – самое оно.

– ??

– Переключиться, ма!

И никто, кроме дочки и «Победы» не знали, что через два дня Таня сидела в кресле самолёта и впервые за несколько недель улыбалась щедрому солнцу, слепившему её через иллюминатор. На полке взаперти лежал рюкзачок с парой купальников, платьев и всей нужной мелочовкой. Нет, ноутбук брать не стала. Ни к чему. Не нужно себя ранить постоянным напоминанием.

Последнее сообщение, которое она отправила Машке: «Позвони бабушке, я не хочу. Скажи ты, пожалуйста», на что тут же получила смайл «ОК» и следом «Веди себя плохо!» с целым рядом смешных мордашек. Таня улыбнулась, выключила телефон, решила, что дочь права, надо вести себя «плохо», и снова улыбнулась.

Продолжение следует